Только втроем

***

Хенджин раздумывает, мнется, вздыхает, а потом решительно идет в студию к Джисону. Он понимает, что так дальше нельзя, и что его вновь обретенное счастье, связанное исключительно с Феликсом, треснет пополам, а потом рассыплется на кусочки, если Джисон из этого уравнения исчезнет. Джисон обнаруживается у себя, бесцельно крутящимся на стуле и бездумно вглядывающимся в монитор. Он вздрагивает, когда Хенджин заходит, кивает ему, поджимает губы и отворачивается. Хенджин горько усмехается, прикрывает дверь и остается стоять, не решаясь пройти дальше. Он глубоко вдыхает и чувствует запах кофе и… парфюма Сынмина. Он слишком яркий и запоминающийся, а Сынмин в последнее время слишком активно хвастался присланными ему брендом духами. Хенджин хмурится и подходит к ближе, буквально вторгается в чужое личное пространство и принюхивается снова. От Джисона смесью запахов, которую носит на себе Сынмин, пахнет еще сильнее. — Ты что, спишь здесь с Сынмином? — Никто с ним не спит! — тут же подскакивает на месте Джисон и возмущенно на него таращится, а потом вдруг сдувается и бормочет себе под нос, — ну то есть кто-то спит, конечно, но не я. — От тебя пахнет им, и с учетом того, что вы с Ликсом однажды сделали… — Ты думаешь, я стал бы ему изменять? Вам изменять? — Ну я не знаю, а вдруг ты снова решил развлечься? Как уже бывало раньше с Сынмином и как со мной… — Такого ты обо мне мнения, да? — горько спрашивает Джисон и снова отворачивается. — Джисон, нам надо поговорить, — Хенджин собирается с мыслями, отступает на шаг назад, складывает руки на груди и ввинчивается взглядом в чужой затылок, — нам надо. Ты бегаешь от меня, и это странно, потому что ты ведь сам требовал от меня внимания. Ты бегаешь от Феликса, и это еще страннее, ведь ты же сам меня притащил в вашу пару. Неужели ты теперь обижен, что мы с ним… Я не понимаю тебя. Но в любом случае, если игнорирование меня просто всех расстраивает, то игнорирование тобой Феликса — приведет к катастрофе. — Знаю, — тихо выдыхает Джисон, но не спешит поворачиваться и смотреть в глаза. — Тогда в чем дело? Я правда не понимаю. Я делаю что-то не так? Все пошло не так, как ты планировал? Кто-то из нас тебя обидел? — Нет. Хенджин ждет, что Джисон скажет хоть что-нибудь еще, хоть как-то объяснит, но тот упрямо молчит и так и не удосуживается обернуться. И Хенджина вдруг словно окатывает холодной волной. Все происходящее с ним в последние недели казалось чем-то нереальным, сначала ужасным и неправильным, потом в достаточной степени приемлемым, а потом волшебно-сказочным, когда он оставался наедине с Феликсом. А теперь перед ним спина Джисона, и Хенджин очень четко понимает, что если Джисон придет, грустно посмотрит Феликсу в глаза и скажет, что его что-то не устраивает, то Феликс просто выкинет Хенджина за борт и не станет разбираться. Феликс четко обозначил свою позицию. Джисон был рядом, когда Хенджин не захотел, и между ними двумя, если потребуется, Феликс выберет Джисона. Даже если его сердце будет вопить и требовать другого, Феликс останется непреклонен. Поэтому Хенджину надо учиться сосуществовать с Джисоном, надо заново научиться с ним разговаривать, нужно принять его, полюбить, пустить в свою постель, пустить в себя. Во всех смыслах. Хенджин вздрагивает, и с его губ срывается какой-то отчаянный судорожный звук. Он прикрывает рот руками и отступает назад, а Джисон наконец поворачивается, и на его лице мелькает тень беспокойства, а потом все исчезает, и он снова прячется за непроницаемой, почти жесткой маской. — Мне ведь тоже страшно, Джисон, — тихо говорит Хенджин, поджимая губы. — Феликс ведь ждет от меня заинтересованности в тебе, хочет близости с нами обоими, а ты не то что в постель, теперь ты просто ко мне не приходишь, больше не говоришь со мной. А Феликс хочет, чтобы я доверял тебе. А как я могу? — Ты мне не доверяешь? — едва слышно спрашивает Джисон, а Хенджин смотрит на напряженную позу, на его каменные плечи, на