Не говори мне «Nein»

Кровать в квартире немки, как это обычно принято у одиноких, но при этом дальновидных женщин, была двухспальной. Однако от других кроватей её отличала характерная деталь, вернее — механизм, который мог сыграть злую шутку с ни о чём не подозревающей Таней. Впрочем, судьба, видимо в награду за то, что она, в отличие от Марии, не слишком жестоко издевалась над водителем — временно уберегла её от неприятной участи. Насколько временно — неизвестно даже самой судьбе, поскольку то, что происходило в этой квартире в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое апреля, могло поставить под сомнение все существующие законы Вселенной и человеческой морали. В частности те, что говорили о какой-либо гуманности по отношению к людям, к своему несчастью принявшим злополучный заказ, обрекая себя на непредвиденное завершение карьеры таксиста после травмирующей поездки. Кстати о поездках, точнее — о путешествиях: загранпаспорт Тани, прямо сейчас находящийся в очень уязвимом положении, несмотря на неодушевлённость и неспособность думать, переживает за своё будущее больше, чем все трое в этой комнате. Трое — не потому, что Мария оказалась многозадачной и способной уделять время нескольким Frauen одновременно, и даже не потому, что под страхом смерти решила приступить к осуществлению мечты о гареме русских жён. Дело в кошке, имеющей равные со своей владелицей права на квартиру, по причине того, что бывает здесь чаще, чем мамаша, приезжающая домой за редким исключением в перерывах между «die geilste Party überhaupt» и «ach nein, doch diese hier ist die geilste». Эсмеральда, названная в честь прошлой кошки, за неумением выдвинуть список имён по просьбе Марии, сейчас сидит на подоконнике и довольно облизывается, глядя на пол, где её хозяйка занимается чем-то удивительно похожим. — Deine Haut schmeckt salzig. Мария наваливается сверху — так, что махровое полотенце, накинутое на неё в шутку со словами «до свадьбы ни-ни», сейчас выглядит как одеяло, украденное из дома Дюймовочки и готовое прикрыть либо ноги, либо спину, либо лица, истекающие потом от неравного боя, случившегося в коридоре по поводу того, в какую комнату они пойдут — с красной дверью и белой ручкой, или белой дверью и красной ручкой; но всё одновременно — никогда. Таня, решив, что исчерпала весь запас школьной программы, и всё ещё игнорирующая слишком подозрительный монолог Чацкого, пытается разбавить тишину неуклюжей просьбой, криво слепленной на разных языках: — I was already sag’s schon… now du. Немка, не сразу сообразив, что от неё хотят, из-за sag’s schon удивительно созвучного с saug schon, уже встаёт, готовая идти к розовому шкафчику с нелепой обивкой, укромно стоящему в углу и безвкусно выбивающемуся из всего интерьера, но вовремя понимает, что именно Таня имела в виду. — Gut, ich werde reden, — соглашается, снова ложась сверху и дыша ей в лицо. — Aber zuerst hol deine Handtasche für mich. — Чё? — Bag, okay? — Ты хочешь обзор «что в моей сумочке»? Такое обычно снимают на камеру, а сейчас… На слове «камера» глаза у Марии округляются, словно сами готовы запечатлеть всё, что будет происходить, и оттого пытаются уговорить их обладательницу продлить дедлайн любовных похождений хотя бы на полчаса, пожертвовав утренней маской из огурцов, миссия которой — сделать вид, что Мария не знала сна лишь на протяжении двух суток безудержного веселья, а не трёх. Таня, в голову которой прокрадывается лёгкая догадка, сразу отрезает: — Nein, мне такого добра не надо! После чего спешно поднимается, выбираясь из под немки, которая не способствует её освобождению, хотя сама попросила о странной услуге. Вместо этого она продолжает нависать над полом, разглядывая отметины воды, натёкшие с мокрых лопаток, будто этой минутной планкой старается вернуть всю растраченную в «припудривании носика» и «Saufereien» жизнеспособность организма. Эсмеральда, чей покой потревожили отсутствием манер, заключающимся в выдёргивании ручки у неё из-под хвоста — агрессивно мяукает и перебирается под кровать, где можно наблюдать за зрелищем без «Soll sie doch wegschauen – warum starrt deine Katze so?» — На! — Таня швыряет сумку Марии, секунду назад обессиленно упавшей на живот из уверенной спортивной позиции. — Я смотрю, равновесие пошатнулось? Загранник, наспех вытащенный из внутреннего кармана, сначала открывшийся задом наперед, а потом и вовсе хрустнувший на сгибе, кряхтя в знак протеста против чужих рук, не знающих должного отношения к нему и не осознающих, что для