Дочь

— Думаю, тебе стоит остаться с ней, — тихо произносит Драко, замирая на пороге комнаты. Тяжёлый, металлический запах крови до сих пор витает в этих стенах, хотя они вычистили всё с помощью магии. Раны на теле Пэнси затянулись, оставив лишь тонкие розовые нити шрамов, но она так и не приходила в сознание, оставаясь пугающе неподвижной. Чувство вины гложет Драко изнутри каждый раз, когда он бросает случайный взгляд на дверь спальни или видит её неестественно бледное лицо. Это безмолвие давит на нервы сильнее любого крика. Беспокойство поселилось в номере осязаемой тенью. Но хуже всего приходится Тео. Как только Поттер ушёл вместе с Блейзом за необходимыми артефактами, Нотт буквально заперся в спальне Паркинсон. Сейчас он сидит на краю кровати, медленно и методично стирая выступающие капельки пота со лба Пэнси влажной тканью. Его взгляд устремлён в никуда — кажется, Тео сейчас находится в каком-то другом месте. — Шутишь? — почти беззвучно спрашивает Тео, не прерывая своего занятия. Ткань в очередной раз мягко проходит по виску девушки. — Нет, — Драко едва заметно качает головой, прислонившись к дверному косяку. — Я просто хочу, чтобы, когда она, наконец, откроет глаза, ты был первым, кого она увидит. Ты должен быть рядом. — А я хочу лично найти и уничтожить того, кто сотворил с ней это, — твёрдо произносит Тео. Он резко оборачивается, и Драко вздрагивает от того, сколько холодной, расчётливой ярости плещется в глазах друга. — Джинни прилетит через час, ведь так? Она побудет с Пэнси. Уизли справится. — Ты уверен, что сможешь рассуждать здраво и держать себя в руках, когда мы окажемся там? — Драко хмурится, пытаясь разглядеть в Тео прежнюю рассудительность. — А ты? — с горьким вызовом спрашивает Нотт, выпрямляясь. — Ты привязался к этой девочке за считанные дни. Ты, наконец, осознал, что она — твоя плоть и кровь, Малфой. Что её защита — это не просто красивое обещание, а твой долг. Сможешь ли ты сам рассуждать здраво, когда увидишь её в руках этих подонков? — Не знаю, — честно отвечает Драко. Внутри него идёт непрерывная война: чувства борются с холодным рассудком, а тело то и дело пробивает мелкая дрожь от избытка адреналина. — Но я иду туда не ради мести. Месть — слишком ненадёжный союзник в таком деле. — Неужели тебя покусал Поттер с его кодексом чести? — криво усмехается Тео, возвращаясь к Пэнси. — Или отцовство так кардинально меняет структуру мозга? — Ты прав в одном: я хочу защитить Лиру. Хочу вытащить её из этого ада и сделать так, чтобы ей больше никогда не угрожала опасность. А ещё я намерен исполнить своё обещание. — Грейнджер? — Тео произносит это имя как вопрос и как диагноз одновременно. — Я обещал дочери, что найду её, чего бы мне это ни стоило, — Драко болезненно поджимает губы, вспоминая их последнюю встречу. — И тебе я предлагаю сейчас то же самое, Тео. Быть рядом с дорогим тебе человеком именно тогда, когда вам обоим это нужнее всего на свете. Подумай об этом. Усмешка на лице Тео мгновенно становится неуверенной, ломкой, теряя свою колючую остроту. Он снова переводит взгляд на неподвижную Пэнси, задерживаясь на её лице дольше необходимого. В последний раз, едва касаясь кожи, он проводит влажной тканью по её лбу, словно вкладывая в это простое действие всё своё невысказанное беспокойство, и медленно откладывает тряпку на тумбу. — От меня больше будет пользы там, — произносит он упрямо, и этот тон не терпит возражений. Тео резко встаёт, расправляя плечи, и в его позе сквозит уверенность. — Я не собираюсь отсиживаться в безопасности и дожидаться новостей, пока ты с Блейзом и Поттером так рискуете. — Мы ещё не знаем, насколько велик этот риск, — тяжело выдыхает Малфой, запуская пальцы в свои идеальные волосы и окончательно портя укладку. — Всё-таки Легранд до сих пор не связался с нами. Не выдвигал требований. Ни за Гермиону. Ни за Лиру. У него было время, он мог заявить о своих условиях сегодня, мог прислать весть, но он молчит. Это тишина перед