Только втроем

***

— Поговорим? Феликс сидел на кухне и молча с отсутствующим выражением лица смотрел на занимающийся рассвет. Он слабо кивнул, но от своего занятия не оторвался. — Мы пропустили эту часть, верно? — неловко усмехнулся Хенджин, — просто начали с чистого листа. Вроде как. А сегодня ты готов был вышвырнуть меня за порог, и я… Я не обижаюсь, Ликс, я все понимаю, но я просто хочу знать — ты не простил меня, да? Феликс почесал щеку, коснулся тонкой цепочки на шее, заправил за ухо светлую прядь и откинулся на стуле, кривя губы и будто ведя внутренний диалог. — Я не прошу найти для меня понимание или милосердие. Я ведь прошу не этого, я просто хочу знать, Феликс. То, что ты чувствуешь здесь и сейчас. — Я любил тебя, — тихо сказал Феликс и замолчал. Он молчал долгие минуты, пока Хенджин, не отрываясь, наблюдал за ним. В идеальной тишине квартиры слышно было, как сладко похрапывает в постели Джисон. Они уснули все вместе, втроем, и Хенджин хоть и быстро вырубился, все равно не смог не отметить, как цеплялся за него Джисон и как Феликс обращал внимание только на Хана. — Твоя любовь… закончилась? Хенджин был готов услышать утвердительный ответ. Правда был готов. Но Феликс вдруг вздрогнул, по его лицу прошла судорога, и он зажмурился, тряся головой. — Что ты… нет, конечно. Нет, никогда. Но Хенджин… то, что ты сделал, со мной, с нами… — Не может быть прощено? — Тогда ты сказал мне обо всем забыть. Сказал прийти в себя и не дурить. Сбросил мои руки со своих плеч и сделал шаг назад. В твоих глазах застыл ужас и страх, и я клянусь, что понимал тебя, но… Ты сказал, что лучше меня вообще не будет в твоей жизни, чем эта самая жизнь разрушится из-за наших ужасных чувств. Ты ушел, Хенджин. Развернулся и ушел, сказав, что ничего не хочешь знать, и что слышать меня ты тоже не хочешь, потому что все, что я скажу, будет грязным, отвратительным и неприемлемым. Хенджин помнит каждое свое слово. Страх сжирал его разум, и он говорил, захлебывался, плевался словами и просто убивал Феликса, глядя тому прямо в глаза. Он все помнит. Кошмары и месяцы самобичевания, ненависти и отвращения к себе не позволили ему забыть. — Но я думал, что ты вернешься, Хенджин. Я ждал, что однажды ты подойдешь ко мне и скажешь, что мы не можем быть вместе, да, но вот все остальное… Я ждал, что ты скажешь, что на самом деле ты так не думаешь, что наши чувства не ужасны и отвратительны, но просто это случилось с нами в неудачный период жизни, в неудачной стране и у нас нет шанса на счастье. Вот и все. Я ждал, что ты мне откажешь, но иначе, что мы поговорим и будем вместе, хотя бы как друзья, что мы не потеряем друг друга. Но время шло, а ты не приходил. Наоборот, отходил в сторону, молчал вместо приветствия, отводил взгляд, боялся даже случайно прикоснуться. Ты не просто сломал меня, ты стер меня в пыль, Хенджин. Но я все равно тебя люблю и никогда не переставал. — Я понимаю, Ликс, правда, я… — Нет, не понимаешь! — вскрикивает Феликс и бьет кулаком по столу, — не понимаешь! Я ждал тебя, Хенджин, день, месяц, год. Я ждал и верил, что ты придешь, и мы поговорим, и мы найдем слова друг для друга, потому что я не знаю, с чего ты решил, что для меня важнее всего было спать с тобой. Нет, я всего лишь хотел тебя любить и быть любимым, знать, что эти чувства взаимны. Я хотел быть рядом с тобой, хотел иметь право обнимать тебя, когда радостно или грустно, звонить в свободную минутку, хвастаться своими достижениями и радоваться твоим. Я просто хотел быть с тобой. Как угодно, даже в малом, а ты сбежал, забился в нору и вылез оттуда, только когда… Феликс зло выдыхает и бьет по столу снова. Хенджин молчит и не спешит с ним спорить. Он знает, что Феликс прав, знает, понимает теперь, как глупо и малодушно себя вел. И еще сейчас он на своей шкуре испытал то, от чего отказался. Феликс яростно трет