Дочь

Голова Гермионы раскалывается на части, словно по черепу изнутри бьют тяжёлым молотом. Сознание возвращается вязкими, болезненными толчками, а вместе с ним приходят и воспоминания. В прошлый раз приходить в себя было намного легче. Возможно потому, что дементор тогда начал высасывать из неё жизнь, пока она была в глубоком обмороке, и разум просто не успел зафиксировать этот переход. Она испускает тяжёлый вздох и тут же чувствует, как её ладонь кто-то судорожно сжимает маленькими, горячими пальцами. Голос дочери, доносящийся словно сквозь толщу ледяной воды, заставляет Гермиону подавиться воздухом и зайтись в сухом, надсадном кашле. — Лира… — хрипит она, с колоссальным трудом разлепляя веки. В беспросветной темноте камеры, где всё вокруг плывёт и двоится, взволнованное, заплаканное лицо её девочки сияет, словно единственный яркий луч в преисподней. Гермиона на миг задыхается от острого, болезненного счастья. Секундное облегчение железным обручем сковывает грудную клетку, не давая вздохнуть. Она вновь прикрывает глаза, боясь, что морок исчезнет, но когда с трудом открывает их снова — дочь всё ещё здесь. Она не мираж, не предсмертное видение, порождённое холодом дементора. — Боже мой, ты здесь… — выдыхает Гермиона, и в этом шёпоте слышится вся её любовь. — Угу, — шмыгая носом, отзывается девочка, вцепляясь в мамину руку ещё крепче. Гермиона не знает, откуда в её измождённом теле берутся силы. Не знает, какая внутренняя энергия заставляет потяжелевшие, словно налитые свинцом мышцы подчиниться. Она просто приподнимается на локтях и рывком притягивает Лиру к себе, наплевав на ломоту в костях и головокружение. Вдыхая родной запах она на долю секунды позволяет себе просто существовать в этом объятии. — Боже мой, — шепчет она вновь, чуть отстраняясь и дрожащими пальцами заглядывая в родные карие глаза, наполненные крупными слезами. Её маленькая воинственная валькирия плакала крайне редко. Гермиона всегда старалась воспитать в ней стойкость. И всегда от каждой такой слезинки сердце матери разрывалось на части. Сейчас же вид дочери, даже плачущей, вызывает лишь мимолётную, безумную радость от самого факта её присутствия. Пока ужас не начинает медленно подкатываться обратно, оседая липкой тревогой в сердце и горьким комом в горле. — Ты в порядке? — Гермиона лихорадочно ощупывает плечи и руки дочери, ища следы насилия. — Они ничего тебе не сделали? Лира, отвечай! — Мг-м, — Лира отрицательно мотает головой, сердито вытирая кулаком мокрые дорожки со щёк. — Со мной всё нормально. Но Пэнси и Гарри… — Пэнси? Пэнси Паркинсон?! — Гермиона вскидывает брови, чувствуя, как сердце сжимается ещё сильнее, пропуская удар. И Гарри… Имя старого друга обжигает. Неужели Поттер здесь, в Париже? Они прибыли вместе? Гермиона ещё могла бы понять участие Паркинсон — их с Малфоем связывали общие дела и Лира, — но неужели Драко зашёл так далеко, что рассказал всё Гарри? Мысль о том, что её тайная жизнь, убежище и страхи стали достоянием Магической Британии в лице Главного аврора, заставляет кожу покрыться холодным потом. Она проводит ладонью по волосам Лиры, слабо и болезненно улыбаясь. Пальцы едва слушаются, но ощущение мягких прядей дочери возвращает Гермионе чувство реальности, вырывая из липкого ощущения дементорского холода. Плевать на последствия. Если в дело вмешаются авроры, у них с Лирой есть отличный шанс выбраться из всего этого дерьма. — Я нашла его, мам, — шепчет девочка, внимательно вглядываясь в лицо Гермионы. Взгляд Лиры сейчас пугающе серьёзен. Так она смотрела всегда, когда бралась за что-то по-настоящему важное. Словно ей было не двенадцать лет, а гораздо больше. В этом упрямом изгибе бровей Гермиона видит отражение самой себя, когда-то штурмовавшей библиотечные полки, и, что пугает ещё сильнее, ту самую чистокровную гордость, которую невозможно было вытравить из крови. Лира явно хочет, чтобы её восприняли всерьёз. — Нашла папу. Гермиона шумно выдыхает