Дочь

Сколько себя помнила, Гермиона всегда была самостоятельной. Это качество проросло в ней с самого раннего детства, став надёжной бронёй против одиночества. Её родители, будучи востребованными дантистами, много работали, и что удивительно — маленькая Гермиона прекрасно это понимала, не позволяя себе капризов или обид. Ей не хотелось никого напрягать своими нуждами. Наоборот, внутри неё жило жгучее желание показать всем, что она взрослая. Умная. Способная справиться с чем угодно. Потому, начиная с самых начальных классов, Гермиона добиралась до дома сама, крепко сжимая лямки школьного рюкзака. Потому всегда первым делом, едва переступив порог пустой квартиры, делала уроки, выводя каждую букву с педантичной точностью. А затем она уходила с головой в книги, используя их как щит, чтобы убить время и заглушить тишину до прихода мамы и папы. Как они ей гордились! Гермиона до сих пор помнит теплоту в их голосах. Родители всегда говорили прямо. Это было её главной наградой: видеть их сияющие лица, когда она приносила отличные оценки, или когда её в очередной раз хвалили строгие преподаватели. Друзей вот только у девочки в тот период не было. Она оставалась вечной «зазнайкой» на первой парте, но Гермиону это нисколько не волновало. Её родителей, видевших в ней маленького гения, — тоже. А потом случилось оно. Внезапная, неуправляемая вспышка магии, которая напугала всё семейство Грейнджеров до чёртиков. В тот миг, глядя на разбитую вазу, что парила по гостиной всего несколько секунд назад, Гермиона чувствовала ледяной ужас. Ей казалось, что родители рассердятся, не вынеся этой ненормальности. Что они не примут её. Настолько напуганными и растерянными они выглядели в первые секунды. Но всё случилось как раз наоборот. Её родители искренне пытались выяснить, что с ней происходит, листая медицинские справочники. И как же они были рады и воодушевлены тому странному письму, что пришло из Хогвартса. Оно давало ответы. Оно легализовало её инаковость. Там, в магическом мире, Гермиона просто не могла ударить в грязь лицом. За тот короткий срок, что она была допущена к тайнам волшебства, девочка перечитала десятки тяжёлых томов. Гермиона впитывала информацию жадно, как сухая губка впитывает воду. Восторженно и почти фанатично. Желая уметь всё то, о чём читала в книгах. Заклинания, сложные составы зелий, древние артефакты… Гермионе хотелось, чтобы ей было подвластно всё. Чтобы ни одна загадка не осталась неразгаданной. Именно с таким настроем, с высоко поднятым подбородком и лихорадочно блестящими глазами, она ехала в школу чародейства и волшебства. В погоне за новыми знаниями, за магической мощью и признанием своего таланта. Но внезапно для самой себя Гермиона приобрела там намного больше, чем просто умение левитировать предметы и варить зелья. Она нашла преданность, риск и тех, ради кого была готова стереть собственное имя из памяти самых близких людей. Гарри и Рон. В какой-то момент в её жизни просто не существовало людей ближе и важнее. Даже родители в сложный подростковый период незаметно отошли на второй план, вытесненные общими тайнами и опасностями. Они с Рональдом без тени сомнения помогали Гарри спасать школу, а затем и весь волшебный мир, становясь его щитом и опорой. Гермиона видела, как её знания — те самые, из книг, которые она заучивала по ночам — выручали их не один раз в критических ситуациях. И это осознание собственной полезности давало новый, почти болезненный толчок для стремления к большему. Ей нужно было быть безупречной, чтобы они выжили. А потом началась настоящая война. Грязь, холод и вечный привкус железа на губах. Она самой себе долгое время не признавалась, насколько было невыносимо тяжело и по-настоящему страшно. Одиночество грызло изнутри, несмотря на то, что рядом всегда были Гарри и Рон. Это было одиночество того, кто стоит за лидером, на чьих плечах лежал груз ответственности за их быт и безопасность. День за днём они гнались за призрачной целью, за крестражами, которые могли быть спрятаны где угодно. А испытания, что им пришлось пройти? Взять хотя бы плен в поместье Малфоев… Гнилой запах подземелья и ледяной голос Беллатрисы стали