щеку и гудит совсем чужим голосом: — Я люблю Джисона. Я говорил много раз и скажу еще раз — я люблю его. Как это случилось, кто в этом виноват, является ли моя привязанность к нему — сублимацией нереализованной любви к тебе, я понятия не имею. Но я люблю его, Хенджин. — Я знаю. Но дело ведь не в этом. — Да как не в этом, Джин! — орет на него Феликс, — разуй глаза! Я был с ним, спал с ним, и я проникся к нему теми чувствами, которые должен был испытывать только к тебе! А ты спрашиваешь, простил ли я тебя? Я себя не могу простить! — Но ведь разве мы не решили, что мы можем быть все вместе? — Хенджин теряется от чужого напора и злости, съеживается и трясет головой, — я просто даже не понимаю твоего отношения ко всему происходящему. Джисона не понимал тоже, но сейчас вопросов к нему нет. Я боялся, что он хочет поиздеваться, подшутить, использовать, но если все дело в любви, о которой даже ты не знал, то для меня это многое меняет. И он… я ведь тоже с ним был и спал с ним. Ты сказал, что твое условие — это он, и я же ведь не против совершенно, но я не понимаю тебя. Чего хочешь ты, что чувствуешь? Нужен ли я тебе хоть сколько-нибудь или сейчас наши отношения превратятся в твою попытку задобрить Хана, чтобы ему было хорошо сразу с нами двумя? Я просто хочу знать, Ликс, что между нами, и можем ли мы это решить? — Я изменил тебе с ним, — хрипит Феликс. — Ты не был моим, не говори глупостей. Но Феликс будто не слышит и тараторит будто заведенный: — И он добился тебя. Довольно быстро. Спрашиваешь, что я сейчас чувствую? Чувствую, что я просто недостаточно старался и лишился тебя из-за своей глупости, из-за отсутствия настойчивости. Если бы я действительно приложил усилия, если бы я не сидел и чего-то ждал от тебя, а сам бы ходил за тобой, столько, сколько нужно, был бы настойчив, то тогда… — Тогда все было по-другому. — Нет, не было, я просто мало старался. А Джисону на это все понадобилось сколько? Пару месяцев? — Ты не прав, все же совершенно не так! Сейчас все иначе, сейчас я просто захлебываюсь в своих сожалениях, и я просто… — Вы ругаетесь, да? — сонно прогудел Джисон, выползая на кухню, замотанный в одеяло. Он спокойно подошел к раковине, выпил воды прямо из-под крана, а потом направился к Феликсу и уселся к тому на колени. — Мы… не ругаемся, — выдавил из себя Феликс, и Хенджин увидел — натянул на лицо якобы счастливую улыбку. — Мне хоть не ври. Его за нос можешь водить сколько угодно, но я-то знаю, сколько ты плакал о нем. Как тебя трясло, и мне приходилось не просто обнимать, держать тебя, потому что я боялся, что у тебя припадок начнется. Как тебя рвало, а я потом купал тебя и спал с тобой, чтобы разбудить, если тебе приснится кошмар. И это были не самые первые дни, после его ухода. В самые первые — ты был совершенно один и мне просто страшно представить, каково тебе было. Хенджин судорожно вздрагивает и уже хочет подняться, чтобы уйти, но колени подгибаются, и он падает обратно на стул. Джисон замечает это и фыркает. — А ты куда собрался? Ну уж нет, сиди и слушай. Он-то тебе не расскажет, верно? Как он страдал по тебе, как скучал и как хотел, чтобы ты был рядом. Он никогда не признается, что это чувство не угасло, не истончилось. Он не скажет тебе, как сильно любит тебя. Любит до сих пор. А я вот могу тебе это рассказать. И Феликс, и Хенджин молчат, а Джисон льнет к Феликсу и сладко зевает. — Вам необходимо все выяснить, иначе ничего не выйдет. Нам нельзя дружить друг против друга, но и хранить обиды и тайны тоже нельзя. Мы должны быть искренними. Не только в любви, но и в претензиях, все мы должны знать, что у кого на сердце, чтобы решать проблемы все вместе. Или хотя бы, для начала, просто знать, что проблема есть. Но на случай, если кто-то все же хочет все это прекратить, то сейчас отличный шанс — встать и уйти. Хенджин тяжело сглатывает