через рот, не зная, что сказать. Горло перехватывает спазмом. Она сама сделала эту тему запретной, возвела вокруг неё глухую стену молчания, надеясь, что так будет безопаснее для них обеих. Лира интересовалась отцом редко, даже в глубоком детстве. Но сердце Гермионы всё равно болезненно сжималось всякий раз, когда её девочка смотрела на других детей с отцами — задумчиво, с той тихой грустью, которую дети умеют прятать за обычным любопытством. Гермионе казалось, что этот разговор неизбежен. Она ждала его как приговора. Но Лира становилась старше, а вопросы так и не задавала. И Гермионе, к её стыду, это приносило лишь эгоистичное облегчение. Она даже не знала, что могла бы рассказать своей девочке. Что из правды не задело бы её, не разрушило хрупкий детский мир? Ведь в мечтах ребёнка образ отца явно был соткан из света и героизма, а реальность… реальность была слишком сложной и серой. — Это хорошо, — шепчет она, чувствуя, как улыбка на губах становится натянутой, почти искусственной. — Ты… ты нашла его здесь, в Париже? Пока я… — Нет, — к её безграничному удивлению отвечает девочка. Щёки Лиры слегка алеют, и она быстро отводит взгляд — верный признак того, что она осознаёт масштаб своей «шкоды». Так она делала всегда, когда попадалась на чём-то запретном. — В Лондоне. — В Лондоне?.. — ошарашенно выдыхает Гермиона. Голова раскалывается на части, когда она пытается по привычке анализировать услышанное, выстраивать логические цепочки. Но её воображения, обычно такого живого, сейчас не хватает, чтобы свести две переменные в виде маленькой Лиры и Драко Малфоя вместе там, за холодным Ла-Маншем. Как она могла туда попасть? Кто ей помог? — Угу, — быстро кивает Лира, её голос опускается до заговорщического шёпота. — Мы проверили всё. В большом мрачном доме… От этих слов у Гермионы сердце замирает вновь. Кажется, кровь буквально стынет в венах, когда она понимает, о каком месте идёт речь. Мэнор. Лира была в Малфой-Мэноре. Место, которое снилось Гермионе в кошмарах, стало для её дочери отправной точкой. — На большой стене, где много портретов, — продолжает Лира, не замечая, как бледнеет мать. — Там был и его портрет. И мой. Под его именем. Сердце начинает бешено колотиться о рёбра, когда Гермиона в панике смотрит на дочь. Лира словно ждёт, что её сейчас начнут ругать. Она косится исподлобья, привычно сжимает губы в тонкую линию и нервно теребит пальцы матери. Но в её взгляде, помимо страха перед наказанием, светится фанатичная вера. — Он сказал, что поможет, — тихо добавляет Лира, и в её голосе звучит такая непоколебимая уверенность, от которой Гермионе становится страшно. — Он придёт. Я знаю, мам. Он уже ищет нас. Гермиона закрывает глаза, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. Малфой теперь знает правду. Гарри тут, в Париже. И её дочь, нашедшая путь к правде через родовое древо на стене древнего особняка. — Ну, разумеется, придёт, — раздаётся холодный женский голос по ту сторону решётки, заставляя Гермиону резко вскинуть голову. Звук впивается в барабанные перепонки, как ледяная игла. Гермиона инстинктивно сжимает Лиру чуть крепче, загораживая её собой. В голове лихорадочно, с пробуксовкой, начинают вращаться шестерёнки: она ищет выход, способ защитить дочь, лазейку в этой каменной ловушке. Тело каменеет, каждая мышца натягивается, словно струна, готовая лопнуть. Несмотря на то, что каждое движение отзывается в позвоночнике вспышками острой боли, Гермиона вся подбирается, превращаясь в загнанную, но всё ещё опасную львицу. Тень в коридоре словно нехотя отступает, пока размеренный, торжествующий стук каблуков разносится по сырому помещению, отражаясь от стен гулким эхом. Свет магической лампы выхватывает из полумрака силуэт, являя им никого иного, как Асторию Гринграсс. — На самом деле, не ожидала увидеть тебя спустя столько лет, да ещё и в таких унизительных обстоятельствах, Грейнджер, — Гринграсс кривит накрашенные безупречной алой помадой