Только втроем

***

Телефонные гудки давят на барабанные перепонки, и Хенджин уже начинает думать, что ему не ответят. Опять. Но его слух вдруг режет неприятное: — Чего тебе? По делу? — Привет, нет не по делу. Мы с Ликсом сегодня останемся у меня, и… — Удачи. Я занят. Джисон сбрасывает звонок, а Хенджин таращится на телефон ровно десять секунд, прежде чем с раздражением отшвыривает его в сторону. В его комнату заходит Феликс, с влажными после душа волосами, с потеками воды на смуглой гладкой коже, в белых боксерах, на которые попадает вода и они становятся мокрыми и прозрачными. Все связанные мысли вылетают из головы, и то, что он хотел обсудить поведение Джисона, — в первую очередь. Хенджин привстает на локтях, закусывает губу и смотрит на остановившегося и прожигающего его взглядом Феликса. — Когда Чанбин-хен вернется? — Сегодня не вернется. Я сказал, что ему надо найти какие угодно дела, но сегодня ночью я его здесь не жду. — И что он ответил? — Ничего. Начал названивать Сынмину и смотреть на меня с подозрением. В любом случае, я уверен, что его можно сегодня не ждать. Ликс? Феликс, не дослушав его, быстро стаскивает с себя белье. Хенджину и так видно, чем конкретно предпочел бы заняться сейчас Феликс, но он все равно со смешком спрашивает: — То есть, игры можно отложить на потом? — Зачем же? Сейчас мы отличненько с тобой поиграем. Хенджин мягко смеется, когда Феликс запрыгивает к нему на кровать, разводя его ноги в стороны, и подхватывает одну под колено. — Я все еще в одежде, если ты не заметил, — Хенджин смущенно отводит взгляд. Ему нравится дразнить, нравится выглядеть крутым и соблазнительным, но, на самом деле, он краснеет от смущения, сглатывает каждые три секунды и побаивается смотреть Феликсу в глаза. Он знает, что там такая буря эмоций и чувств, что можно захлебнуться. Они ведь все еще нащупывают эту тонкую грань, по которой могут ходить, все еще пытаются найти точки соприкосновения, чтобы это было безопасно, и никто не взорвался ревностью, злостью, осуждением. — Хенджин, — зовет его Феликс так тихо и хрипло, что Хенджин вздрагивает и больше не может унять дрожь. — Ммм? — Что случилось? Ты не в настроении? Мне лучше одеться? — Нет! Нет, я просто… это смущает. Я не знаю, как и… в прошлый раз, когда вы вдвоем на меня набросились, было в разы легче. — Значит, мне просто надо на тебя наброситься, — хихикает Феликс, а потом отпускает его ногу и просто ложится сверху, ерзает, потираясь твердым членом о живот и сладко выцеловывая шею. Хенджин запускает пальцы в его влажные волосы, путается в них, стонет тихо и протяжно, а потом задыхается, когда Феликс аккуратно, но уверенно тянет его руку к своему паху. Хенджин теряется, забывается, замирает, когда касается чужой плоти, но Феликс продолжает его целовать и тихо шепчет прямо в ухо: — Давай же, вот так, да. Коснись меня, Хенджин, я так этого хочу. И Хенджин окольцовывает его член, сжимает в руке и дышит открытым ртом, пытаясь прийти в себя, решиться, подарить ласку. Он хочет этого. Действительно хочет. Но тело будто каменеет, и Хенджин слепо смотрит в потолок и никак не может собраться с мыслями. А потом понимает. — Ликс? Слушай, я… хочу видеть тебя. — А? — Феликс отрывается от его шеи, влажно облизывает яркие полные губы, а потом скалится и скатывается, ложась рядом и соблазнительно проводя руками по собственному телу. — Хочешь изучать? Побыть главным? — мурлычет Феликс, а Хенджин усмехается, забавляясь с его наглой самоуверенности, и одновременно ловит тахикардию, наблюдая за чужим бесстыдно выставленным напоказ телом. Феликс не стесняется себя, любит обнажаться, любит, когда на него смотрят и им восхищаются. И Хенджину, конечно, тоже нравится его тело, но есть еще кое-что. Хенджин ведет пальцами по изгибам, касается кожи, очерчивает ореолы сосков, поочередно тыкает пальцем напрягшиеся кубики, доходит до тазовых костей, сжимает пальцы на боках, наслаждаясь после видом светлых отметин. Он разглядывает Феликса, шею, грудь, живот, лобок, прижимающийся к животу член в обрамлении темных волос. — Помнишь, как мы… воском… — Ага, — Феликс сглатывает и смотрит неотрывно, жадно, и Хенджин улыбается ему, стараясь смягчить этот молчаливый напор, отвлечь разговором. — Так значит… тебе сейчас больше нравится естественность? — Это из-за Джисона. Он все рассказывал