и смотрит на них. Феликс зыркает на него с вызовом и ерзает, будто специально показывает, что хочет устроиться на стуле поудобнее. Джисон тоже ерзает на нем и тычется носом в шею, а потом прихватывает губами мочку уха. Хенджин смотрит на них, видит, что то доверие и понимание, которое между ними установилось, он пока не в силах постичь. И не факт, что сможет в будущем. — Что, Хван Хенджин, — ухмыляется Джисон, замечая его взгляд, — уже раздумываешь, как свалить в закат? Опять? — Нет. Я ведь не ушел. Я остался, и с тобой в том числе. Я… не хотел бы уходить, если есть такая возможность. Если между вами для меня есть место. Джисон вдруг мягко посмеивается и улыбается, а потом поднимается на ноги и плюхается ему на бедра, обхватывая руками шею и коротко целуя. Хенджин таращится на него изумленно, совершенно не ожидая такой реакции. — Что? На случай, если все же решишь попытаться встать. Со мной это всяко тяжелее будет сделать, а там уже Ликс успеет тебя поймать и завалить. Мы не хотим, чтобы ты ушел. Мы оба, Хенджин, оба не хотим этого. Хенджин смотрит на Феликса, и тот кивает, но опускает голову вниз и молча разглядывает пол, делая вид, что разговор окончен. Хенджин не смеет его винить в нежелании быть открытым. У него вообще нет права винить в чем-то Феликса, поэтому он обнимает Джисона и зарывается в его, чувствуя, что чужие объятия и правда могут быть исцеляющими.

***

— Ну чего ты такой кислый, — Джисон картинно кривится и отпихивает его от себя, — если бы я знал, что ты такой прилипчивый с теми, на кого у тебя стоит, подумал бы тысячу раз, прежде чем прыгнуть в твою постель. — Мне просто нужно утешение, — горестно ноет Хенджин и старается прижать к себе Джисона покрепче. Поразительно, но сейчас он ощущается как что-то родное и ему прямо хочется уткнуться в плечо и часами говорить о Феликсе, — он со мной не разговаривает. — Сколько? — Неделю? Может, уже больше. — Какая трагедия, вы посмотрите! Целую неделю! Просто дай ему время. — Я даю, но просто… он совсем ничего не говорит. Игнорирует мое существование. Не отвечает на звонки и смс. Это не похоже на него. — У него есть для этого всего причины. — Есть, но как же мы с тобой? Если завтра он объявит, что собирается выгнать меня из вашей идиллии, то нам с тобой тоже получается лучше не касаться друг друга? — Эй, еще чего! — Хан возмущенно пыхтит и пытается подлезть ему под руку, уже сам выпрашивая объятия, — не нагнетай. Он просто думает обо всем, анализирует, вспоминает. Я уверен, что все будет хорошо. — А что, если нет? — спрашивает Хенджин и заставляет шиложопого Джисона посмотреть себе в глаза, — Хан-и, а что, если нет? Ты сам себе этот вопрос задавал? Что мы будем делать? — Я не знаю, — тихо шепчет Джисон, скашивает взгляд на его губы, а потом мягко целует. И Хенджин прижимает его крепче к себе, отвечает на поцелуй, наплевав, что они торчат в гримерке и сюда может зайти кто угодно. Ему все равно. Прямо сейчас ему нужен Джисон и его сладкие губы и мягкие объятия, чтобы хоть немного прийти в себя. И Хенджин считает, что это какое-то злое провидение, что целующимися их застает именно Феликс. — Прости, — вздрагивает Хенджин и пытается отодвинуться, — мы не… прости. Феликс, явно собиравшийся пройти мимо, притормаживает и застывает на месте. Он просто стоит и смотрит в стену, а Хенджин сбрасывает с себя руки ухмыляющегося Джисона, садится ровно и тараторит: — Ликс, я… я не знаю, но мы… я не должен был этого делать? Я просто не понимаю, я не знаю, что мне… — Пойдем со мной, — тихо говорит Феликс, — пойдем, поговорим. Хенджин тут же подскакивает на ноги, но не успевает и шага сделать, как возвращаются остальные, и Чан усаживает всех по местам, устраивая очередной разбор полетов. Хенджин косится в сторону тихого, непривычно молчаливого Феликса и думает о том, что прямо сейчас он чего-то лишился.