для Гермионы самым страшным кошмаром. И это что-то окончательно надломило в ней. Гермиона знала, что лишила своих родителей памяти. Да, она твердила себе, что это ради их безопасности, ради их спокойной жизни в Австралии. Но в реальности Гермиона будто бы заживо вычеркнула их из своей души, возвела внутри стену, чтобы не терзать себя воспоминаниями о доме, которого больше нет. И сейчас, оглядываясь назад, она понимает, что это была одна из многих её роковых ошибок. Потому что война закончилась так же внезапно и оглушительно, как и началась, а когда осела пыль разрушенного замка, Грейнджер вдруг осознала, что осталась одна. Мир вокруг праздновал победу, а в её сердце была лишь выжженная земля. Гарри и Рон не захотели возвращаться в Хогвартс. Стены школы душили их воспоминаниями о павших. У них появились новые амбициозные цели и желания, которые казались Гермионе слишком… Слишком громкими. Слишком масштабными. Они хотели продолжать спасать мир, строить карьеру в Министерстве, делать магическое сообщество лучше. Она же, смертельно уставшая от подвигов, мечтала лишь о спокойствии. О тишине библиотечных залов. Об обычной, предсказуемой школьной жизни, где самой большой проблемой будет экзамен по Трансфигурации. Так и начали расходиться их дорожки, медленно, но неотвратимо. С каждым прожитым днём они становились всё дальше и дальше друг от друга, превращаясь в героев из разных сказок. В какой-то момент ей даже показалось правильным и единственно верным решением расстаться с Роном через письмо. Она просто чувствовала, что личного разговора не выдержит морально. Её хрупкое спокойствие рассыпалось бы от одного его растерянного взгляда. И этот поступок, продиктованный слабостью и трусостью, окончательно отдалил Гермиону от Джинни, поставив жирную точку в их долгой дружбе. А затем… Затем в её жизнь, словно порыв ледяного ветра, внезапно ворвался Малфой. Удивительно, но в тот период она казалась себе окончательно потерянной, лишённой ориентиров и смысла. И на этом фоне каким же невыносимо цельным казался он. С него удивительным образом спали тяготы войны, липкий мрак поместья и гнёт отцовских ожиданий. В коридорах Хогвартса Драко стал выглядеть как обычный подросток, который больше ничего не ждал от судьбы и ни перед кем не отчитывался. Он просто жил. Гермиона с затаённым изумлением наблюдала, как Малфой искренне веселился с друзьями, исправно ходил на занятия и до изнеможения тренировался на квиддичном поле. Наверное, он что-то планировал на будущее, строил какие-то свои планы. Она не знала наверняка. При всей их пугающей физической близости, они оставались слишком далеки друг от друга ментально, разделённые годами вражды и пропастью разного опыта. Но это время, проведённое с ним в Выручай-комнате, пустых классах и тёмных нишах… Физический контакт с тем, кого в детстве она искренне терпеть не могла, дарил странное, почти болезненное тепло. Каждое случайное касание его пальцев, каждый резкий выдох в шею словно заново вселял в неё жизнь. Это возвращало Гермиону к чему-то первобытному и настоящему. Давая долгожданную возможность впервые за долгие годы, вздохнуть полной грудью. Не чувствуя железного обруча ответственности на рёбрах. И когда Гермиона, наконец, осознала это, она приняла решение. Она решила, что насладится тем немногим, что осталось от её прежней жизни, по полной программе, выпьет эту чашу до дна, а после — изменит всё раз и навсегда. Гермиона планировала уйти тихо, оставить магическую Британию за спиной и раствориться в мире магглов. И уж точно она не думала, что эта её «новая жизнь» будет… такой. Гермиона до мельчайших деталей помнила тот день, когда узнала о беременности. Это воспоминание выжжено в её памяти калёным железом. Как невыносимо тряслись руки, когда она сжимала пластиковый корпус, как оглушительно шумело в ушах, заглушая звуки проснувшегося Парижа за окном. С каким абсолютным, парализующим неверием она смотрела на обычный маггловский тест с двумя чёткими полосками. Гермиона не знала, сколько времени просидела на полу в крохотной, стерильно-холодной ванной своей новой квартиры, в которой даже обустроиться толком не успела — повсюду ещё