его сжатые губы и играющие желваки и хочет заорать в голос, что, конечно же, не доверяет. — Я не могу тебе довериться, Джисон. Феликс ждет этого от меня, ждет, что я буду приветлив с тобой, что буду проявлять инициативу и общаться, и я не против все это делать, правда, но мне страшно. Страшно, что будет после, потому что ты и говорить-то со мной не хочешь, а что будет, когда тебе надо будет меня касаться? — Ты думаешь, что я сделаю тебе больно? — Джисон откидывается на кресле, и по его лицу проходит волна разочарования, ярости и боли, и Хенджин совершенно его не понимает, но спешит ответить на вопрос, который его мучал все то время, что он грелся в руках Феликса. — Дело не в этом, с физической точки зрения, с учетом того, чем мы будем заниматься, я уверен, что больно будет в любом случае, но еще я боюсь, что ты скажешь что-то такое или что-то сделаешь… Не знаю, мне просто страшно. Но если я не верну тебя обратно, не приведу за собой, Феликс… — Я понял, что ты боишься Феликса, — резко обрывает его Джисон, — но ты сам, что думаешь ты? Ты серьезно пришел сюда, чтобы обвинять меня в том, что я еще не сделал? Разве я был таким, как ты описываешь? Разве я сделал больно или плохо? Тогда… Джисон задыхается, захлебывается, не может нормально выговорить слова. — Хоть на секунду тебе было плохо со мной? А? Скажи мне, Хенджин? Доверял ли ты мне, когда я слизывал свою сперму с твоих пальцев? Страшно ли тебе было, когда я вылизывал твой живот? Отвечай! Или ты хочешь, чтобы заговорил я? Хочешь, поделюсь, каково мне было, когда ты бросил меня в сраном сортире, брезгливо вытерев руку о салфетку, скривившись и сказав, чтобы я не тупил и проваливал? Хорошо ли было мне? Приятно? Доверительно? Хенджин закрывает глаза и сжимает зубы, а еще пытается дышать и успокоиться. Он знал, что Джисон припомнит ему это, знал, что виноват и, что несмотря на попытку извиниться, Хан ничего не забыл и ничего не простил. Случившееся ударило по его самолюбию, но есть в этом что-то еще, потому что Хенджин видит странности в чужом поведении, видит, что Джисона штормит от расхлябанной игривости до замкнутости, от нарочитого игнорирования до щемяще трогательной привязанности. Он то тянет руки и смотрит круглыми глазами в ожидании, что его поглядят и приласкают, то рычит и скалится зверем, словно бы его загнали в ловушку, и он сражается за свою жизнь. И Хенджин совершенно не понимает, на что Джисон реагирует с восторгом, а из-за чего впадает в ярость. Он не может уловить настроение Джисона, не может его разгадать, и чужие переживания кажутся ему вдруг надуманными и беспочвенными. Но Феликс никогда его не оставит. А Хенджин… — Видишь, — шепчет он, так и не открыв глаз, — видишь? Я не знаю, что делать, не знаю, как себя вести, ошибаюсь, но честно стараюсь признать свои ошибки, а ты… Для меня это все так ново, так стыдно и так болезненно. Меня трясет, когда я снимаю футболку, потому что я знаю, что я не просто переодеваюсь, а обнажаюсь. Перед тобой или Феликсом. И мой мозг взрывается от ужаса, а ты… как я могу тебе доверять, если я ежесекундно боюсь, что ты высмеешь меня, а потом просто выкинешь вон? — Я-то выкину тебя вон? — безэмоционально тянет Джисон, — хорошо, давай по-другому. Ты будешь вести, а я буду в уязвимой позиции. Подожди, я в душ. Хенджин вспоминает хриплые стоны и звонкие шлепки, вспоминает как Феликс толкался в Джисона, как держал его и как Джисон сладко стонал. Он понимает, что именно Джисон ему предлагает, и в ужасе вскрикивает. — Я не хочу так, Джисон! Из необходимости, из жалости, из злости, из страха, что кто-то из нас лишится Феликса, если мы этого не сделаем! Я не хочу такой близости. Неужели в этом твой план? Сделать из меня чудовище? Невнимательное, неласковое и эгоистичное? Я боялся, что ты сделаешь больно мне, но, на самом деле, ты вынудишь меня сделать больно тебе, да? Я ведь ни черта не знаю, как это делается, у меня нет опыта, конечно, я налажаю, конечно, я буду