***

— Тебя сложно поймать. Снова. Ты снова начал прятаться. — Так и ты ведь тоже, — пробурчал Хенджин, снимая наушники и оглядывая Феликса. Светлые волосы зачесаны в хвост и веснушки на лице без макияжа будто горят огнем. — Как будто я имею больше прав на это, — фыркнул Феликс и повел за собой. Длинными коридорами и этажами, пока не дошел до старой маленькой танцевальной студии. Он набрал код электронного замка, что-то пиликнуло и дверь с шорохом открылась, пуская их внутрь. Феликс включил свет, закрыл за ними дверь, а потом вдруг крепко обнял его, прижался всем телом и глубоко рвано вдохнул. Хенджин знал, что он вдыхает его запах, старая привычка, будто из прошлой жизни. Но Феликс что-то прогудел, вцепился пальцами сильнее и ткнулся в шею, прихватывая кожу губами. — Ликс? — Черт, Хенджин. Конечно, я тебя люблю, и конечно, я прощу тебе все, что угодно. Для меня вообще ничего не поменялось, я все еще тоскую по тебе, я все еще скучаю и каждую секунду думаю о том, как бы ты смеялся с этой штуки, вопил или возмущался, что бы ты сказал о вот этом фильме, хвалил бы меня за мой стиль танцев или сказал, что он стал бледнее. Я всегда думаю о тебе. В нашей новой квартире твои старые рисунки, обломки колечек и примерно миллион наших фотографий, сделанных на полароид. И я просматриваю их и Сынмина заставляю смотреть вместе со мной. Для меня все как прежде, и я хочу, чтобы все было как прежде, но Джисон… — Это я должен извиняться, а не ты. Это я должен умолять о прощении. Я такой трус, Феликс, такой чертов трус. Я так сильно тебя любил, и в тот день я просто… Я бы не отреагировал так, если бы не хотел тебя, если бы это желание не росло во мне так же, как и в тебе. Я просто банально испугался, а потом не нашел сил прийти и извиниться. Я думал, что я прав, что я сделал правильный выбор, но посмотри, что со мной стало. Ради иллюзорной надежды, что ты снова будешь со мной, я был готов спать с другим парнем. Я был готов делать все то, что глядя тебе в глаза, назвал мерзким. Я ужасный человек. — Как хорошо, что этот другой парень Джисон, верно? — нервно и неуверенно хмыкнул Феликс, а Хенджин сжал его в объятиях так сильно, что Феликс охнул. — Мне нравится Джисон. Честное слово. Я не знаю, какой реакции на него ты хочешь от меня на самом деле, но, если ты хочешь знать правду — он мне нравится. Не так, как ты, эти чувства и близко не такие глубокие, но он теперь ощущается как часть тебя. Я чувствую к нему привязанность, потому что знаю, что ты его любишь. А еще я знаю, что он любит нас. По нему ведь это и правда видно. И почему-то мне легко симпатизировать ему в ответ. — А я? — улыбаясь, спросил Феликс, — что ты чувствуешь ко мне? — Любовь. С первого дня, с первого взгляда и по сей день. Я всегда знал, что это за чувство, Ликс. Я прекрасно врал себе, но идиотом не был. Я знал, что люблю тебя, и да — я люблю. И хочу быть с тобой. Хочу наверстать упущенное, хочу узнать все то, что пропустил, хочу идти вперед и не оглядываться. Я хочу просыпаться с тобой в обнимку и не сбегать, стыдливо пряча стояк, а уверенно, зная, что можно, целовать тебя, касаться, дарить и получать удовольствие. Мне больше не страшно и не стыдно. Я чувствую радость предвкушения и хочу сделать этот шаг. И единственное, чего я боюсь, что больше тебе это не нужно. Феликс кивает, улыбается и гладит его пальцами по щеке. Он смотрит, долго смотрит, не отрывается и молчит, а Хенджин прикрывает глаза и наслаждается его лаской. Им не нужны слова, все, что им нужно — это прикосновения, ведь именно так раньше они выражали свою любовь — касания были их языком любви, и сейчас им обоим придется выучить его заново. Заполнить пробелы, найти новые слова и описания. — Мы могли бы быть вместе, вдвоем, — тихо говорит Феликс, — но мы ведь не оставим Джисона? — Не-а, — Хенджин вертит головой и довольно улыбается, все еще не открывая глаз, — в нас слишком много любви на нас двоих. Мы не выдержим, да и Джисон под грузом собственных чувств один сломается. Но втроем — как будто мы найдем идеальный баланс? Любовь каждого из нас, помноженная на любовь двух других? Такое сложное уравнение, но мне кажется, каждый раз, когда мы оказывались в постели втроем — это были лучшие моменты. Будто границы стирались, будто мы… — Наконец были правильными, — подсказывает Феликс, а потом вдруг запрыгивает на Хенджина, заставив того охнуть и быстро подхватить его под задницу, — неси меня на диван. У меня нет ни смазки, ничего, но я просто хочу, чтобы ты раздел меня, разделся сам и просто лежал рядом и смотрел мне в глаза. Пока я не почувствую себя спокойно. — Руки распускать можно хоть? — смеется Хенджин и тащит его к дивану. — Это ты у Джисона научился? Он отлично на тебя влияет, мне нравится твой настрой. — В постели с ним легче, чем с тобой, — признается Хенджин. — Неужели? — Ага. С ним я меньше думаю и анализирую. Хочу укусить — кусаю, хочу обнять — обнимаю. С тобой я пытаюсь просчитывать каждый шаг, раздумываю, уместно это или нет, сомневаюсь — и это утомительно. — Мы словно ходим по минному полю, — кивает Феликс, спрыгивает на ноги, а потом толкает Хенджина на диван и усаживается на его бедра, — но я хочу, чтобы это закончилось. Хочу, чтобы мы были такими как раньше — не чувства, нет, а наша способность быть искренними друг с другом. Раньше ты дарил мне тепло одним своим присутствием рядом, и я хочу вернуть это ощущение назад. — Мы найдем свой путь домой, Ликс, я тебе обещаю. Для них все начнется заново. Именно с этого момента, с этого дня. Их новое начало — поцелуи, сначала медленные и легкие, сопровождающиеся веселой улыбкой Феликса и его высокими смешками, когда он отрывается чтобы заглянуть в глаза. А потом глубокие и страстные, когда Феликс хватает его за волосы, тянет, чтобы обнажить горло и ведет мокрые дорожки языком, голодно вылизывая и возбужденно хрипя. — Это буквально невыносимо, — скулит Хенджин, не стесняясь и сжимая себя сквозь ткань мягких штанов. — Согласен. Но у меня есть идея. Кое-что, что я хотел сделать раньше. — И что же… ох! Феликс отбрасывает его руку и гладит сквозь ткань штанов, а потом плавно стекает вниз, прямо на пол. Он стаскивает с Хенджина кроссовки, а потом кивает на штаны. — Раздевайся. — Ты мечтал о том, чтобы… — Отсосать тебе в чертовой компании, ага. Мысль о том, что в этой старой студии могут работать камеры, меня вдвойне заводит. Пусть видят. Им придется проглотить свои возмущения и улыбаться нам как можно вежливее. Контракты продлены, так что никуда они теперь не денутся. Феликс злодейски ухмыляется и помогает Хенджину снять штаны с бельем. Хенджин смотрит на него с открытым ртом, восхищаясь характером Феликса и его желанием идти против правил. Сколько бы он ни улыбался, каким бы он ни был заботливым и участливым для всех окружающих, но, если он чего-то хотел — как же сильно он мог в это вцепиться и не отпускать. Сейчас Хенджин счастлив, что Феликс вцепился в него. В прошлый раз Феликс наверняка просто не хотел давить и принял решение отпустить его, но сейчас… Хенджин видит, что пути назад у него нет, его парни, оба, и Феликс, и Джисон, могут быть слишком требовательными и никуда его не отпустят. Это мысль чертовски греет сердце Хенджина. Он стонет, когда Феликс влажно проводит языком от основания до головки. Едва дышит, когда Феликс оттягивает крайнюю плоть, а потом натягивает ее на головку снова, играя, изучая, раз за разом, хотя они ведь уже были близки ранее. Каждый раз для них как первый. И Хенджина трясет от ощущений, от фантомных звуков за дверью, от того, что их могут услышать, заметить, от того, каким хищным и сосредоточенным становится красивое лицо Феликса. — Нам надо перешагнуть это, Джин, — вдруг говорит Феликс. Говорит и обводит головку языком. — Нам обоим надо жить тем, что есть сейчас. Хенджин хочет что-то возразить, но захлебывается стоном, когда Феликс спускается ниже, прижимает его член к животу и облизывает мошонку, а потом аккуратно втягивает в рот. Хенджин сжимает кулаки и не знает, как найти в себе