Не говори мне «Nein»

Луна, эта наглая подсматривальщица, льёт свой серебристый яд через щели жалюзи, превращая комнату в сцену для теневого театра, где голые силуэты Тани и Марии сплетаются на кровати, как две змеи в брачном танце. Простыни, измятые и влажные, словно после бури в стакане джина, облепляют их тела, а воздух густой, пропитанный солью пота и сладостью их дыхания. Таня, с кудрями, разметавшимися по подушке как дикие лозы, лежит, чувствуя, что сердце стучит, будто пытается вырваться из клетки рёбер. Мария прижимается ближе, её рыжие пряди щекочут Танину шею, как перья забытого сна. Они целуются — не просто губами, а всем, что в них есть: жадностью, которая пожирает, языками, что дерутся за власть, слюной, что смешивается, как коктейль из похоти и неожиданной теплоты. Это длится вечность, или минуту, или час — время теряет смысл в этом вихре, где каждый вздох немки отдаётся в Таниной груди эхом, а её руки, обычно грубые, теперь обхватывают Таню с какой-то странной мягкостью, прижимаясь, будто ища укрытия в этой безумной ночи. Она зарывается лицом в чужую шею, её дыхание горячее, дрожащее, и на миг кажется, что эта немецкая фурия, вся из огня и команд, позволяет себе что-то хрупкое, почти уязвимое, как бабочка в ладонях. Таня тянет руку, пальцы дрожат, почти касаются рыжих прядей, чтобы провести по ним, разгладить, но вдруг замирает — сердце колотится, эта близость пугает, как пропасть под ногами. Вместо ласки она шлёпает Марию по бедру, звонко, с наигранной ухмылкой, чтобы разогнать эту дурацкую теплоту. — Эй, фрау, — хрипит Таня, её голос срывается на смех, который звучит фальшиво даже для неё, — где твои обещанные игры? Костюмы, плётки, весь этот твой немецкий цирк с переодеваниями? Мария отстраняется, её глаза вспыхивают — то ли обидой, то ли разочарованием, скрытым под маской стёба. Она садится, поправляя волосы с той грацией, что граничит с фарсом, и смотрит Тане в глаза, выговаривая чётко, без тени акцента: — Бесчувственность. — Слово висит в воздухе, как приговор, и Мария встаёт, её голое тело покачивается в лунном свете, как в грустном танце, где каждый шаг — насмешка над собой. Она идёт к двери, бросая через плечо: — Dir werden Kostüme und Peitschen reichen, meine Liebe! — Её голос эхом отдаётся в коридоре, полный двусмысленной ярости, а шаги удаляются, оставляя Таню одну. Таня разваливается на простынях, её тело ещё гудит от их поцелуя, кожа помнит прикосновения, а в голове крутится лёгкое злорадство — эта немка, с её идеальной фигурой и манерами, скоро сломается под напором реальности. Она ухмыляется, потягиваясь, как кошка после удачной охоты, чувствуя, что тепло в груди смешивается с холодком одиночества. Но тут экран телефона Марии, валяющегося на подлокотнике кресла, мигает — сообщение. Таня, не особо задумываясь, тянется и смотрит. От кого: Люба🍩 Мама с отчимом хотят на майских к тебе Таня хмыкает, её воображение рисует Марию, задыхающуюся от шашлычного дыма, с куском мяса в руках, пока русская родня орёт тосты, и эта картина смешит её до икоты — идеальная фрау, портящая фигуру под напором майских праздников. Но потом взгляд цепляется за интерфейс телефона — он на русском, чистом, без единой ошибки, как будто Мария не просто знает язык, а дышит им. Танин мозг коротит, как старый тостер с вилкой внутри: челюсть отвисает, глаза округляются, она моргает, пытаясь осознать, что это значит. Мария, эта немецкая стерва, которая коверкала слова и просила русские термины, как фетиш, — она знает русский? Идеально? Таня сидит, будто все лимиты на активность и предприимчивость сбросились, сердце колотится, пальцы ног сводит судорогой, а в голове — вихрь из «Блять, она хоть в чём-то не соврала?» и «Я же ей про князя Андрея читала, какой позор…» Эти мысли жгут, как сигарета на коже, потушенная об её руку в такси, и Таня чувствует себя идиоткой, пойманной в ловушку собственной похоти. Из коридора доносится голос Марии, двусмысленный, пропитанный то ли насмешкой, то ли обещанием: — Ich verstehe alles, meine Liebe… Du willst mehr Leidenschaft — so bekommst du.