стояли нераспакованные коробки с вещами. Её просто трясло мелкой, непрекращающейся дрожью. Причём мыслей в тот момент не было никаких. Сознание словно выставило защитный барьер. Сначала была просто гулкая пустота внутри и полный, категорический отказ принимать свершившийся факт. Она смотрела на тест и видела лишь бессмысленный кусок пластика, который рушил всё её будущее. А затем, пробивая эту пустоту, пришла всепоглощающая паника. В ту ночь она так и не сомкнула глаз. Гермиона металась по полупустой квартире раненым, загнанным в угол зверем, зарывалась пальцами в спутавшиеся волосы, оттягивая их до боли, и время от времени срывалась на глухие, надрывные рыдания. Она пыталась угомонить бешено стучащее сердце, которое, казалось, вот-вот проломит рёбра. Как это вообще могло произойти? Логика, её верная спутница, сейчас отказывалась говорить. Она знала, что Малфой всегда был предельно осторожен, но и сама тоже не полагалась на случай. Принимала нужное противозачаточное зелье со строгой регулярностью, даже когда Драко не кончал в неё, перестраховываясь вдвойне. Она всегда с маниакальной точностью следила за своим состоянием. И вот теперь, когда Гермиона, наконец, решилась изменить свою жизнь, вычеркнуть магию из своего уравнения, эта самая жизнь самым внезапным и дерзким способом стала отстаивать свои права на существование. Что удивительно, при всей масштабности катастрофы, мыслей о том, чтобы избавиться от ребёнка, у неё не возникло ни на секунду. Это было странное, почти инстинктивное чувство собственности и защиты. Гермиона не знала, стоит ли рассказывать Драко или кому бы то ни было ещё. Она помнила, как судорожно, до боли в глазах, подсчитывала свои сбережения и до рассвета просчитывала возможности заработка в мире магглов. Но мысль сделать аборт не закрадывалась в её голову никогда. Этот крошечный хаос внутри уже стал частью её самой. Что удивительно, в этот переломный момент ключевую роль в её судьбе сыграла мадам Вивьен. Эта проницательная женщина, обладавшая редким даром видеть людей насквозь, не отпустила её просто так, когда Гермиона, пряча глаза, пришла сказать, что будет съезжать спустя всего несколько недель после заселения. Вивьен мягко, но настойчиво усадила её на своей уютной кухне, пахнущей корицей и старым деревом, угостила крепким чаем и просто спросила, глядя прямо в душу: «Что же случилось, деточка?». И плотина рухнула. Это был первый раз, когда Гермиона вслух, дрожащим от волнения голосом, рассказала кому-то о своей беременности. О том, как её терзают ледяные сомнения и страх перед будущим, ведь она так отчаянно хотела начать новую жизнь с чистого листа, а наличие ребёнка связывало невидимыми нитями с прошлым. Гермиона понимала: рано или поздно ей, возможно, придётся как минимум рассказать о его существовании отцу, человеку, которого она пыталась забыть. И тогда мадам Вивьен, не проронив ни слова осуждения, просто сказала ей оставаться. Она мягко объяснила, что в этом же доме есть ещё одна квартира — да, в полуподвальном помещении, но там целых две комнаты и кухня. Куда просторнее той конурки, что Гермиона снимала сейчас. Аренда там была почти такой же из-за расположения, а Вивьен клятвенно пообещала, что, когда родится малыш, Гермионе обязательно помогут, не оставив одну в четырёх стенах. Гермиона до сих пор не знала, почему доверилась тогда совершенно чужому человеку. Возможно, просто слишком устала быть сильной. Она молча допила остывший чай, чувствуя странное умиротворение, вернулась к себе и собрала вещи. На следующий день Гермиона уже переносила коробки в своё новое, чуть мрачное, но надёжное убежище. Позже, под твёрдым настоянием мадам Вивьен, она отправилась к маггловскому гинекологу и наблюдалась у милой, улыбчивой женщины всю оставшуюся беременность. Самое поразительное было в том, что эта беременность, вопреки всем страхам и магическим всплескам, проходила до ужаса легко. Словно сам организм Гермионы понимал, что ей сейчас не до капризов, и послушно оберегал новую жизнь, давая матери силы на обустройство их маленького мира. Когда Лира появилась на свет, в материальном мире всё будто остаётся по-прежнему: те же