губы. Она смотрит на Гермиону сверху вниз, и в этом взгляде нет ни капли сочувствия — только брезгливое любопытство, с которым разглядывают раздавленное насекомое. Астория выглядит идеально: ни одна волосинка не выбилась из сложной причёски, ни одной складки на дорогом платье. Контраст с грязной камерой и измученным видом Гермионы кажется почти гротескным. — Удивишься, если я скажу то же самое? — отвечает ей Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал. Удивительно, как безжалостно время и амбиции меняют людей. Перед внутренним взором Гермионы на миг всплывает образ из Хогвартса: робкая, почти воздушная девочка, которая вечно бегала к старшей сестре, Дафне, в башню к выпускникам. Она была на два года младше, тихая тень в коридорах замка. Поразительно и страшно, что смогло изменить время, но не сумела сломить война. Теперь в глазах этой женщины не осталось и следа былой мягкости — только расчётливый холод и бесконечное презрение. — Не особо, — Астория элегантно пожимает узкими плечиками, и этот жест кажется отточенным перед зеркалом до совершенства. — При данных обстоятельствах это, наверное, даже логично. Ты всегда была… предсказуема в своём стремлении к мученичеству. Гермиона чувствует, как Лира за её спиной замирает, почти не дыша. Девочка смотрит на Гринграсс с нескрываемой неприязнью, узнавая женщину из квартиры отца. Девочка не была глупой. Прекрасно понимала, что их могло связывать. А ещё она помнила, как действие оборотного зелья медленно проходило, являя истинное лицо той, кто ранил Пэнси и Гарри. — Ничего не логично в этих обстоятельствах, — шепчет Гермиона, прерывисто выдыхая и упрямо мотая задавленной болью головой. Она стискивает зубы, преодолевая вспышки резкой ломоты в суставах. Сначала медленно садится, ощущая, как комната делает предательский оборот, а затем, опираясь на шершавую стену, встаёт с койки. Каждый сантиметр движения даётся с боем, но она заставляет себя выпрямиться, закрывая собой Лиру, словно живым щитом. Гермиона смотрит прямо в глаза Гринграсс, игнорируя её деланно-скучающий вид, и не отводит взгляда ни на миг. — Луи обезумел от зелий, Астория. Он потерял связь с реальностью, если думает, что ему подвластно абсолютно всё. Он ошибается. И ты… ты не можешь помогать ему в этом безумии. Это путь в никуда. — Ну почему же? — Астория изящно усмехается, поправляя невидимую пылинку на рукаве. — Наоборот, в этих обстоятельствах я просто ДОЛЖНА ему помочь. Если, конечно, не хочу, чтобы все мои многолетние труды и терпение пошли прахом из-за одной досадной случайности. — Труды? — на секунду опешивает Гермиона. В голове проносятся обрывки светской хроники, слухи о помолвке, годы ожидания… Догадка обжигает, приходя с отчётливой ясностью. — Малфой. — Мой многолетний проект, — театрально вздыхает Гринграсс, закатывая глаза. В полумраке подземелья они смотрятся диаметрально противоположно, почти комично в своём контрасте. Гермиона прекрасно осознаёт, как выглядит со стороны: немытая несколько дней, в измятой, пыльной одежде, с мертвенно-бледной кожей. Но в антураже этой сырой камеры она — часть обстановки, естественная и живая в своей борьбе. В отличие от Астории, чей стойкий, тяжёлый парфюм заполняет всё пространство, диссонируя с запахом плесени. Гринграсс в своём элегантном костюме и с идеальной укладкой кажется здесь чужеродным, надуманным элементом. — Проект, который внезапно пошёл коту под хвост, — продолжает Астория, и в её голосе проскальзывают стальные нотки. — Если честно, я не ожидала от Драко такого дешёвого поворота сюжета. — Что бы там ни происходило у тебя с Малфоем, моя дочь здесь ни при чём, — твёрдо, чеканя каждое слово, отвечает Гермиона. Но её слова разбиваются о непробиваемую стену холодного презрения и застарелой злости. Лицо Астории меняется, маска светской львицы начинает трескаться. — Знаешь, я была крайне удивлена, когда однажды, навестив поместье Малфоев, наткнулась на их знаменитый