Тани он — не просто документ, а «ебать, Лена, смотри, уже двадцать штампов набралось!», выводит Марию из себя, заставляя крикнуть: — Verdammtes Papier, ich bring dich gleich zum Zerreißen! Таня, помня о своём розовом пятне — не том, что на шее, а том, которое, оправдывая свой потенциал, уже начало покрываться волдырями, и делая выводы касательно того, что Мария не считает вред таким уж вредным, сразу предупреждает: — Если ты с ним что-то сделаешь — я выкину твою dranuyu cat. И вообще, что ты там хочешь найти? Мария и сама не знает, но пьяный мозг подсказывает, что отсутствие надписи «шпионка», которая, по её мнению, должна быть во всех загранпаспортах шпионов, разрешая им проходить в аэропорту вне очереди — приходит к умозаключению, что иметь дело с Таней безопасно. Поэтому всё тем же жеманным жестом приглашает её к продолжению любимого занятия, на которое у них, по предварительным расчётам, осталось пять часов. — Das, was ich erzähle, heißt ‚Marias Biografie, — говорит, бросая её паспорт в сторону, подобно косточке, за которой та должна побежать. Таня лишь закатывает глаза и отчего-то начинает красться, но быстро ускоряется после недовольного удара кулака о линолеум, задумываясь о том, почему так охотно ведётся на все капризы, но прерывая свой мыслительный процесс натыканием на коварную подножку, подстроенную с идеальным расчётом: так, чтобы наивная гостья упала точно рядом. На этот раз поза оказывается ещё более странной: немка даёт Тане лечь, после чего нависает сверху, даже не сгибая рук, оставляя между ними расстояние на порядок больше, чем в клубе, когда они стояли рядом, но ещё не знали, что станут соратницами в доведении людей до сумасшествия. — Дарлинг, я конечно извиняюсь, но бесконтактному сексу я пока что не обучена... — Она пытается притянуть Марию к себе, но та упирается: видимо, минутная планка была целенаправленной подготовкой к сопротивлению. — Может, сделаем всё, как у людей? — Verdien es. Sag den dritten Buchstaben meines Namens. Таня, игнорируя все слова кроме «говори» и «три», принимает сказанное как вызов посчитать: — Eins, zwei, drei… — решает переисполнить программу, показав свои знания, — vier… — Willst du mich etwa auf die Uhr setzen?! Таня видит замах, но предотвращает удар: перехватает ладонь, резко откидывая её в сторону, вновь руководствуясь советами старшего брата о том, как выжить в бандитском Петербурге. Немка, не выдержавшая такой акробатической импровизации, обрушивается на неё всем весом, встречая расширенные то ли от тусклого освещения, то ли от ярости зрачки, и до боли приевшееся: — Ты ёбнутая! Таня замахивается в ответ, желая отомстить за сцену в машине, но коленка её новоиспеченной спарринг-партнёрши находит верный угол, пользуясь излюбленной манипуляцией: хочешь, чтобы было приятно — не возникай; заставляя выгнуться навстречу с возгласом: — Ах ты сука, как не вовремя… И начать вжиматься сильнее, пытаясь получить свою порцию удовольствия, по поводу которой Мария, кажется, не особо заморачивается: просто делает то, что считает нужным для подкрепления противоречивого характера, попутно облизывая пальцы и вводя их без всякого предупреждения, даря иллюзию мнимой заботы, служащей прикрытием для желания уместно вставить уже отрепетированное в голове: — Du liegst jetzt unter mir, ganz zufrieden, weil ich dich gerade ficke, aber du weißt nicht, dass ich mit genau dieser Hand, die bis zum Handgelenk von dir nass ist, einen Menschen getötet habe. Таня слышит слово «getötet» и напрягается. — Учти, если ты меня сейчас убьёшь — я буду приходить к тебе во снах и читать монолог Катерины, хочешь? — Ich weiß nicht, wovon du gerade gesprochen hast, aber du hast dich innerlich so zusammengezogen, als ob du Angst hast, dass ich dich töte. Ach, dumme Шлюха. — Да меня не так зовут, дура! Язык выучи! Воспоминания о суровых русских шлюхах, благодаря голосу, из-за визга напомнившему Марии троюродную сестру, начинают медленно, но верно возвращаться к ней. Она переворачивает Таню на живот, прижимает лицом к полу, как будто собирается удерживать её в таком положении до приезда наряда полиции, обязанного арестовать ту за непозволительную издёвку. — И чё дальше? — усмехается, чувствуя рваное дыхание у себя над ухом. — У тебя нет члена, как ты собралась меня трахать? Улыбка сползает с лица со скоростью, пропорциональной той, с которой Мария тянется к сумке, успевшей сделать самостоятельный обзор на своё содержимое, особенно явно продемонстрировав новую матовую помаду, привлёкшую внимание