бурей, Тео. — И ты из-за этого молчания чувствуешь себя виноватым? Считаешь себя единственным ответственным за этот хаос? — Нотт смотрит на него в упор, читая Драко как открытую книгу. — А разве нет? — уголок губ Малфоя нервно дёргается. Тело сковывает ледяной холод осознания, который накатывает тяжёлыми, удушливыми волнами. Драко кажется, что он сам выстроил этот эшафот, кирпичик за кирпичиком. — Всё это произошло из-за моих амбиций. Из-за того, что я привёз их сюда. — Нет, — твёрдо отрезает Тео. Он подходит ближе, сокращая дистанцию, и в его голосе звучит пугающая убеждённость. — Это происходит не из-за твоих планов, Драко. Это происходит, потому что Легранд — мразь. Всё. Ранение Пэнси, похищение твоей дочери, похищение Грейнджер — что бы ни случилось дальше, это не твоя вина. Да, ты вёл дела с Леграндом. Ну и что? Это он нарушил правила. Он начал эту игру, он использует запрещённые приёмы, он пытается провернуть что-то за нашими спинами. И кто-то очень близкий помогает ему в этом. Кто-то, кто знает наши слабые места. Ты слышал Поттера, Драко. Он не ошибается в таких вещах. — Слышал, — Малфой бросает ещё один болезненный взгляд в сторону спящей Пэнси. Чувство вины никуда не делось, оно всё ещё саднит где-то под рёбрами, несмотря на здравые речи друга. Но в этом едком тумане самобичевания прорастает кое-что новое. Острое. Обжигающее. Злость начинает вытеснять страх, а когда перед глазами всплывает образ Лиры — её испуганное лицо в руках лже-Гермионы — злость мгновенно трансформируется в чистую, первобытную ярость. И за этой яростью следует нечто ещё более опасное. Его посещает чёткое, кристально ясное осознание, от которого по венам вместо крови словно пускают расплавленный свинец: он заставит Легранда ответить за каждый вздох ужаса, через который прошла его дочь. Он разрушит всё, что дорого этому человеку, и не успокоится, пока Лира не окажется в безопасности.

***

Когда здание сотрясает первый мощный удар, Гермиона замирает всем телом, переставая дышать. Гулкий рокот рождается где-то в фундаменте и проходит сквозь каменный пол, отдаваясь неприятной вибрацией в костях. Лире удалось уснуть совсем недавно. Хотя это вряд ли можно назвать сном, скорее девочка просто «выключилась», окончательно измотанная перенапряжением и страхом. Гермиона была почти рада этой тишине. Ей не хотелось снова поднимать тему Драко, не хотелось видеть в глазах дочери немую надежду и осознавать, что их нахождение в этой сырой камере — полностью её вина. Луи не лгал. Грейнджер сама, шаг за шагом, вложила ему в руки идеальные средства для контроля над ситуацией. Каждое сваренное ею зелье, каждый расчёт, переданный Легранду, теперь оборачивались против неё самой, затягивая петлю на шее её ребёнка. Она напряжённо вглядывается в вязкую тьму с противоположной стороны комнаты. Воздух там кажется более плотным и ледяным. Гермиона знает, что за ними наблюдают. Знает, что дементор стоит на страже, затаившись в тени коридора. Он лишь ждёт любую вспышку эмоции, любое неосторожное движение, чтобы присосаться к остаткам её тепла. Поместье сотрясает вновь, и на этот раз грохот отчётливо доносится с улицы — звук обрушивающихся камней и яростный треск магических разрядов. Удар оказывается настолько сильным, что Лира тут же подскакивает на жёстком матрасе. Она испуганно оглядывается по сторонам, её зрачки расширены от ужаса, а пальцы судорожно вцепляются в рукав маминой кофты. — Что это? Мам, что происходит? — со скрытым страхом в голосе спрашивает она, прижимаясь к боку Гермионы. — Не знаю, родная, — тихо отвечает Гермиона, инстинктивно прижимая дочь к себе и закрывая её своим телом. Она крепко зажмуривается, пытаясь задействовать все свои чувства, но ничего не выходит. Защитные барьеры поместья слишком плотны. В ушах стоит звон, она не может разделить отдельные голоса или посторонние звуки. Лишь нарастающий шум во тьме и предчувствие того, что стены их тюрьмы вот-вот рухнут. Однако ещё страшнее становится, когда