семейный гобелен. Старинное, огромное древо, — прошептала она, и её голос стал вкрадчивым, опасным. — Завораживающее зрелище. И каково же было моё удивление, Грейнджер, когда от портрета Драко я увидела свежую, золотящуюся ветвь. Наманикюренные пальцы Астории с силой сомкнулись на холодной решётке, костяшки побелели. Лицо исказилось от неконтролируемых, ядовитых эмоций, обнажая истинную суть её ненависти. — У меня было лишь имя. Одно короткое имя на гобелене. Но, как говорится, у маглов, которых ты так любишь: кто ищет, тот всегда найдёт, верно? Гермиона до боли сжимает губы, пытаясь сдержать предательскую дрожь, бьющую по телу. Как она могла быть такой самоуверенной? Как могла забыть про магию крови и семейные древа древних родов? Она ведь видела подобное в доме Сириуса, читала об их неумолимой точности. Магия Мэнора сама вписала Лиру в историю, не спрашивая разрешения. Или же она специально игнорировала это? Уповала на безразличие или?.. Неважно! Сейчас неважно! — И я нашла. Девчонку! — взгляд, полный обжигающей ненависти, вонзился в Лиру, притаившуюся у кровати за спиной матери. — И тебя, Грейнджер. Тебя я нашла первой. — С Малфоем разбирайся сама, — твёрдо произносит Гермиона, стараясь, чтобы голос не сорвался на хрип. Она делает шаг к решётке, превозмогая пульсирующую боль в висках. — У нас своя жизнь, у вас — своя. Мы не претендуем ни на его фамилию, ни на его состояние. Оставь нас в покое. — Грейнджер, — Астория медленно, словно цепляя привычную маску благопристойности, вновь обретает спокойствие. В её голосе проскальзывают покровительственные нотки, от которых у Гермионы по коже пробегает мороз. — Ты же вроде умнейшая ведьма поколения и всё такое. Не можешь же ты быть такой непроходимой идиоткой. Твоя дочь — наследница рода, признанная самой магией Мэнора. Это не вопрос твоего желания. — Она — Грейнджер, — упрямо повторяет Гермиона, и её пальцы невольно сжимаются в кулаки. Она чувствует за спиной затаившееся дыхание Лиры, которая ловит каждое слово этого ядовитого диалога. — Нет, ты точно идиотка, — Астория заливается коротким, сухим смехом, глядя Гермионе прямо в зрачки. — Она — Малфой. Хватит лишь одного взгляда на её лицо и манеры, чтобы это понять. И Драко это понял в ту же секунду, как увидел её, — она вновь изящно пожимает плечами, будто речь идёт о погоде. — У Луи на этот счёт был свой расчёт, свои политические игры… Но я не буду лгать: как по мне, так проще и надёжнее было бы прибить мелкую дрянь прямо в колыбели, чем допустить такое унижение для моего будущего. — Ты мою дочь не тронешь, — цедит Гермиона, почти вплотную приближая лицо к холодным прутьям решётки. Глаза её вспыхивают опасным, лихорадочным блеском. — Не сможешь. Кишка тонка сделать всё самой, своими руками. Именно поэтому ты бегаешь за Леграндом, как послушная собачонка. У тебя ни мозгов, ни сил не хватит на то, чтобы провернуть всё самостоятельно. Ты — лишь тень чужих планов, Астория. На секунду лицо Гринграсс застывает. Оно действительно становится похожим на фарфоровую маску — абсолютно лишённое эмоций, неподвижное и жуткое. Она смотрит на Гермиону мёртвым, пугающим взглядом. Холодным. Пробивающим насквозь, до самой души. Гермиона чувствует, как внутри всё сжимается от этого ледяного взора, но она не может, не имеет права отступить. Не тогда, когда за её спиной, вжавшись в грязный матрас, сидит её единственная дочь. — Луи всё твердит, что в итоге всё закончится для всех хорошо, — идеальных, накрашенных алой помадой губ вновь касается тонкая, змеиная улыбка. — Ну, знаешь, этот его фанатичный оптимизм… Каждый якобы получит свой «хороший конец». Но я клянусь тебе в одном, Грейнджер. Я лично сделаю всё, чтобы твой сценарий стал кошмаром. И Луи с его дурманящими зельями и хитроумными планами тебе не поможет. Ни тебе, ни твоему выродку. Астория резко разворачивается на каблуках, и звук её шагов, удаляющихся по коридору, звучит как отсчёт времени до неминуемого взрыва.