неаккуратен, конечно, я… — Хватит, прекрати. Джисон поднимается с места и наконец подходит к нему. Хенджин помнит, как в прошлый раз в этой же самой студии заплакал, а Джисон стирал слезы с его щек. Он малодушно понимает, что хочет сейчас того же. Чтобы его пожалели, проявили участие, успокоили. И Джисон касается его, но мимолетно и, словно передумав, опускает руку вниз, а Хенджин кривится и горько вздыхает. — Знаешь, — голос Джисона звучит так низко и хрипло, что Хенджина продирает мурашками от затылка до копчика, и он распахивает глаза и смотрит прямо Джисону в глаза, — хоть по характеру мне ближе и приятнее всегда был Феликс, но мне нравился вовсе не он. И не ты. А вы оба. Я смотрел на вас с самого начала и не мог оторвать взгляд. Знал, что мне ничего не светит ни с одним из вас, но все равно не мог перестать мечтать. — Подожди, было время, когда ты выбирал между нами? — вскидывая брови, едва выговаривает пораженный Хенджин, а Джисон, глядя куда-то мимо него, продолжает: — Наши с тобой тяжелые отношения только уверили меня в том, что нужно просто закатать губу. А потом… ты оступился, ошибся, и Феликс остался один, и я не хотел влезать, не хотел мешать вам, но он таял на глазах, и я решил… я подумал, что смогу все исправить. Что у вас не получилось вдвоем, но вдруг я та самая недостающая деталь? Я был с Феликсом, дарил ему наслаждение, успокаивал, когда совсем было плохо, и очень много говорил с ним о любви. Его любви к тебе. А потом он полюбил меня, и я постарался сделать так, чтобы ты это заметил. — Мы с Чаном не случайно вас застали? — Случайно, конкретно этого я не планировал, но получилось хорошо. Шестеренки в твоей голове наконец закрутились, и ты начал наконец вылезать из своей норы. И я сделал следующий шаг. Рискнул всем, чтобы мы могли быть счастливы. — Так я тебе нравлюсь? Сейчас? — Хенджин не верит своим ушам. — Я знаю, что это невзаимно, знаю, что я лишь придаток к Феликсу, который тебе придется терпеть, но… Хенджин оторопело смотрит на то, как Джисон опускает голову вниз, как громко сглатывает и прикрывает глаза. Он такой сильный, такой яркий и дерзкий, такой смешливый. Он прет как танк и никогда не успокаивается. Но сейчас Хенджин видит, что ему больно, и то, что Джисон говорил ранее, складывается в некое подобие картины. Хенджин все еще ничего не понимает, но сейчас он видит — Джисон разбит, печален и потерян. Он не знает, что делать, не знает, как себя вести и он тоже боится. Это он, он, а не Феликс целовал его плечи наутро после их близости. Сейчас Хенджин уверен в этом на сто процентов. Это Джисона Хенджин назвал именем Феликса, и тот молча ушел, наверняка чувствуя вину и разочарование. И каким бы Джисон не был вне постели, Феликс был абсолютно прав, — когда с него слетала одежда, он обнажался не только телом, но и душой. Джисон и правда был искренним в своем желании и правда хотел этой близости, и сейчас, глядя на него, Хенджин верит, что дело в симпатии, а не в желании отомстить, посмеяться или причинить боль. И когда Хенджин думает об этом, он задыхается, потому что такого Джисона, не хитрого мстительного интригана, а запутавшегося парня, переживающего и страдающего от своей симпатии, он и правда может хотеть. Хотеть прямо сейчас. — Это меняет дело, Джисон, это меняет абсолютно все, потому что вот так я хочу, — шепчет он, сам протягивая к нему руки и касаясь предплечий. Джисон смотрит на него вымученно, но Хенджин сокращает расстояние между ними, склоняется и целует, не давая им обоим времени сомневаться и отступить. Он целует Джисона, кусает, прижимает ближе к себе и наугад толкает в сторону дивана. Он буквально набрасывается на Джисона, совершенно ни о чем не думает, только целует и касается его всего, хаотично ведя руками, забираясь под одежду и вздрагивая от прикосновений к чужой горячей гладкой коже. Он чувствует, как Джисон выгибается навстречу, как невесомо касается плеч, не проявляет инициативу, но высоко надрывно стонет на каждое движение, а когда