полуподвальные стены, те же звуки просыпающегося города за окном. Вот только ментально Гермиону развернуло на все сто восемьдесят градусов. Весь её мир, все её помыслы и устремления внезапно сосредоточились на этом крошечном, белокуром и забавно кряхтящем комочке. Когда Лира впервые открывает глаза и смотрит на неё, Гермиона вздрагивает — этот пронзительный взгляд принадлежит ей, но в глубине зрачков уже читается холодная сталь Малфоев. Жизнь не становится проще. Бывают ночи, когда Гермиона валится с ног от усталости, но ей помогают, и эта поддержка со стороны совершенно посторонних людей трогает её до глубины души. Не только мадам Вивьен, которая в один из вечеров признаётся, что она сквиб, и фактически спасает Гермиону от паники, когда у Лиры случается первый магический выброс. Тогда взлетают в воздух все игрушки в детской, прямо когда домоправительница сидела на их кухне. Соседи видят в Грейнджер лишь сильную мать-одиночку и по-своему оберегают её. Соседские парни без лишних слов перехватывают у неё тяжёлые пакеты с продуктами. Другие мамочки и пожилые жильцы дома охотно сидят с Лирой, пока Гермиона, стиснув зубы, пытается устроиться на обычную работу в маггловском офисе после декрета. А когда её девочка подрастает и получает приглашение в Шармбатон, гордости Гермионы нет предела. Держа в руках заветный конверт, она кожей чувствует, что теперь понимает своих родителей ещё острее, ещё глубже. Вот только Гермиона твёрдо решает быть другой. Ей не нужно, чтобы Лира была «самостоятельной» из-за её занятости. Гермиона хочет разделить с ней каждое мгновение, каждую удачу и каждый провал, быть рядом в любой шторм. Она с щемящей нежностью осознаёт, что в какой-то момент их роли неумолимо поменялись. Когда-то Гермиона была для девочки целым миром, незыблемым центром вселенной, но с каждым годом, градус за градусом, они меняют полюса. Теперь Лира становится солнцем, вокруг которого вращается вся жизнь её матери. Но мысли о Драко не покидают ни на один день. Они преследуют её в чертах лица дочери, в манере вскидывать брови, в периодической внезапной холодности. Гермионе постоянно кажется, что она обязана рассказать ему всё, что он имеет право знать… Но каждый раз её останавливает слишком много «но», превращая эту тайну в личную, невыносимо тяжёлую ношу… — Мам?.. — этот шёпот, полный надежды и затаённого страха, пробивается сквозь вязкую пелену сна. — Лира… — Гермиона пытается пошевелиться, но чувствует, как собственное тело отказывается слушаться, словно налитое свинцом. Она делает над собой невероятное усилие, чтобы просто разомкнуть веки. Перед глазами всё плывёт, но Гермиона заставляет себя сфокусировать взгляд, отчаянно борясь с подступающими слезами. Её девочка сидит совсем рядом, на самом краю кровати, и до боли сжимает материнскую ладонь своими маленькими холодными пальцами. Комната вокруг залита мягким, непривычно светлым светом. Это не их полуподвальное жилище, а чужое, незнакомое пространство. На родном, побледневшем лице Лиры застыло столько взрослого, невыносимого беспокойства, что Гермионе хочется тут же вскочить, отбросить одеяло и доказать, что она в полном порядке. Внутри вспыхивает острое чувство вины. Дети не должны так мучительно переживать за своих родителей, не должны видеть их слабыми. — Ты в порядке? — едва слышно выдыхает она, внимательно всматриваясь в черты дочери. — Угу, — с трудом выдавливает из себя девочка. На её губах появляется слабая, подрагивающая улыбка. Лира шумно, со свистом выдыхает, изо всех сил борясь с эмоциями, и Гермионе становится только хуже морально. Она буквально кожей чувствует, какой груз ответственности за её состояние сейчас лежит на этих хрупких плечах. — Со мной всё хорошо, мам. Правда. Со всеми всё хорошо. Мы… мы в безопасности. — Это отличная новость, моя маленькая валькирия, — произносит Гермиона, и её голос, наконец, обретает знакомую мягкость. Услышав это обращение, Лира вздрагивает, и её улыбка становится шире, увереннее. В больших карих глазах, так напоминающих Гермионе собственные, мгновенно высыхают остатки слёз. Непередаваемая гамма эмоций на юном лице, от ужаса до облегчения, словно меняет свой окрас