***

— С ней всё будет хорошо, — негромко произносит Гарри, аккуратно прикрывая тяжёлую дверь в спальню. В комнате, наконец, становится тише. Пэнси действительно словно возвращается к жизни: на её мертвенно-бледных щеках проступает болезненный, лихорадочный, но всё же живой румянец. Шрамы, оставленные проклятием, на глазах затягиваются в тонкие розовые нити. Поттер ещё какое-то время колдовал над ней, применяя что-то из специфического арсенала аврорской медицины, что позволило Паркинсон, наконец, забыться в глубоком, спасительном сне без кошмаров. — Спасибо, — едва слышно, одними губами отвечает Тео. Драко ловит его взгляд и понимает: произошедшее подействовало на Нотта куда сильнее, чем можно было ожидать. Малфой любит Пэнс. Она для него как сестра, верный соратник, которая всегда была рядом и прикрывала спину. Но Тео… сегодня для него словно весь мир сдвинулся с оси, поменялся местами. На Драко он старается не смотреть, словно намеренно подавляет в себе какую-то тёмную, кислую волну чувств. От кровати Паркинсон он не отходил ни на шаг, пока Поттер почти силой не выставил его в гостиную, чтобы дать больной покой. И Драко чувствует, как внутри нарастает новый слой тревоги — теперь не только за Пэнси, но и за сломленного друга. Тяжёлая тишина повисает в номере, прерываемая лишь прерывистым дыханием Гарри. Чувство вины давит на плечи Драко непомерным грузом, заставляя позвоночник гнуться. Это странное, почти новое для него чувство — обжигающее и едкое. Он всегда кичился тем, что оберегает свой круг, а в итоге втянул близких в кровавый хаос, сути которого сам до конца не понимал. И, как венец его провала, втянул в это «святого» Поттера… Которого здесь вообще быть не должно! Который должен был ловить преступников в Лондоне, а не истекать кровью в парижском отеле из-за чужих тайн. А Лира… Горло перехватывает спазмом. Он пробыл отцом всего пару дней и уже так катастрофично облажался. Подверг опасности самое ценное, не смог защитить, не уберёг. В голове набатом бьёт один и тот же вопрос: почему он оставил её здесь? Почему решил, что так будет правильнее? Почему не взял с собой под защиту семейного поместья, под крыло магии крови? Почему его не оказалось рядом, когда она действительно в нём нуждалась? Липкая тошнота подступает к самому горлу. Чёрт возьми! Драко резко встаёт из-за стола, едва не опрокидывая стул, и отходит к окну. Он прижимается лбом к холодному стеклу, пытаясь взять себя в руки, заставить лёгкие работать. Он отчаянно пытается отогнать мысли о том, где сейчас Лира, что с ней делают, не больно ли ей. Пытается выжечь из сознания картинки, где одна страшнее другой: тёмные подвалы, холодные руки похитителей, крик, который он не услышал. Он облажался по всем фронтам. Возомнил, что он всемогущий Малфой, посчитал, что золотых гор и связей в Министерстве будет достаточно, чтобы оградить дочь от мира, найти её мать и всё решить в одиночку. А в итоге реальность ударила наотмашь. Итог закономерен и страшен: подруга, балансирующая на грани жизни и смерти, подставленные друзья, раненый аврор и пропавшая дочь. Не говоря уже о Гермионе, к информации о местонахождении которой они даже не приблизились. А Драко, великий и ужасный Драко Малфой, стоит у окна и понятия не имеет, что делать дальше. Тяжёлая, горячая ладонь, внезапно опустившаяся на его плечо, буквально выдёргивает Драко из вязкой тьмы собственного мысленного потока. Он резко поворачивает голову, ожидая увидеть кого угодно, но натыкается на спокойное, хотя всё ещё пугающе бледное лицо Поттера. В этих зелёных глазах за стёклами очков сейчас плещется слишком много эмоций — сочувствие, понимание, решимость, — и от этого коктейля Малфою становится только хуже. Ему не нужна жалость, особенно от него. — Мы их найдём, — негромко, но твёрдо произносит Гарри. Драко чувствует, как внутри закипает истерический смех. Ему хочется расхохотаться прямо в это честное лицо. Грёбаный извечный оптимизм Поттера, за который в иные моменты хочется просто врезать. Хренов идеализм, с которым этот человек умудрился выиграть войну и как-то дожить до сегодняшнего дня, сохранив рассудок на своей должности. — Вы собрали отпечатки аур? — спрашивает Поттер, игнорируя колкий взгляд Малфоя. Драко замирает. Он забыл об этом. Совершенно, если честно, вытеснив профессиональные привычки первобытным