Хенджин поворачивает его и роняет спиной на диван, нависая сверху и упираясь коленом между его ног, Джисон благодарно скулит и извивается, слишком уж явно потираясь об услужливо подставленную ногу. Хенджин смотрит на него, тяжело дыша, не веря сам себе, а потом облизывает губы и тянет с Джисона толстовку, обнажая его грудь, плечи, живот, захлебываясь слюной, разглядывая чужое смуглое сильное тело. Он видел Джисона так примерно миллиард раз, но сейчас все иначе, острее, ярче, потому что Хенджин касается его, ведет раскрытой ладонью, задевает вмиг твердеющие соски, а потом сжимает грудь и жамкает ее как сделал бы с девушкой. Хенджин хихикает от этой мысли, а потом наклоняется ниже, думая, что уж с этой задачей он справится, потому что с грудью языком он работать умеет. Хенджин довольно фыркает, облизывая чужой твердый сосок, мягко втягивая его в рот, а рукой пощипывая и слегка оттягивая второй. Джисон ерзает под ним, громко причитает и ругается, и то прижимает его голову ближе, то царапает плечи, будто прося остановиться. А Хенджин умирает в своем собственном возбуждении, не может себя контролировать, кусает и зализывает следы, ведет поцелуями к ключице и дальше по шее, кусает снова и сцеловывает чужой вскрик, опуская руку между ними и крепко сжимая Хана ладонью. — Мне надо в душ, отпусти. Я приду минут через десять, — хрипит вдруг Джисон и активно брыкается, но Хенджин придавливает его собой, пытается поцеловать снова, чтобы заглушить чужое возмущение. Хенджин не хочет его отпускать. Боится, что момент будет упущен, что возбуждение пройдет и у него, и у Джисона. Он не хочет останавливаться, потому что думает, что это их единственный шанс на хорошую правильную близость, иначе потом они снова утонут в разборках и обвинениях. — Давай просто… как-нибудь… — Хенджин запинается, захлебывается, не знает, как продолжить и как назвать то, что они могут сделать, но Джисон фыркает и наконец спихивает его с себя. — Нет, никаких тебе просто, никаких тебе как-нибудь, Хенджин. И не смей сбегать, понял меня? Он грозит Хенджину пальцем, встает и уходит, а Хенджин, будто сойдя с ума, мечется по студии, не зная, куда себя деть и что делать. То, зачем ушел Джисон, пугает его и будоражит одновременно. Он думает об этом, как это будет и как это могло бы быть, если бы уходить и долго мучительно готовиться пришлось бы ему самому. Он сомневается, правильно ли они поступают, делая это без Феликса, стоит ли им остановиться сейчас, найти время и обсудить это всем вместе, втроем. У Хенджина примерно миллион мыслей на этот счет, но, когда Джисон возвращается, смотрит темно и сбрасывает с себя всю одежду прямо так, на пол, — безумие между ними продолжается. Хенджин вцепляется в него, понимая, что возбуждение не утихло ни на секунду. Он разглядывает тело Джисона, и все внутри сводит судорогой от желания и предвкушения. Он заглядывает в чужие глаза и тонет в чужих желании и похоти. Хенджин касается Джисона, прослеживает пальцами изгибы его талии, бедер и думает, что тело Джисона красивее, чем у Феликса. — Мне нравится твое тату на боку, — хрипит Хенджин первое, что приходит в голову, — было бы очень красиво, если бы ты его продолжил дальше до бедра и еще ниже через всю ногу. — Я подумаю над этим, Джин, — Хенджин вздрагивает от того, как Хан называет его так же, как обычно зовет только Феликс, но не ругается и гладит Джисона еще активнее и не может перестать смотреть. — Что мне делать? — спрашивает Хенджин, все еще ощущая острое желание, к которому примешивается растерянность и почти замолкший страх. — В моей сумке смазка. Если тебе не сложно… — Да, да, конечно, — тараторит Хенджин, подскакивая с места, и кидается к чужой сумке, беспокойно в ней роясь. Он замирает, понимая, что копаться в чужих вещах вот так не очень хорошо, но, когда оглядывается на Джисона, тот только подкатывает глаза и впервые за все время улыбается. — Чего застрял? У меня там нет ничего, что могло бы повергнуть тебя в шок. Да