прямо на глазах. Тень пережитого кошмара отступает, лицо светлеет, а выражение становится более твёрдым и осознанным. Она больше не напуганный ребёнок. Она маленькая защитница. — Ты очень долго спала, — произносит Лира, и Гермиона чувствует, как маленькая ладонь сжимает её руку ещё крепче, словно боясь, что мать снова ускользнёт в беспамятство. — Извини, милая, — выдыхает она, чувствуя вину за каждый час своего отсутствия. Но дочь лишь зажмуривается и яростно, почти сердито качает головой, не давая Гермионе даже шанса на самобичевание. — Ты не должна ни за что извиняться! Никогда! Ты была под воздействием дементора слишком долгое время. Так целитель сказал, — девочка чеканит слова, стараясь подражать взрослому, рассудительному тону. Гермиона категорически не согласна с дочерью касаемо извинений. Ей кажется, что она задолжала своему ребёнку целую жизнь без страха. Однако последние слова мгновенно пробуждают в ней любопытство. Сознание, очистившееся от тумана, цепляется за новую информацию. — Целитель? — переспрашивает она, пытаясь приподняться на локтях, но тело всё ещё кажется ватным. — Да, — тут же смущается Лира, опуская глаза и покусывая губу, словно случайно выболтала секрет государственной важности. Гермионе даже становится забавно наблюдать за этой реакцией. Лира всегда была плохим конспиратором, когда дело касалось чего-то важного. — Драко… В общем, он сразу вызвал какого-то семейного, очень крутого целителя. Тот быстро тебя осмотрел, напоил чем-то и сказал, что тебе сейчас нужен полный, абсолютный покой. — «Крутого» целителя? — вздёргивая бровь, переспрашивает Гермиона. В её голосе проскальзывает слабая ирония, и она с теплотой смотрит на дочь. Та лишь пожимает плечами с самым невинным выражением лица, на которое только способна. Да уж. Гермиона невольно усмехается про себя. Несколько поколений напыщенных аристократов, привыкших к подобострастному обращению своих врачей, точно перевернулись бы в гробу от такой дворовой характеристики. — Ну, раз сам «крутой» целитель так сказал… — Поэтому, если тебе что-то будет нужно… совсем любое… ты сразу говори, ладно? — уже с чуть меньшим энтузиазмом, но с огромной надеждой в глазах спрашивает Лира. Боже, Гермиона помнит, что нечто подобное они проходили лишь однажды. Тогда её малышка только начала ходить в начальную школу, а Гермиону подкосил грипп. Лира тогда стояла на своём до слёз: она ни за что не пойдёт на уроки и будет заботиться о маме весь день, принося остывший чай и поправляя одеяло. Это было невыносимо мило и одновременно очень нервно, ведь Гермиона понимала — девочка просто-напросто заразится. Что в итоге и произошло. Но сейчас, в этой светлой, безопасной комнате, всё ощущается иначе. — Хорошо, милая. Обещаю, ты узнаешь первой, — она уверенно и нежно улыбается дочери. На душе, наконец, становится по-настоящему тепло от ответной улыбки Лиры. Но не успевает девочка что-либо сказать, как их идиллическую тишину прерывает негромкий и неуверенный стук в дверь. Гермиона непроизвольно напрягается, чувствуя, как внутри снова срабатывает защитный механизм. Дверь медленно и осторожно открывается, являя на пороге Драко. Он замирает, его взгляд мгновенно находит Гермиону, заставляя её поджать губы и гулко сглотнуть. Сердце делает болезненный кувырок, а затем заходится в быстром ритме. Между ними в ту же секунду повисает такое густое напряжение, что воздух, кажется, можно резать ножом. В этом взгляде смешано всё: отголоски недавнего кошмара, невысказанные вопросы и груз тайны, которая, наконец, перестала быть таковой. Совершенно не так, как Гермиона планировала. Они не отводят глаз друг от друга несколько бесконечно долгих секунд, игнорируя всё остальное, пока Лира довольно не восклицает: — Мама очнулась! И когда Драко, вздрогнув, переводит взгляд на их дочь, Гермиона видит это. То, что бьёт её наотмашь, словно резким ударом под дых. В его серых глазах, тех самых, что минуту назад были полны стальной тревоги, разливается невыносимое тепло. Безусловная нежность. Он смотрит на неё так, как любой любящий отец смотрел бы на своё сокровище, с тихим восторгом и щемящим признанием. От этого зрелища внутренности