Только втроем

***

Хенджин лениво сползает на первый этаж, почесывается и идет на просторную кухню, совмещенную с гостиной. Там шумят и препираются Феликс с Джисоном, и Хенджин мягко усмехается, понимая, что этим двоим нужно готовить завтрак, а они все никак не могут начать. Он падает на диван и смотрит на них с улыбкой, а потом всласть зевает. Его разбудил своими сборами Чанбин. Что-то бухтел, влепил ладонью по бедру и ушел недовольный. Хенджин знает, что он обижен, но ничем не может Чанбину помочь. Это не его вина, что все так запутано. Кто бы Хенджину распутаться помог, а чужих драм ему не надо. Он тоже уходил за покупками, а когда вернулся и отдал все Феликсу с Джисоном и поднялся в свою комнату — Чанбина там все еще не было. Не то чтобы Хенджин хотел разборок, но поговорить хоть с кем-то из них, наверное, все же стоит. Хенджин не думает, что Чанбин с Сынмином смогут разобраться сами, а значит, его ждет разговор с кем-то из них. Или сразу с обоими. Тем не менее, он продолжает валяться на диване, и когда его совершенно потрясающие, но абсолютно бестолковые в готовке парни, чуть не спаливают кухню в первый за это утро раз, вниз к ним сползает Сынмин. Он растерянно моргает, заторможенно кивает Феликсу, Джисону в глаза не смотрит, а Хенджина так и вовсе будто не замечает. Он ходит кругами, а потом берет гитару, садится на пол и медленно перебирает пальцами по струнам, извлекая какой-то тихий, но такой проникновенный звук. Хенджин чувствует некое подобие вины. Он не знает, что и чем у них закончилось с Чанбином. Прямо с корабля их привезли в этот дом, и им пришлось продолжить съемки, и они длились до самой ночи, а потом они, уставшие за день, дружно пошли спать, причем именно так, как распределились в игре, потому что стафф не разрешил им поменяться. Поэтому Сынмин ушел спать с Феликсом, Хан грустно поплелся в комнату Минхо и Чана, а Хенджин хотел поговорить с Чанбином, но тот успел сбежать раньше, а когда Хенджин поднялся в их комнату, уже спал, отвернувшись к стенке. Хенджин думает, что обязательно надо поговорить с ним, но Джисон вдруг с громким шумом роняет ложку, ругается, тяжело вздыхает, а потом совершенно внезапно спрашивает: — Сынмин-а, ты в порядке? Сынмин неловко задевает струну, и та издает неприятный натужный звук. — Ага, — тягуче выдыхает он и пожимает плечами, — а почему ты спрашиваешь? — Ну… хен вчера… Джисон откладывает нож в сторону и тяжело вздыхает. — Короче, Сынмо, мы тебя трахнули, а потом узнали, что Чанбин на нас рычит не потому, что у него настроение плохое и курочка в доставке невкусной была, а потому что мы на тебя позарились и чуть ли не обесчестили, хотя все то же самое не прочь был сделать он. Хотя мы знать не знали, что он… Хенджин замирает с открытым ртом и беспомощно глядит Феликсу в глаза. Формально ведь Сынмин не знает, что он все знает, а Джисон так легко обо всем этом говорит. Сынмин же мычит что-то мелодичное и вновь касается пальцами струн. В этот раз звук выходит чистым, нежным. — Чанбин… — выдыхает он задумчиво и замолкает. Он наигрывает какую-то мелодию и просто смотрит перед собой, почти не моргает, а потом вдруг улыбается. Его улыбка выходит смущенной, он поджимает губы, будто пытается спрятать ее, но его уши неумолимо краснеют, а зорко следящий за ним Джисон оглушительно фыркает. — Он тебя тоже трахнул, да? Ой, не ври мне, по глазам вижу, что да. С нами ты таким же довольным был, только так глупо не улыбался. — Хан-и, — мягко пытается притормозить его Феликс, но тот не успокаивается. — Что, Сынмо, запал на хена, да? Нет, ну он классный, чего уж тут. Ты только скажи ему, что мы на тебя не претендуем и не хотели ни тебя, ни его обидеть. Просто сделали тебе хорошо и приятно. Без всяких задних мыслей! А так мы целиком и полностью за вашу пару! Я давно говорю, что между вами искрит. — Неужели? — Сынмин снова улыбается, довольно, счастливо, и мелодия, которую он играет, звучит еще мягче и романтичнее. — Ага, честно-честно. — И как же между нам искрит? Расскажи. Сынмин поднимает взгляд и улыбается Джисону, а потом снова кивает Феликсу, зависает на долю секунды, разворачивается и смотрит Хенджину в глаза. — Прости, Сынмин-а, — тихо говорит тот, — я знал, что делаю. Мы просто хотели… знаю, что рискованно, но если вы с хеном и правда влюблены, то я хотел просто вас подтолкнуть… — Спасибо, — выдыхает Сынмин и тоже улыбается, — это было очень нагло и неприемлемо, но спасибо. Чанбин меня за это очень сильно отругал. Мне это очень сильно понравилось. — Я так и знал, что ты любишь пожестче! — гаркает Джисон, а потом давится, когда слышит, что