даже если бы ты там вибратор нашел, ну и что? Ты ведь знаешь, какой секс я люблю. — Просто… это все так неловко, — Хенджин заправляет за ухо выбившуюся прядь и наконец находит нужный флакон. — Знаю, что неловко, — фыркает Джисон, — расслабься и иди уже сюда. И разденься уже наконец. Хенджин подходит к нему, вольготно раскинувшемуся на диване, аккуратно кладет смазку, моргает, опускает голову вниз и медленно снимает вещь за вещью, будто бы Джисон не видел его голым. Будто бы Джисон не был с ним голым в одной постели. Хенджин замирает, когда на нем остаются только боксеры. — Мне нравится раздевать, — сообщает Джисон, — но сейчас, полагаю, что тебе лучше сделать это самому. Если тебе будет легче, — помни, что я ведь уже… — Да, — выдыхает Хенджин, неловко садится рядом и тянет белье вниз, привставая и стаскивая его с себя максимально непривлекательно. Он прячет возбуждение от Джисона, прикрывает рукой, а тот невесело фыркает и открывает флакон. — Теперь меня надо растянуть. Я могу сам это сделать, никаких проблем. Но если ты вдруг хочешь… Хенджин быстро кивает и еще быстрее перемещается, разводя ноги Джисона в стороны и садясь между ними. Он выдавливает смазку на пальцы, отводит глаза, смущаясь, и касается Джисона. Тот тихо одобрительно стонет, ерзая и проезжаясь дырочкой прямо Хенджину по пальцам, разводит ноги шире и призывно двигает бедрами, намекая, чтобы Хенджин был быстрее. Хенджин погружает в него пальцы, медленно, один за одним, боясь смотреть, стесняясь и пылая щеками. Он думает, что сейчас растеряет все возбуждение, но ощущение скользких гладких горячих стеночек, заставляет его дрожать и тихо постанывать, будто это в его тело вторгаются, а не он сам неумело растягивает Джисона. Он не понимает, что конкретно надо делать, не знает, как сильно нужно постараться, ведь его пальцы, сначала два, а потом и три, довольно легко входят в Джисона, и он старается развести их внутри, давя на ободок и заставляя Джисона рвано выдохнуть и закатить глаза в явном удовольствии. — Этого достаточно? Я уже могу… — тихо спрашивает он, и Джисон облизывается и быстро кивает, а потом распахивает глаза и жадно за ним наблюдает. Хенджин в которой раз чувствует смущение и неловкость, когда гладит себя, распределяя смазку по члену, когда придвигается ближе, подхватывая Джисона под бедра и теперь не смея отвести взгляда, ведь он так близко. Хенджин тыкается в Джисона, задевает членом яйца, скользит по мокрой от смазки промежности, шепчет извинения и аккуратно помогает себе рукой, направляя, надавливая и медленно проникая внутрь. Он прикрывает глаза, отдаваясь моменту, вслушивается в свои ощущения и чужие звуки и движется так медленно, как только может, миллиметр за миллиметром, пока не слышит легкий смешок. Он смотрит на Хана укоризненно, а взгляд того вдруг переполняется чем-то странным, непонятным Хенджину так сразу. — Ты ведь в курсе, что я не девственник, правда? — И что, я должен быть грубым от этого? — Нет, но… Стыд обжигает нутро, и Хенджин дергается и сжимает губы, громко сопя через нос и глядя на забавляющегося Джисона исподлобья. — Я боюсь навредить, ясно? Не смей надо мной смеяться из-за этого, даже если на самом деле тебе навредить невозможно. — Я и не собирался смеяться. — Вот и молчи. — Прости, я вовсе не хотел тебя обидеть, — тушуется Джисон и пытается заглянуть в глаза, — ну прости меня. Поведение Хана обескураживает Хенджина, особенно его мягкая улыбка, его блестящие переполненные нежностью глаза и то, как он тянется рукой и легонько гладит его по груди. И Хенджин сдается ему. — Я… ты тоже прости, но это сложно. Я боюсь сделать больно, боюсь, что больно будет мне. Я не хочу быть грубым, мне страшно, и ты кажешься таким хрупким в моих руках. Прости, если я дерьмовый любовник. Джисон смотрит круглыми глазами, а потом его лицо смягчается, и он тянет ладонь Хенджина к своим губам и нежно целует. — Все в порядке, ты самый лучший. — Лучше, чем Феликс? — сдуру спрашивает Хенджин