Гермионы скручивает в тугой, пульсирующий узел, а чувство вины за годы его неведения и её молчания захлёстывает по новой, перехватывая дыхание. Драко делает шаг в комнату, всё ещё не отрывая взгляда от Лиры, а затем снова возвращается к Гермионе. Его голос звучит глухо, с едва заметной хрипотцой: — Лира… ты не оставишь нас? Думаю, нам с твоей мамой стоит поговорить… Дочь быстро покидает их, почти выбегая из комнаты, и от этого в душе Гермионы даже немного колышется запоздалое возмущение. Всё-таки девочка привязалась к Малфою. Это уже видно по тому, как охотно она подчинилась его просьбе. Девочка признала его авторитет, и это пугает Гермиону не меньше, чем всё произошедшее ранее. Драко плотно закрывает за дочерью дверь, отсекая их от остального мира, и, пока Гермиона, превозмогая слабость, пытается занять сидячее положение, занимает место Лиры на стуле рядом с кроватью. Несколько бесконечных мгновений они просто смотрят друг на друга. Его взгляд сейчас расшифровать невозможно. Это какая-то гремучая смесь из усталости, облегчения и чего-то глубокого, затаённого. Не выдержав этой тишины, Гермиона лишь тяжело вздыхает и решается заговорить первой, ломая лёд. — Наверное, мне стоит извиниться, — тихо произносит она, а саму не отпускает это дерьмовое чувство, когда кажется, будто кто-то невидимый сжимает внутренности в кулак. Её пульс частит, потому что предсказать реакцию Малфоя сейчас невозможно. Она внутренне сжимается, готовая к худшему. К обвинениям, к холодной ярости за годы лжи, к требованию объяснений. Всё, на что он имеет полное право. Но и тут Драко её удивляет. Он не эмоционирует через край, не кричит и не драматизирует. Лишь медленно подаётся вперёд, упирается локтями в колени и сцепляет бледные пальцы в замок, глядя куда-то в пространство между ними. — Мне тоже, — на её мгновенный удивлённый взгляд Малфой коротко и невесело усмехается. — Это из-за меня вы попали в эту передрягу. — Я была слишком беспечна, — Гермиона качает головой, чувствуя, как прядь волос падает на лицо. — Я сама дала Легранду все средства для достижения его цели. Не знаю… Обычно я никогда ничего подобного не допустила бы. Но по какой-то причине в этот раз позволила себе расслабиться, забыв, в каком мире мы живём. — И всё же это его не оправдывает. Меня тоже, — отрезает Драко, и в его голосе на миг проскальзывает та самая сталь, которую она видела, когда он стоял в дверях с пистолетом. Между ними снова повисает тяжёлая тишина, наполненная запахом лекарств и недосказанности. Гермионе физически страшно смотреть на Драко. Словно они идут по тонкому льду. И ни один из них не знает, что будет, если этот лёд треснет и они провалятся в глубину. — Я понимаю, почему ты так поступила, Гермиона, — вдруг негромко произносит он, наконец поднимая на неё глаза. — Вряд ли, — шепчет она, чувствуя, как горло перехватывает спазм. Наверное, в её глазах сейчас можно без труда разглядеть чистое, концентрированное отчаяние. Потому что ответная, едва заметная улыбка Драко кажется отражением её собственного состояния. Такая же изломанная и бесконечно усталая. — Да ладно тебе, Грейнджер, — её фамилия, слетевшая с его губ, прошивает сознание словно разряд тока. В этом обращении что-то слишком далёкое, почти забытое, но в то же время до боли привычное. Будто и не было этих тринадцати лет пропасти. Будто время схлопнулось, возвращая их в те пустые кабинеты Хогвартса. — Я не был эталонным образцом на роль молодого папаши, и мы оба это знаем. Бывший Пожиратель с меткой, которая тогда ещё жгла кожу. Тот, кто травил тебя всё детство. Да и мы ведь никогда не говорили о том, что происходило между нами… Мы вели себя так, словно это должно было закончиться вместе с последним школьным колоколом. — Я… — Гермиона запинается, чувствуя, как в груди поднимается волна старых, законсервированных воспоминаний. Она отчётливо вспоминает тот липкий страх, который испытывала много лет назад, стоя в своей пустой квартире с тестом в руках. — Ты прав. Мы молчали. Но я… Знаешь, я много думала тогда. О тебе. О нас. — Не удивлён, — коротко роняет Драко. И это не самодовольство. Скорее горькое признание её привычки анализировать