мне, что вовсе и не обязательно мужчине бриться, и волосы никому не мешают. Я его послушал, а потом он внезапно записался на эпиляцию и избавился от всего. А я уже привык как-то, вот и… А он потом снова заявил, что не собирается себя мучать, и… Тебе не нравится, да? Это не проблема, я могу вернуться к… — Нет-нет, все нормально, — мягко отвечает Хенджин. Он вновь касается члена Феликса и медленно проводит вверх-вниз, с восторгом разглядывая чужое возбуждение, — я ведь помню тебя всяким. Честное слово, мне без разницы, каким тебя любить. — Правда? — Да. Хенджин чувствует отчаяние и в чужом вопросе, и в собственном ответе, но Феликс тянет к нему руку, цепляет за локоть и просит: — Тогда поцелуй меня, Хенджин-и. Мне это нужно. Прямо сейчас. Хенджин опускает взгляд вниз, гладит его бедра, проминая мягкую внутреннюю часть, постукивает кончиками пальцев по коленным чашечкам, щекочет пятку, а потом подтягивается выше, накрывая собой Феликса, лижет ладонь, касается его члена и одновременно целует, вторгаясь языком в чужой рот. Для него это ново. Все это. Такие откровенные касания, поцелуи, стоны. Хенджин уехал из квартиры Хана и Минхо две недели назад и за это время он лишь несколько раз украдкой целовался с Феликсом и один раз после особо выматывающей съемки заперся с ним в туалете на съемочной площадке. Это было горячо, ярко и так быстро, что он толком ничего не понял. А сейчас у них впервые появилось время, чтобы полностью посвятить себя друг другу, и сейчас он умирает от ощущений. От вседозволенности. От того, что так бесстыдно касается Феликса и может потереться о него в ответ. Что может смотреть не только в глаза, но и разглядывать чужое тело. Что им не придется наскоро вытираться салфетками, натягивать штаны и выходить из укрытия, нацепив на лица безразличие и отчужденность. Сейчас у них будет время и на удовольствие, и на разговоры, и на отдых, поэтому Хенджин улыбается в поцелуй, сжимает чужой член в руках и нарочито медленно обводит пальцем головку. — Ты меня дразнишь, да? — рычит на него Феликс и нетерпеливо взбрыкивает бедрами, а Хенджин смеется, радуясь, что Феликсу не так-то просто его с себя скинуть. — Я думал, что ты хочешь поиграть. Вот и я играю. У меня пока плохо получается, но будь уверен, когда я научусь, ты будешь просить у меня пощады. — Еще чего! — азартно фыркает Феликс и кусает его за губу, а потом лижет, как голодный зверь вылизывает его рот и толкается в услужливо подставленный кулак. Феликс кончает с громким хриплым стоном, сжимает его как в тисках, а потом расслабляется, откидываясь назад и хрипло смеется, прикрывая рукой лицо. Хенджин приподнимается, как только Феликс разжимает объятия и жадно его разглядывает, а потом несмело запускает руку под резинку штанов и касается себя, впиваясь взглядом в чужое тело. На его пальцах осталась сперма Феликса и ее теперь так хорошо использовать вместо смазки. Хенджин ласкает себя, просто любуясь Феликсом, утопая в мысли, что сейчас они вместе, рядом и что для них все возможно. Что ничего еще не потеряно, и они могут быть счастливы. Именно эта мысль, а не физические ощущения толкают Хенджина за край, и он пачкает штаны, сгибаясь пополам и дрожа. — Интересный способ, — хмыкает Феликс, — с учетом того, что я буквально вот он — перед тобой лежу. — Мне просто надо было… хотелось именно так… — Ладно, без проблем, но потом мы ведь придумаем что-то поинтереснее, да? — Феликс укладывается набок и разглядывает его с интересом. Хенджин вытирает руку о штаны и тоже аккуратно ложится и заглядывается в чужие глаза, стараясь найти там ответы. — Ликс, мы ведь теперь… я имею в виду, мы можем переспать? По-настоящему? — А до этого как было? — забавляется тот, — мне кажется, по-настоящему было еще тогда, когда мы с Джисоном заставили тебя кончить на кухне у Минхо. То-то он ядом изойдется, когда об этом узнает. — Да, но я имею в виду… мы ведь должны, не так ли? Вы ведь с Джисоном не просто руки друг другу в штаны засовываете, верно? Предполагается, что и мы тоже, вроде как… и я… должен быть снизу? Феликс таращится на него удивленно, моргает и садится ровно. — Ведь должен? — повторяет свой вопрос Хенджин. В последнее время он часто об этом думал. Слишком часто. — Ты так это говоришь, — нервно усмехается Феликс, — «должен». Это какое-то неправильное слово. То, что