и тут же прикусывает язык, но Хан лишь мечтательно улыбается, прикрывая глаза и притягивая его к себе ближе, заставляя толкнуться глубже. — Нет. — Ну вот видишь. — Но ты его вторая половина, половина одного целого, так что мне с тобой будет так же хорошо, как и с ним. Просто не отталкивай меня. — Я и не собирался… Джисон, послушай… — Хочешь совсем охуеть? — вдруг перебивает Джисон, явно желая сменить тему, а Хенджин, уже было собравшийся поговорить о серьезном, удивленно хмурится, когда Джисон отпихивает его от себя и толкает, заставляя улечься на спину. Хенджин не знает, чего от него ждать, но Джисон, пофыркивая, уверенно седлает его бедра, придвигается ближе, обхватывая ладонью сразу их обоих и медленно проводя вверх-вниз. Хенджин запрокидывает голову назад, закусывая губы и не смея стонать открыто. Он думает, что Джисон решил просто подрочить им, но тот привстает, и помогая себе рукой, направляет его член в себя. — Черт! — на выдохе шипит Хенджин, замирая и боясь пошевелиться. Это слишком узко, слишком тесно и жарко, а Джисон смотрит хищно, скалится и волнообразно двигает бедрами, заставляя Хенджина протяжно заскулить. — Нравится, да? Это круче, чем когда ты лежишь сверху, и круче, чем с любой девчонкой, не так ли? Хенджин осоловело машет головой и не знает, куда деть руки, боится дернуться, чтобы не сделать Джисону больно или неприятно, а еще он просто умирает от ощущений и не может не смотреть. На рельефное красивое тело Джисона, на его смуглую лоснящуюся от выступившего пота кожу, на темные росчерки татуировок, суть и значение которых Хенджин так и не удосужился узнать. Он думает, что потом надо обязательно спросить, ведь это будет правильно — знать, о чем думает и мечтает Джисон, почему он поступает так или иначе, и что именно для него значат эти слова и изображения. Но все связные мысли тонут в его собственных стонах, а еще в хриплом дыхании Джисона, запрокидывающего голову и гладящего себя по шее и груди. Тот щурит глаза, томно облизывается раз за разом и смотрит, смотрит из-под ресниц. Хенджин поднимается на локтях, а потом пытается сесть, чтобы иметь возможность прикоснуться к нему, погладить, может быть, поцеловать. — Могу я? — несмело спрашивает Хенджин, понимая, что не станет спорить, если Джисон прикажет ему лечь обратно и заткнуться, но тот кивает, а потом низко протяжно стонет, когда Хенджин обнимает его, прижимая к себе, тычется носом в ключицу, дышит открытым ртом, а потом не удерживается и кусает, тихо рыча. — Давай, сделай это, — Джисон жмет его голову крепче к себе, и Хенджин кусает снова, а потом зализывает след от укуса и всасывает кожу, выпуская ее изо рта с громким чпоком. Он целует, лижет и кусает Джисона, пока тот продолжает двигаться сам, и Хенджин понятия не имеет, сколько тот прикладывает усилий, чтобы держать темп, но просто не может ему помочь прямо сейчас. Хенджин горит от ощущений, касается чужого тела, сначала несмело, а потом все увереннее и властнее, заводит руку назад, гладит поясницу, прослеживает пальцами позвонки, а потом спускается ниже, туда, где его член входит в Джисона раз за разом, и касается, исследует, давит, и Джисон рвано скулит, уткнувшись ему в шею, но темпа не сбавляет. Хенджин понятия не имел, что с парнем будет так, что с Джисоном будет так, но сейчас они переплетены, объяты желанием и страстью, и Хенджину так хорошо, так сладостно, что все его сожаления, сомнения и страхи улетучиваются, оставляя после себя только жажду. Получить еще и подарить что-то в ответ. И он аккуратно просовывает между ними руку и сжимает Джисона, крепко, сильно, как тот любит. И Джисон очень громко вскрикивает, дергается и двигается в таком темпе, что Хенджину закладывает уши, а глаза отказывают, рисуя перед взором только цветные вспышки. Он хочет продержаться дольше, хочет сделать что-то еще, может быть, что-то сказать, но он кончает с глухим рыком, кусая Джисона за плечо и двигает рукой так сильно и грубо, как только может в таком