в дом заходит стафф с камерами, — ой, надо, наверное, заткнуться и так громко такое не обсуждать. Не хочу писать объяснительные — кому, куда и в какой последовательности я член пихал. Сынмин заинтересованно на него косится. — Ты уж не преувеличивай, — фыркает Феликс. — Ага, Хан-и, а то ты звучишь так, будто ты пихал. На самом деле, единственный, кому тут что-то пихали… Хан очень демонстративно и очень медленно смахивает со стола все лежащие там кухонные принадлежности и очень громко и картинно восклицает, а потом шумно начинает собирать их с пола. Хенджин хихикает, понимая, что тот просто хочет перевести тему и не палиться перед стаффом, а еще, возможно, стесняется развесившего уши Сынмина, который теперь выглядит абсолютно довольным своей жизнью. — Я, наверное, пойду досплю, — Сынмин довольно бодро поднимается, подходит к Хенджину и протягивает ему гитару, — поиграй для них. Я знаю, у тебя неплохо получается. Хенджин смотрит на него удивленно, поднимает глаза вверх и видит мягкую улыбку на чужих губах. Они соприкасаются пальцами, и Сынмин склоняет голову набок и смотрит умильно и забавно. — То, что ты сделал, возмущает меня до глубины души, но, если ты и правда хотел помочь… что ж, как будто ты действительно сделал так, что я теперь готов подпрыгивать на месте от счастья. — Ты выглядел задумчивым, — тихо говорит Хенджин, хватая Сынмина за руку и сжимая его ладонь в своей, — ты точно в порядке? Хен был действительно зол. — Я просто еще не осознал свое счастье, — мелодично смеется Сынмин и отходит, маша ему на прощание, — ты бы следил за ними. А то я Енбока знаю — у нас в квартире огнетушитель вовсе не просто так стоит. Хенджин хихикает, тянется вперед и шлепает его по заднице под довольный свист Джисона. Хенджин очень надеется, что их говорливый щенок сейчас встретит вернувшегося с прогулки Чанбина и убедит того, что их троих вовсе не за чем убивать. Подумаешь, поиграли? Хенджин вот Феликса с Джисоном к Сынмину совершенно не ревнует, пусть и Чанбин перестанет на них рычать наконец. Хенджин бездумно перебирает струны гитары и смотрит на Феликса и Джисона. Они забавно переговариваются, машут руками и паникуют, показывая, что совершенно не приспособлены находиться на кухне. И Феликс, будучи мастером брауни, даже с обычным яичным рулетом справиться хорошо не может. Хенджин хихикает и следит за ними во все глаза. Сейчас они кажутся ему такими уютными и домашними. Ведь однажды их жизнь могла бы быть такой? В этой самой стране, рядом с океаном. На просторной кухне австралийского домика два его любимых человека могли бы готовить завтрак, а он следил бы за ними и улыбался совершенно счастливой улыбкой. — Да как вообще юкчон готовить? — восклицает вдруг Джисон, а Феликс хохочет, запрокидывая голову. — Это же просто, ну… Серьезно, я не шучу! Феликс, не смейся надо мной! — Если поджарить с яйцом, будет вкусно, — мягко говорит Хенджин, улыбаясь ему, и Джисон таращится на него удивленно. Они еще учатся заботиться друг о друге. И Джисон все еще привыкает, что Хенджин рядом с ним не только в постели. — Точно? — спрашивает Джисон, глядя на него умильно, будто от ответа Хенджина будет зависеть, что он на этой кухне сегодня приготовит. — Ага, сто процентов, — Хенджин кивает ему, откладывает гитару в сторону. — Хорошо, а у нас же есть мука? Ты купил? — Мука? — Хенджин распахивает глаза и тщетно пытается вспомнить, была ли мука в списке его покупок. Он отчего-то помнит только, сколько фруктов и какого вида он принес. — Ты не купил, да? — спрашивает Джисон, и Хенджин потерянно моргает, думая, что тот сейчас обидится, будет кричать и обвинит его в том, что он невнимателен, ведь для блюда Феликса он купил все, что нужно. Но Джисон вдруг усмехается и подмигивает сначала ему, а потом Феликсу. — Ай, ладно, без разницы, приготовлю так. Зачем лишние ингредиенты? Чем проще, тем лучше. Да я даже воду не буду отмерять, так, на глаз залью, потому что я в себе уверен на сто процентов. Джисон пританцовывает, вертя задницей, а потом шлепает Феликса и что-то довольно мурчит себе под нос. Хенджин укладывается на диван животом вниз и смотрит на них снизу вверх, разглядывая, отмечая каждую деталь, запоминая. Он будет скучать по этой поездке и этому времени. Он будет скучать по иллюзии, когда можно было представить, что они живут все вместе. Вот бы запомнить этот момент навсегда. Хенджин подскакивает на месте, вспоминая, что у них есть пленочный фотоаппарат, и бежит прочь из гостиной, желая непременно его найти. Когда он возвращается со своей добычей, Феликс смотрит на него обеспокоенно. — Что случилось? Ты