страхом. Он моргает пару раз, пытаясь сфокусироваться, и вдруг чувствует странную влагу на ладони и тупую, пульсирующую боль. С удивлением опустив глаза, он понимает, что всё это время сжимал кулаки с такой силой, что собственные ногти впились в мясо, прорвав кожу. Несильно, всего несколько капель алой жидкости выступили на ладони, но эта физическая боль действует отрезвляюще, словно пощёчина. Она приводит его в чувство. Взгляд Малфоя скользит выше, к дорогим наручным часам на запястье и скрытому под ними тонкому серебряному амулету-детектору. Драко рассеянно кивает самому себе, расстёгивает цепочку и протягивает побрякушку Поттеру. Тот лишь коротко кивает в ответ и отходит к столу, его движения всё ещё скованы из-за раны, но точны. Драко на мгновение перехватывает взгляды друзей. Он готовился увидеть в глазах Тео и Блейза… Обиду? Справедливый укор? Немое обвинение в том, что по его вине Пэнси сейчас борется за жизнь? Но на лице Нотта, вопреки ожиданиям, читается лишь холодная, твёрдая решимость. Ни тени сомнения в правильности их пути. И от этого осознания Драко становится чуточку легче дышать — панцирь одиночества даёт трещину. — Списалось два слепка, — бормочет Поттер себе под нос, устраиваясь за столом и раскладывая инструменты. Он аккуратно ковыряет амулет кончиком палочки, пуская серию быстрых невербальных заклинаний и внимательно вглядываясь в едва видимые, пульсирующие свечения магических сигнатур. Рядом на полированной поверхности стола лежит второй амулет — тот самый, из дома Гермионы. Он почти такой же, только немного массивнее и грубее по работе. — Легранда и его помощника, — кивает Драко, подходя ближе и вглядываясь в дрожащие нити света. — Третьего следа нет? — И один из них полностью совпадает с тем, что считал амулет в доме Гермионы, — делает окончательный вывод Гарри, медленно поднимая глаза от мерцающих артефактов. Этот взгляд из-за несуразной, вечно съезжающей на переносицу оправы круглых очков постепенно наполняется колючей решимостью, арктическим холодом и тем самым глухим гневом, который Драко помнит ещё по школьным годам. Что же, похоже, Избранный не был таким уж святым и всепрощающим, когда дело касалось безопасности его близких. Ну, это уже хоть что-то, на что можно опереться в предстоящей бойне. — Первый или второй? — резко спрашивает Драко, подаваясь вперёд. Его пальцы непроизвольно барабанят по столешнице, выбивая рваный ритм его собственного нетерпения. — Второй, — коротко бросает Поттер. — Значит помощник. — Не удивительно, — подаёт голос Блейз, криво усмехаясь и скрещивая руки на груди. — Чёртов сукин сын Легранд не стал бы пачкать свои холёные руки и делать всё самостоятельно. У него всегда были цепные псы для грязной работы. И Драко с ним абсолютно согласен. Внутри него ворочается тёмное, вязкое предчувствие: Луи слишком труслив для открытого столкновения, но слишком амбициозен, чтобы отступить. — Что мы будем делать? — тихо, почти бесцветно спрашивает Тео, не сводя глаз с закрытой двери спальни, где спит Пэнси. — Против мага, накачанного зельями предсказания, и хрен знает чего ещё, что там успела наварить ему Грейнджер по его заказам или в плену?.. Драко бы вспылить, привычно разозлиться на саму мысль о причастности Гермионы, но Нотт чертовски прав. Мало того, что Легранд исправно получал от неё готовые составы месяцами, он мог спокойно выгрести все запасы из её квартиры сразу после похищения. Не говоря уже об амулетах и защитных артефактах, которые она наверняка создавала для безопасности дома. Мало им было одних боевых заклятий, теперь придётся прорываться сквозь заслон из высшей алхимии. Кроме того, Тео прав. Гермиона в плену у Легранда достаточно времени, чтобы сварить пару не слишком сложных, но проблемных составов. — Думаю, — внезапно отзывается Поттер, мгновенно приковывая к себе внимание всех троих. Он выпрямляется, несмотря на то, что каждое движение явно причиняет ему боль, и обводит их тяжёлым, сосредоточенным взглядом. В этом взгляде больше нет места сомнениям. — Есть одна вещь, которая может нам помочь обойти его «предвидение». Легранд ждёт, что мы будем действовать как маги, или как авроры. Он просчитывает вероятности, опираясь на наши привычные шаблоны силы. Но он не учёл одну переменную. Драко замирает, чувствуя, как в груди начинает теплиться слабая, но болезненная надежда.