состоянии, пока не чувствует, что Джисон вытягивается в струнку и обмякает на нем. Хенджин обхватывает его за шею и валится вместе с ним назад, и тяжело вздыхает, распахивая глаза и бездумно глядя вверх. В его голове нет ни одной связной мысли, кроме о том, что Джисон сейчас осторожно крутит задом, позволяя его члену выскользнуть из него, а потом Хенджин чувствует влагу на своем бедре. Ничто из этого не кажется ему ни мерзким, ни противным, ни раздражающим. В конце концов, убраться они смогут потом, а эти следы… его испачканная рука и ноги, все это доказательства, что им обоим было хорошо. — Ты меньше, чем Феликс, — выдыхает вдруг Джисон и забавно хихикает. Хенджин замирает, а потом тяжко вздыхает. Ну еще бы. Когда бы он от Хана доброго слова дождался бы? Джисон приподнимается и заглядывает ему в глаза, а потом ласково усмехается, касаясь губ Хенджина пальцами и тихо выговаривает: — Глупый, это же хорошо. — С чего бы вдруг? — Мне с вами двумя будет легче, если хоть кто-то будет поменьше. Неужели ты думал, что я тебя обидеть этим хотел? — С нами двумя? Хенджин приоткрывает рот и таращится на Хана, не веря собственным ушам. Воображение услужливо подбрасывает картинки их переплетенных с Феликсом ног, как они гладят друг друга, как Хенджин обхватывает оба их члена и ласкает, глядя Феликсу прямо в глаза, а потом… Джисон садится на них сверху, сразу на них обоих. Хенджин задыхается от мысли, как Джисон сожмет их внутри себя, как запредельно близко он будет с Феликсом и как глубоко — в Джисоне. Его коротит от ярких картинок перед глазами, он с трудом сглатывает скопившуюся слюну и дышит так, будто танцевал несколько часов подряд. А Джисон вдруг вопит и шарахает его рукой по плечу. — Эй! Я не имел в виду сразу! По очереди, идиот, по очереди! Хенджин смотрит на красного, вспотевшего и тоже задыхающегося Джисона, и думает, что возможно, тот и хотел бы этого, хоть и возмущается так громко. И Хенджин не может себя остановить. — Просто представь, как мы будем тебя растягивать, как ты сожмешься вокруг нас обоих, как тебе будет много и хорошо, — мурлычет он, заправляя темную прядку Джисону за ухо. — Заткнись, — задушено скулит тот и отчаянно мотает головой. — Тебе понравится, Хан-и, я обещаю. — Я сдохну между вами. Сто процентов. Тысячу процентов. Так что не смей об этом больше заикаться. — А может, подумаешь? — забавляться над растерявшим всю уверенность смущенным Джисоном одно удовольствие, а Хенджин слишком редко получает такой подарок, — просто представь. Давай Феликсу расскажем? Ему точно такое понравится. Хан бьет его снова и пытается подняться, но Хенджин хватает его, обнимает и прижимает к себе, не позволяя уйти. Или сбежать. — Отпусти меня! — Ну ладно тебе, успокойся. Это ведь обсуждаемо. Главное, чтобы было с кем обсуждать, верно? Ты ведь не будешь больше от нас бегать? Иначе нас обоих ждет выясняющий отношения Феликс. И поверь, в этот раз мягким он не будет. Он нас просто по стенке размажет. — Знаю, — вздыхает Джисон и успокаивается, — я больше не буду бегать. Обещаю. — Вот и славно. Видишь, стоит тебя только Феликсом припугнуть, и ты шелковым становишься. Стоит ли мне запомнить этот прием и пользоваться, когда ты начнешь вести себя странно? — Это не из-за Феликса. Не только из-за него. И уж точно не из страха перед ним, — Джисон вертится в его руках и заглядывает в глаза, — я просто хочу, чтобы ты знал, Хенджин, это не потому, что я боюсь разборок и разговоров. Я и правда не хотел вас избегать. Мне было тоскливо и одиноко, но просто это был единственный способ хотя бы попытаться привести мысли в порядок. — Я понимаю, — мягко шепчет Хенджин, касаясь носом чужого носа и отмечая, как Джисон тут же расплывается в довольной восторженной улыбке, — но теперь ты достаточно в порядке, чтобы позволить нам позаботиться о тебе? Чтобы найти решение любых проблем всем вместе? — Да, — выдыхает Джисон и прижимается крепче, а Хенджин впервые за долгое время чувствует облегчение.

***