за счёт своей формы и текстуры. Именно она становится объектом любопытства и началом коварного замысла, выбивающегося из планов на вечер, но идеально подходящего для полуночной мести, только теперь не за сломанный каблук, а за растоптанное чувство достоинства. — Не вздумай! — Пытается вывернуться, видя, как немка ловко выхватывает помаду, зачем-то рассматривая её на свету. — Ты конченая! — Und du bist eine шлюха. Obwohl ich mich gerade erinnert habe, was das bedeutet. Она снова орудует коленом, раздвигая ноги шире, тем самым готовясь к импровизированному перформансу. — Тебя ждёт сюрприз... — шепчет, будто не желает были услышанной, и улыбается, подкладывая руки себе под грудь, в попытке смягчить неприятный контакт с полом. — Не у одной тебя скелеты в шкафу… — Also, — возвращается к своей душещипательной истории, игнорируя заговорщечиский шёпот Тани. — Ich habe einen Menschen getötet, aber nicht im wörtlichen Sinn. Es war einfach ein unschuldiges Mädchen, das nach mir ins Bordell gegangen ist und sich mit ihrer Familie zerstritten hat. Помада, оказывающаяся слишком сильно зажата, начинает вибрировать, вызывая у Марии непроизвольное сокращение диафрагмы и рефлекторно брошенное: — Was zum Teufel? — Ну давай уже, — подбадривает, добровольно размазываясь по полу. — Куда делся твой боевой настрой? — Du denkst, ich wäre von Natur aus so kaputt, aber in Wirklichkeit bin ich zur Sonntagsschule gegangen, wo man mich zwang, allem zuzustimmen und ein braves Mädchen zu sein, — выпаливает, распластываясь на Тане всем телом: так, что той становится щекотно от вставших сосков, скользящих по спине. — Aber ich habe das von ganzem Herzen gehasst und zählte alle Tage, an denen ich gegen meinen Willen dort festgehalten wurde. Und weißt du, wie viele das waren? На этих словах она впивается в Танино плечо, выгибая её назад — к себе, делая сразу две невозможных вещи: оставляя кровавые полумесяцы от коротких, спиленных под ноль ногтей, и открывая в Тане удивительную способность к йоге. Затем продолжает, отвечая на собственный вопрос: — 1952. Ich schwor mir, insgesamt 1953 Partys zu besuchen, um das Gleichgewicht wiederherzustellen, und dann würde ich normal werden. Aber jetzt habe ich verstanden, dass ich nie normal sein werde. Рука дрожит, не справляясь с задачей удерживать чужое тело на весу, поэтому разжимает хватку, не заботясь о том, как приземлится её напарница. — Deshalb ficke ich jetzt irgendeine Frau auf meinem Fußboden, anstatt Geld zu verdienen und wie ein braver Mensch zur Arbeit zu gehen. Ich werde nie so sein. — Пальцы левой руки нащупывают кнопку на корпусе помады, которой самой смешно от того, как её называют. Жмут со всей силой, как будто снова пытаются открыть окно в душной машине. — Stattdessen werde ich weiterhin reichen Frauen für Geld lecken und das Geld anderen reichen Frauen ausgeben, die ich für Geld lecken werde, verstehst du? Таня уже ничего не понимает, она состоит из смешанных чувств — благодарности себе за то, что перепутала вибратор с помадой, когда собиралась в клуб; ненависти за то, что пол без подогрева, а влажные после душа волосы всё ещё капают на него, образовывая неприятную холодную лужу, от которой никуда не деться; и сожаления о том, что прогуливала немецкий с шестого по восьмой класс, лишая себя возможности понимать разгоряченную речь яростной немки. — Das ist der Kreislauf der Käuflichkeit in der Natur. Deshalb will ich nicht normal sein. Es gefällt mir, zu spüren, wie meine Katze mich vorwurfsvoll anschaut, während ich dich auf den Boden drücke und deine Beine auseinanderziehe. Das ist die einzige Tätigkeit, die meinem wahren Wesen entspricht… Kannst du dir vorstellen, wie hoffnungslos ich bin? Таня пытается приподняться на локтях, но получает пощёчину, из-за несподручного положения пришедшуюся на ухо, и выдавленное сквозь зубы: — Übrigens, diese Party ist die 1950ste. Es bleibt nicht mehr viel übrig. — Хуй знает чё за число ты сказала, но надеюсь, это не цена... — Du sollst wissen: Ich will dich. Und ich werde es sagen, weil es mir gefällt, wie du mich nachahmst. Ich will dich, — говорит, снова оттягивая за волосы, будто всё произошедшее в такси до жути понравилось ей и наровило быть повторённым. Таня, на секунду забываясь, что только что проиграла в игре, ведомой по чужим правилам — содрогается от удовольствия и почти благодарит немку за оргазм, сопровождаемый томными речами, но вовремя одумывается, меняя благодарность на произнесённое в бреду: — Ахуеть, Толстой never could.