с грохотом распахивается тяжёлая дверь в конце коридора. Громкий, рваный стук каблуков, эхом отдающийся от каменных сводов, сразу даёт понять, кто именно наведался к ним в этот час хаоса. От осознания близости этой женщины легче не становится. Астория влетает в камеру, бледная больше обычного. Её лицо превратилось в застывшую маску паники, а безупречная прежде причёска растрепалась. — Девчонка пойдёт со мной! Живо! — взвизгивает она, резким взмахом палочки срывая замок. Сразу же за её спиной, словно сгусток абсолютной тьмы, появляется дементор. Воздух мгновенно превращается в лёд, лёгкие обжигает морозом. Гермиону прошибает дрожь от одного вида существа, высасывающего радость из самой души, но она находит в себе остатки сил. Превозмогая слабость в коленях, Грейнджер рывком поднимается вместе с прижавшейся к ней дочерью и закрывает Лиру собой. — Чёрта с два, сука, ты заберёшь её, — цедит она сквозь зубы, чувствуя, как от близости дементора перед глазами начинают всплывать самые жуткие воспоминания. Чем ближе тварь в лохмотьях, тем сильнее охватывает пространство могильный холод. Становится невыносимо страшно, сердце бьётся о рёбра, как пойманная птица, но отступать некуда — позади лишь каменная кладка и дрожащий ребёнок. Однако в глубине сознания бьётся спасительная мысль: боится не она одна. Судя по нарастающему грохоту снаружи и неконтролируемой панике Гринграсс, дело пахнет для похитителей жареным. А это значит только одно: Драко Малфой сдержал обещание, данное их дочери. Он и правда пришёл. Он здесь. — Я не собираюсь тебя спрашивать, грязнокровка! — скалится Астория, и её лицо искажается в гримасе бешеной злобы. Она вскидывает руку. — Круциатус! Непростительное ярко-красным лучом срывается с самого кончика палочки. К этой боли невозможно привыкнуть, её невозможно забыть или перетерпеть. Тело Гермионы мгновенно скручивают чудовищные спазмы, словно в каждую мышцу одновременно вонзили по раскалённой игле. Контроля больше нет. Она падает на пол, и единственное, что приносит ей крохотное облегчение в этом аду — осознание, что Лиру не задело. Она слышит, как дочь в ужасе зовёт её, срываясь на крик, но ответить может лишь непрекращающимся хриплым воплем, который кажется ей вечностью. — Мама! Нет! — Хватит с меня этих игр, — сквозь пелену боли слышит Гермиона сорванный голос Гринграсс. Голова невыносимо болит от удара о камни, всё тело пульсирует огнём. Что от падения, что от отголосков заклинания, понять уже невозможно. Перед глазами плывут кровавые пятна. — Не хочешь идти по-хорошему, значит, я сделаю по-своему, — Астория наводит палочку на замершую в углу Лиру, чьи глаза расширены от неописуемого ужаса. — Империо! Зелёная вспышка на мгновение ослепительно освещает серые камни подземелья, выхватывая из тьмы торжествующий оскал Астории. Крики Лиры стихают мгновенно, обрываясь на высокой ноте. Тишина, воцарившаяся в камере, пугает сильнее любого грохота. Гермиона стонет, захлёбываясь собственным бессилием и осознанием того, что разум её дочери теперь заперт за пеленой чужой воли. Она отчаянно пытается взять себя в руки, впивается ногтями в неровный пол, чтобы подтянуться и подняться, но тело лишь мелко и жалко дрожит, совершенно не слушаясь команд. Страх очередного приступа боли, всё ещё пульсирующей в нервных окончаниях после Круциатуса, сеет липкую панику в сознании, парализуя остатки воли. — Не беспокойся, Грейнджер, — с ядовитой насмешкой произносит Астория, поправляя рукав платья. В её глазах — безумие, смешанное с азартом игрока, идущего ва-банк. — Я лишь отведу её к любящему папочке. В самый последний раз. А тобой пока… займутся. Тут есть кому скрасить твоё одиночество. От этих слов, от сухого звука удаляющихся шагов и осознания неизбежной, чудовищной развязки, Гермиону прошибает ледяной ужас. Она, кряхтя и захлёбываясь хриплым дыханием, ползёт в сторону, прочь от выхода, наблюдая, как мрачная, безликая фигура дементора молча подплывает ближе. Существо движется