силы что-то выговорить, поспорить, но все что он может, это прикрыть глаза рукой и поднять ногу, согнув ее в колене и уперев пяткой в диван. Эта поза такая открытая, и Хенджину действительно стыдно, но так Феликс может придвинуться ближе, может по очереди посасывать яички, может провести широкую влажную полоску по бедру и потом слегка сжать на нем зубы. — Я не хочу о прошлом, Хенджин. Я хочу то, что есть сейчас. — Но… то, что ты мне сказал, про то, что винишь себя… — Я очень много думал об этом, пока не отвечал на твои звонки. Мы упустили то время, потеряли его, лишились. Из-за своей глупости, неопытности, недальновидности. Прошлого не вернуть, а я хочу быть с тобой сейчас. Сколько бы ты ни сказал мне извинений, сколько бы я ни сказал в ответ — это все равно ничего не изменит. Но дело в том, что я не хочу видеть тебя расстроенного и вечно извиняющегося. Я хочу, чтобы ты улыбался мне, хочу, чтобы целовал меня, зажимая в каком-нибудь углу. И я хочу, чтобы ты не стеснялся и не боялся собственных чувств. Я хочу этого, Хенджин, а не разговоров о том, чего уже никогда нельзя будет изменить, понимаешь? — Но это все же было бы правильно, — тихо говорит Хенджин, протягивая руку и касаясь светлых волос Феликса, — чтобы я понимал, кто я для тебя и Джисона. Чтобы я знал, выгонишь ли ты меня, если… — Я не собирался тебя прогонять в тот день. Мое «выйди» означало, «покинь комнату», а не «убирайся вон из нашей жизни». Это было грубо, я это признаю. И это было ошибкой, Хенджин. Ты наглядно показал мне, что я ошибся, потому что Джисон, как оказалось, хотел, чтобы ты остался, а не уходил. Ты понял это лучше меня, так что в любом случае, это я должен приносить извинения. Феликс невесело фыркает и кусает снова, а потом засасывает тонкую кожу в рот, оставляя после себя багровеющий след. — Я собираюсь загладить свою вину. За все. Но я хочу, чтобы мы вышли отсюда, держась за руки и улыбаясь друг другу. Ты можешь мне это пообещать? Я так хочу быть счастливым, Хенджин. Я хочу быть с тобой, а не со своими сожалениями, понимаешь? Хенджин кивает, понимая. Он знает, что чувствует Феликс — желание закрыть глаза и сделать вид, что этого долгого времени, что они были порознь, просто не существовало. Но как бы Хенджин малодушно ни хотел этого, он не решился бы так поступить, но если Феликс его сам об этом просит… — Давай будем счастливыми, Ликс. Давай постараемся из всех сил, чтобы быть счастливыми. Феликс улыбается ему, глядя снизу вверх, закусывает губу, а потом снова лижет ствол, помогает себе рукой, а потом… касается сухими пальцами сжатого отверстия, трет подушечкой, заставляя Хенджина застонать в голос и выгнуться. Сейчас его поза такая открытая, и он не придумывает ничего лучше, чем поднять с пола и вторую ногу и тоже упереться ею в диван. Он открыт для Феликса, и тот касается его так, как не касался никто до него, он проводит пальцами между ягодиц, дразнит, заставляет дрожать и извиваться, а еще сосет, глубоко, почти упираясь носом Хенджину в лобок. — Ликс, я… я сейчас… Чужие небольшие пальцы гуляют по его промежности, давят под мошонкой, перекатывают яички в руке, касаются дырочки и дразнят, дразнят, дразнят… Феликс будто бы обещает ему то, что однажды между ними случится, дарит Хенджину лишь тысячную долю тех ощущений, что его ждут, а Хенджин сходит с ума и задыхается, кончая Феликсу в рот и кусая ребро собственной ладони, чтобы не орать. — Это было… ты меня убьешь так… я же… Хенджин едва хватает ртом воздух, а Феликс ухмыляется, облизывается и плавным движением поднимается к нему, равняясь лицами. — Видишь? Ни одной связной мысли. Ты ведь хотел этого, правда? Не думай, Хенджин, просто делай то, что хочется, потому что я твой, уже очень и очень давно, и весь я для тебя. Что ты хочешь со мной сделать? И Хенджин совершенно ничего не понимая, не имея плана в голове, просто хватает Феликса и за футболку и тянет к себе, чтобы поцеловать. И он сделает все, чтобы Феликсу было так же хорошо, как было минуту назад ему.

***