всё до изнеможения. — Были разные мысли. Самые плохие, — она заставляет себя смотреть ему в глаза, хотя хочется спрятаться под одеяло. — Думала, что тебе просто не нужен будет ребёнок от… от меня. Что это разрушит твою новую жизнь, — Гермиона замечает, как он поджимает губы, и понимает: Малфой тоже осознаёт, насколько логичными были эти опасения в то время. — Думала, что ты захочешь использовать Лиру как инструмент влияния. Или просто как трофей. Это звучит как удар ниже пояса, жестоко и прямолинейно, но Гермиона понимает, что сейчас — их единственный шанс на абсолютную честность. Она видит, как желваки ходят на его лице, но продолжает, понижая голос до едва различимого шелеста: — Больше всего я боялась… что ты сможешь её забрать. Что у Малфоев даже после войны хватит власти, чтобы стереть меня из её жизни. Сглотнуть вставший в горле тяжёлый, колючий ком становится почти невозможно. Воздух в комнате кажется слишком плотным. — Я бы не смог, — так же тихо, почти одними губами отвечает Драко. Он смотрит на свои сцепленные пальцы, и в этом жесте столько искреннего сокрушения, что Гермионе становится физически больно. — Забрать её у тебя… я бы просто не сумел. Пусть мы никогда этого и не узнаём наверняка, но я хочу, чтобы ты это слышала. На его слова губ Гермионы касается жалкая, надломленная улыбка. В ней нет торжества, только бесконечная, иссушающая усталость от правды, которая пришла слишком поздно. Хотя в одном Драко прав. Они уже никогда этого не узнают. — Знаешь, я поняла, что сделала неправильный выбор, много лет назад, — Гермиона ловит вспышку искреннего удивления в его глазах, и теперь наступает её очередь невесело усмехаться. Она чувствует, как внутри всё сжимается от осознания упущенного времени. — Поняла, что совершила ошибку, не сказав тебе. Это случилось, когда Лира впервые спросила о тебе. Ей было всего пять. — И что ты… что ты ей сказала? — голос Драко звучит хрипло. Он заметно волнуется, подаётся вперёд, вглядываясь в её лицо. Гермиона видит этот страх в его взгляде. Малфой понимает, что она могла тогда выложить маленькой девочке всю правду. Неудобную правду. Могла взрастить в ней ненависть к отцу, который их «бросил», могла сделать его монстром в её глазах. — Просто сказала, что так иногда бывает, — шепчет Гермиона, отводя взгляд к окну. — Сказала, что родители иногда не живут вместе. Она… Лира всегда была слишком смышлёной для своего возраста. И удивительно понимающей. Она просто обняла меня и больше не спрашивала до самого Шармбаттона. — Про смышлёность — это отдельный разговор, — Драко издаёт короткий, сухой смешок, лишённый веселья. Он с силой проводит ладонями по лицу, словно пытаясь стереть маску усталости, и шумно выдыхает. — Я просто хотела… Я просто не хотела, чтобы она хоть как-то пострадала, — Гермиона нервно теребит край одеяла, голос её дрожит. — Чтобы она была втянута в грязные интриги, в магические войны или наши… наши бесконечные споры. Я не знала, как ты отнесёшься к ребёнку, это правда. Но в одном я ошиблась очень сильно, Драко. Лире было нужно то, что мог дать только её отец. Какая-то внутренняя опора, которую я не могла заменить. И это видно уже сейчас, по тому, как она на тебя смотрит. — И что же я сейчас ей дал, Грейнджер? — теперь в его усмешке сквозит лишь концентрированная, едкая горечь. Он вскидывает голову, и в его глазах отражается вся тяжесть последних дней. — Посмотри фактам в лицо. Из-за меня тебя похитили. Из-за меня тебя держали чёрт знает где. На тебя воздействовал дементор. Из-за меня Лире пришлось в одиночку лететь в другую страну к незнакомцу, которого могло и не существовать. Рисковать всем. Искать помощи у того, кто мог её прогнать. Её похитили из-за меня, её пытались насильно отвязать от рода, ей желали смерти. Всё это… всё это из-за меня. — Но у них ничего не вышло, — успокаивающе произносит она, чувствуя, как к ней возвращается былая уверенность. Гермиона абсолютно спокойна в своих суждениях, и это спокойствие передаётся её голосу. — В том, что сделали Легранд и Гринграсс, нет твоей вины. Ты сам мне это сказал несколько минут назад, разве нет? Драко морщится, словно от зубной боли. Ему явно