ты должен, так это хотеть этого сам. — А разве ты не хочешь? Что бы я ни сказал, ты ведь все равно хочешь этого, верно? Феликс облизывается и быстро прикрывает глаза, пряча от Хенджина промелькнувшие там лихорадочный блеск, жажду и похоть. Он прятал эту часть себя, сильную, агрессивную, подчиняющую. Но Хенджин всегда знал, каков Феликс. Хоть и для него самого Феликс всегда был чуть мягче, чем для остальных. — Ты ведь хочешь этого, Ликс? Будет странно, если я не буду участвовать в этом. Полунамеков мало. Слишком мало, и для тебя, и для меня. И однажды я ведь как-то должен… влиться. Я не могу стоять в стороне, пока вы… трахаетесь. — Я думал, что для начала это будет Джисон. Для нас обоих. Ему не в первой, и он любит эту позицию. Я имею в виду, действительно любит, поэтому я полагал, что так у нас все бы получилось. Вместе. — Но Джисон избегает меня. И тебя ведь тоже, да? — Ага, — Феликс задумчиво чешет подбородок, — я знаю, что ему нужно время подумать. Для него все это ведь тоже сложно, так что я не лезу и не давлю на него, но ты выбрал верное слово — он действительно избегает нас. — И что нам делать? — устало спрашивает Хенджин, понимая, что флер возбуждения выветрился окончательно. — Разговоры всегда помогают. — Но этот разговор надо начать мне, не так ли? Феликс косится на него с подозрением, а потом все же кивает. — Если ты считаешь, что готов, и можешь найти для него хорошие слова, то да, начни ты. — Ни к чему я не готов. Я просто боюсь, что, если говорить пойдешь ты, он скажет, что все плохо, и вы выгоните меня вон. — Он так не поступит, — фыркает Феликс, — он привел тебя сюда. Буквально силком притащил. У него получилось то, что не получилось у меня, и будь уверен, уж этот экспириенс он планировал долго. И долго раздумывал, надо ему это или нет. И раз ты здесь, то… Хенджин вспоминает, как подслушивал чужие разговоры и сам отмечал, как мягко, но неизменно Джисон наталкивал Феликса на мысль о них троих вместе. Да и Сынмина к ним в постель затащил именно Джисон, сейчас Хенджин в этом уверен. — Может, он пожалел об этом в первые же пару дней? Или после совместной ночи? — Не думаю, что ему было плохо. Он выглядел очень довольным. Я видел искреннее удовольствие на его лице, а я, поверь, научился понимать удовольствие Хан Джисона лучше, чем кто-либо. — Да, но… — Хенджин теряется, понимая, что не может объяснить Феликсу свои чувства. Тот ведь знает исключительно мягкую, чувственную сторону Хана. Тот и раньше был ласков с Феликсом, но собачился со всеми остальными. А сейчас, когда они стали любовниками, наверняка Феликс был обласкан вниманием и любовью Джисона, и даже предположить не мог, что тот может быть резок и зол. А вот Хенджин очень хорошо мог представить темную сторону Джисона. Раньше им было тяжело вдвоем, они ругались и дрались так часто, как ни с кем другим, и Хенджин сейчас, спустя столько лет, постоянно ждал подвоха. Как раньше. Он понимал, что это слегка отдает паранойей, ведь потом у них с Джисоном был довольно долгий период близкой, если не сказать нежной дружбы, но Хенджин все еще ничего не забыл. Как остер на язык был Джисон. Как меток был его удар. Как яростно он стирал кровь с губ, зло ухмылялся и лез снова. Он не уставал, ничего не боялся, никогда не сдавался. Он вцеплялся зубами, как животное, и изничтожал морально и физически, пока не доводил Хенджина до истерик. Тогда Хенджин часто был проигравшим в их стычках и часто плакал в одиночестве после. А Феликс часто был рядом с ним, чтобы успокоить. Сейчас же, если они с Джисоном сойдутся в этой борьбе снова, Хенджин не сомневается, что проиграет. Но зато теперь он сомневается, что Феликс придет утешать именно его. — Я должен с ним поговорить, — твердо решает Хенджин, — знаю, что должен. Иначе я никогда не стану частью этого. — Джин… Феликс касается его лица, гладит скулу и щеку, а потом заправляет за ухо длинную темную прядь. — Я должен это и тебе, и ему. Ты прав, он сделал все, чтобы это стало возможно, и я… как бы я ни боялся, как бы ни хотел забиться в нору, я просто должен сделать этот шаг. Ради нас. Феликс молчит, просто смотрит ему в глаза, и понять по его лицу, что он думает или чувствует, невозможно. Но Хенджин и не хочет знать. А еще он не хочет, чтобы Феликс спрашивал, кого именно он имеет в виду, когда говорит «ради нас».

***