плавно, неотвратимо, заполняя собой всё пространство. Оно оказывается настолько близко, что от потустороннего холода начинают бесконтрольно трястись пальцы, а край рваного, пахнущего тленом плаща касается её лица, обжигая кожу мертвенным морозом. И звук. Этот хриплый, свистящий звук втягиваемого воздуха тоже никогда не забыть. Гермиона чувствует, как всё тепло, все воспоминания о солнце и смехе Лиры начинают вытекать из неё, оставляя лишь пустоту. Она замирает, глядя в бездну под капюшоном, чувствуя, как из неё по капле, с каждым вдохом твари, высасывают саму жизнь. Она не знает, сколько проходит времени. Миг или вечность? Секунда или бесконечная минута затишья перед бездной. Она лишь чувствует, как колючий, потусторонний холод пробирается под самую кожу, замораживая кровь в жилах. С каждым судорожным вдохом из неё ускользает всё тепло — не только физическое, но и то сокровенное, что теплилось в самой глубине души. В ушах нарастает вязкий, гудящий шум, зрение словно окончательно ускользает от неё, оставляя лишь размытые пятна тьмы. Она не может бороться, не может даже вскинуть руку, чтобы защитить лицо. Гермиона чувствует себя жалкой, раздавленной и абсолютно беспомощной перед лицом этого древнего зла. Внутри всё кричит: она не имеет права сдаваться! Она должна быть не здесь, она должна быть сильнее. Ради дочери, которой прямо сейчас угрожает смертельная опасность. Слова Астории о «последней встрече» с отцом бьют набатом в голове, и эта боль — единственное, что всё ещё позволяет ей цепляться за сознание. Вот только любая физическая борьба с дементором бесполезна, это попытка схватить руками густой, ядовитый туман. — Твою ж мать! — доносится до неё знакомый, резкий голос, пропитанный яростью и ужасом. А затем ослепительная вспышка серебристого света озаряет почти кромешную тьму подземелья. — Экспекто Патронум! — этот выкрик звучит как приговор самой смерти. Белоснежная большая птица на бешеной скорости пикирует к ним, бросаясь прямо на дементора. Гермиона мгновенно чувствует, как прекращается этот жуткий, высасывающий поток. Ощущение, будто леденящее прикосновение больше не касается её лица, и в лёгкие наконец-то попадает кислород. Она делает первый хриплый, болезненный вдох. Где-то совсем рядом раздаётся рёв. Это нечеловеческий, утробный звук — рёв голодного хищного зверя, у которого в последний момент отобрали долгожданную, уже почти обглоданную кость. Но патронус не отступает: птица закладывает крутой вираж под потолком и снова, с утроенной силой, кидается в грудь дементора. Теперь, когда зрение немного проясняется, Гермиона может различить в сияющем ореоле ворона. Могучего ворона, который призрачными когтями защищает её, заставляя существо в ужасе метаться по тесной камере. Ещё один миг слепящего сияния и дементор, издав последний захлёбывающийся свист, словно вылетает из камеры, не в силах совладать с этой концентрированной мощью света. И только после того, как ворон медленно растворяется в пространстве, оставляя лишь искры, Гермиона слышит тяжёлый, торопливый топот приближающихся ног по каменному коридору. — Чёрт возьми, Грейнджер, не вздумай отключаться! — кто-то тяжело падает на колени рядом с ней, поднимая облако пыли, и бесцеремонно подхватывает её обмякшее тело. Хлёсткие удары по щекам обжигают кожу, заставляя голову мотаться из стороны в сторону. В голове — мутная, серая каша, мысли рассыпаются, не успев оформиться во что-то связное. Она отчаянно пытается сфокусировать взгляд, но зрение подводит: перед глазами лишь расплывчатые пятна. Гермиона не может понять, кто именно с ней говорит, хотя голос явно принадлежит кому-то, кто ей знаком. Ей просто нужно чуть больше времени, чтобы вынырнуть из этого липкого оцепенения. — Тварь могла повредить её рассудок? — тихо спрашивает ещё кто-то совсем рядом. Этот голос звучит спокойнее, но в его глубине вибрирует едва сдерживаемая тревога. Гермиона осознаёт лишь одно: над ней склонились двое мужчин. Их присутствие заполняет