неприятно, что его прижимают к стенке его же собственными аргументами, но Гермиона не даёт ему вставить и слова, подаваясь чуть вперёд. — Посмотри на это с другой стороны, Драко. Кто-то похищает её маму, мир рушится, и она находит отца, который до этого момента был лишь туманным образом. И этот отец не прогоняет её. Он обещает помочь. Обещает вернуть маму. И он делает это — буквально врывается в логово врага и спасает нас в самый опасный момент. Ты оказался рядом именно тогда, когда был действительно нужен. Думаю, сейчас в её глазах ты — настоящий герой. — Герой? — Драко скептически вскидывает бровь, и в его взгляде мелькает искорка прежнего сарказма. — Разве в самый опасный момент не ты проткнула Асторию ножом? Гермиона не сдерживает эмоций. Её брови взлетают вверх, а губы тут же сжимаются в узкую линию. Сердце пропускает удар от мысли, что дочь видела её в таком состоянии. — Она рассказала? — выдыхает она, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь. — Мне не жаль Гринграсс. Но вряд ли теперь Лира когда-нибудь забудет, как её мама убила человека… — Ну, если пользоваться твоей же логикой, — Драко внезапно усмехается, и в этой усмешке впервые за вечер проглядывает настоящее веселье, — мама спасла её от насильственного отречения от рода и одной коварной суки. Так что вы квиты. Гермиона картинно закатывает глаза, хотя внутри разливается странное тепло от его попытки её подбодрить. — Только не смей ругаться при ней, ладно? — вырывается у Грейнджер на автомате. В тоне отчётливо слышится тень угрозы, та самая строгость, от которой Драко едва сдерживает смех. Но под её предупреждающим, тяжёлым взглядом он послушно кивает, вызывая на всё ещё бледном лице слабую, почти прозрачную улыбку. — Понял тебя, босс, — он поднимает руки в защитном жесте. Это выглядит настолько по-мальчишески непринуждённо, будто им снова по восемнадцать и на плечах не висит груз прожитых лет и ошибок. На мгновение кажется, что они вернулись в те короткие месяцы их последнего года в Хогвартсе. Когда Драко был просто студентом, не отягощённым меткой, войной и своей фатальной ролью в ней. — Кстати, — Драко внезапно становится серьёзным, его голос звучит осторожно, — Нарцисса тоже очень хочет с ней познакомиться. Он ловит её ошеломлённый, полный недоумения взгляд и спешит пояснить: — Я водил Лиру в Мэнор, когда она впервые появилась на пороге моего офиса. Только там, я мог быстро и по-настоящему убедиться, что она — моя дочь. Гермиону немного задевают эти слова, в груди колет нерациональная мимолётная обида. Ей кажется, что для признания их связи не нужна никакая магическая экспертиза или родовые камни. Гермионе всё становится предельно ясно за те короткие мгновения, что Драко и Лира проводят в одной комнате. Их жесты, манера склонять голову, даже тишина между ними кажутся идентичными. Раньше она всегда считала, что дочь во всём похожа на неё, за исключением цвета волос. Но теперь, глядя на Драко, Грейнджер с болезненной чёткостью убеждается в обратном. Лире от неё достался лишь цвет глаз и россыпь веснушек на носу. Ну и, конечно, та самая железная самостоятельность, что привела двенадцатилетнюю девочку в Лондон на поиски призрачного шанса. — Я не против, — спокойно отвечает Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она расправляет плечи, принимая неизбежное. — И я хочу попробовать, Грейнджер, — уверенно произносит он. В его голосе больше нет сомнений, только твёрдая решимость. — Мы можем обсудить детали позже, ведь сейчас ты явно не в форме и тебе нужно восстанавливаться, но я хочу попробовать быть ей отцом. Настоящим. Если всё действительно так, как ты говоришь, я хочу быть именно таким героем в её глазах. И искренне надеюсь, что ты мне это позволишь. Он смотрит на неё так пронзительно и открыто, что у Гермионы буквально спирает дыхание. И снова душные волны чувства вины захлёстывают её с головой, заставляя пальцы судорожно сжимать край одеяла. А Драко ещё даже не знает, что ему больше не нужно просить или заслуживать это право. Она даст им то, в чём они оба так отчаянно нуждаются: возможность быть отцом и дочерью. Потому что у неё просто нет права решить иначе.