тесную камеру запахом дождя, пороха и парфюма. — Малфой сам нам что-то повредит, и очень серьёзно, если мы не доставим его дочурке мать в целости и сохранности, — ворчит первый, чья хватка на её плечах кажется железной. Упоминание Драко и Лиры бьёт по оголённым нервам, словно мощным разрядом тока. Сознание вспыхивает белым светом. Гермиона болезненно стонет, выгибается всем телом, пытаясь выбраться из чужих рук. Она не соображает, что делает, ею движет лишь первобытный инстинкт — бежать, спасать, закрывать собой. Каждое движение приносит новую вспышку боли в мышцах, истерзанных Круциатусом, но её сопротивление настолько слабое, что мужчины даже не напрягаются, удерживая её на месте. — Лира… — хрипит она, и это имя царапает сожжённое криком горло. — Лира… где она? — Мы её найдём, Грейнджер. Клянусь тебе, найдём, — всё так же тихо произносит второй голос, и она чувствует, как прохладная ладонь ложится ей на лоб, пытаясь унять лихорадочную дрожь. Этот голос звучит уже совсем близко, почти над самым ухом, в нём слышится твёрдость, которой Гермиона не может не подчиниться. — Но ты должна прийти в себя. Слышишь? Прямо сейчас. Ты нам нужна живой и в здравом уме. Грейнджер, смотри на меня! — Чёрт, в сумке Поттера нет ничего, что может привести её в себя? — нервно спрашивает первый голос, и Гермиона чувствует, как её ладонь безвольно соскальзывает с чьего-то плеча. — Нет. Там всё помогает от внешних ран, бадьян и крововосполняющее, но я не знаю ни одного зелья или заклинания, которое мгновенно приводит в сознание после почти случившегося поцелуя дементора, — во втором голосе слышится сухая, деловая сосредоточенность. — Блять, Грейнджер, не вовремя ты решила отключиться, — её вновь встряхивают, на этот раз в разы сильнее, не заботясь о деликатности. Хлёсткая пощёчина обжигает кожу щеки, и эта резкая вспышка физической боли срабатывает лучше любого нашатыря. Она выдёргивает разум из липкой, серой пелены, в которой Гермиона едва не захлебнулась. Видимо, срабатывает чистый инстинкт самосохранения или крайнее удивление, потому что она, наконец, находит в себе силы разомкнуть веки. Мир вокруг всё ещё плывёт, но очертания мужского лица перед ней становятся пугающе чёткими. — Нотт… — это не звучит как вопрос, скорее как хриплый выдох узнавания. Теодор Нотт усмехается ей — криво, едва заметно, но в этой усмешке нет прежней школьной неприязни. Только усталость и мрачный азарт. — Рад, что узнала. Пора просыпаться, Грейнджер, и помогать нам вернуть твою дочурку. Работы ещё навалом. — Надо найти Лиру, — хрипит она в ответ, пытаясь сглотнуть вязкую слюну. В горле словно насыпано битое стекло, а в груди всё ещё ворочается холодный ком дементорского присутствия. — Ну, я так и сказал, — Тео пожимает плечами, подхватывая её под лопатки и помогая принять сидячее положение. Спина ноет, а голова кружится так, будто она только что сошла с самого безумного аттракциона в мире. — Она забрала её… — Гермиона вцепляется пальцами в рукав Тео, паникуя от собственного бессилия. — Кто? — в поле её зрения появляется ещё одно лицо. Блейз Забини. Почти не изменившийся, разве что черты стали жёстче, а взгляд — проницательнее. — Астория Гринграсс, — тяжело дыша, Гермиона пытается справиться с тошнотой и головокружением. Она ловит короткое, многозначительное переглядывание этих двоих — уже не просто мальчишек, а взрослых мужчин, оказавшихся в этой ситуации явно ради помощи другу. В этом взгляде читается понимание ситуации, которое ей пока недоступно. — Она забрала её. Совсем недавно. С помощью Империуса… Она увела её к Драко. Так она сказала. — Вот это поворот, — Тео дёргает бровями, и в его голосе сквозит злая ирония. Блейз молча кивает, решительно подхватывая Гермиону под вторую руку и практически заставляя её встать на ноги. Поддержка оказывается своевременной — собственные ноги Грейнджер ощущаются как ватные. — Драко будет в бешенстве, — негромко произносит Забини, и в его голосе слышится предвкушение бури.