в порядке? — Ускакал как возбужденный хорек, — фырчит Джисон, а когда Хенджин подкрадывается к нему с камерой, улыбается во все зубы, — что, решил сфоткать, какой я охренительный? Ну давай, подожди, я сейчас более пафосно встану. — У тебя необыкновенная линия челюсти, — выдыхает Хенджин, щелкая затвором. Джисон кидает на него быстрый темный взгляд, а потом довольно улыбается и кивает. Он склоняет голову, подставляясь под поглаживания, и Хенджин тут же прочесывает его густые темные волосы, радуясь чужому наслаждению. — Теперь твоя очередь, клубничка, — говорит он на английском Феликсу, и тот сначала хмурится, а потом расплывается в такой довольной улыбке, что Хенджину кажется, будто кухню наполнил солнечный свет. — Это… потому что… — хрипит Феликс и, забывшись, касается лица руками в перчатках. — Ага, — Хенджин улыбается и делает фото, — самая сладкая сочная клубничка из всех. Я бы расцеловал каждое темное пятнышко на тебе. А потом бы тебя сожрал. — Воу! — Хан лыбится, а потом хохочет, — нет, ну серьезно! Прекращай так говорить, у меня от твоих слов стояк. — А я думал, что у тебя от меня всегда стояк. — Ну это тоже, да. Но я научился себя контролировать, но, когда ты так неприкрыто флиртуешь с Феликсом… ооохх! — Джисон качает головой и возвращается к своей сковородке, а Феликс заметив, что к ним идет кто-то из съемочной группы, быстро хватает нож и позирует с безумным лицом. — Теперь ты похож… — На Чаки, знаю. Отдашь им эту фотку, а первую забери себе. — Хорошо, так и сделаю. Хенджин улыбается и возвращается обратно на диван. Он следит за ними двумя, иногда подходит, чтобы помочь каждому. Он чувствует их любовь друг к другу. Но и любовь к себе, несомненно, тоже чувствует. То, как Джисон каждый раз ненароком хоть как-нибудь старается его коснуться, то, как Феликс то и дело заглядывает в его глаза и улыбается так, что морщинки появляются. Они увлечены друг другом, все они, и от этого в душе Хенджина наступает спокойствие. Ему нравятся эти отношения. Нравится то тепло, которое они дарят друг другу. Он больше не хочет сбежать и уверен, что никто из них не страдает от недостатка внимания. Он не чувствовал себя брошенным или задвинутым на задний план ни разу за все это время. Ни разу не видел, чтобы Феликс уходил в себя, злился или смотрел тяжело. Ни разу не замечал, чтобы Хан печалился и уходил от разговоров. Все, что между ними — доверие и вера в лучшее, и Хенджин просто в восторге от этого почти семейного уюта. А спустя час к его восторгу добавляется еще кое-что. Они собираются все вместе, чтобы попробовать то, что Феликс с Джисоном приготовили, и Хенджин видит, как Сынмин опускает руку под стол, а после этого Чанбин вздрагивает, прокашливается, встает, отходит куда-то, а потом приносит коробку с карандашами. — Вот. Это тебе, — бурчит Чанбин, не глядя ему в глаза, — купил по привычке. Сынмин очень громко и очень неестественно кашляет. — То есть… ты же ведь любишь такое, да? Я просто… ну, захватил по дороге. Увидел и подумал о тебе. «Забыв, что обижен на тебя», — мысленно договаривает за него Хенджин, но все равно улыбается и даже встает с места, чтобы вежливо принять подарок. — Спасибо, — искренне говорит он, — правда, мне очень приятно. Хен, я… — Эй, а нам ты что купил? — Джисон спрашивает это без всякого такта, жуя с набитым ртом. Хенджин вообще в последнее время очень остро замечает, как меняется поведение Джисона с теми, кто ему действительно дорог. Он такой ласковый и отзывчивый с ними двумя, так часто смущается и делает милые вещи. Для остальных же он продолжает оставаться занозой в заднице. — Кофе я вам купил, — отрезает Чанбин и уже хочет уйти обратно к Сынмину, как Джисон тыкает в него палочками. — В смысле? А Хенджину, что ли, не покупал кофе? — Покупал, — растерянно отвечает Чанбин. — То есть ему и кофе, и карандаши? Это что за фаворитизм? — Слушай, — тут же раздраженно рявкает Чанбин, — тебе что, карандаши нужны, что ли? — Ага, нужны, — уверенно кивает головой Джисон, и его тут же поддерживает все это молча слушавший Чонин. — Знаешь, что? Ты бы вообще, Джисон-и, варежку бы прикрыл и не смел со мной разгов… Сынмин заходится таким громким кашлем, что на него обращают внимание буквально все. Чанбин продолжает ворчать себе под нос и идет к нему, садится рядом и, как раньше Сынмин, тоже опускает руку под стол. Хенджин знает, что Чанбин впивается пальцами Сынмину в бедро. Он явно не рассчитывает силу, судя по тому, как Сынмин рвано выдыхает и кидает на него быстрый взгляд. А потом на щенячьем лице расцветает такая довольная ухмылка, что Хенджин не может сдержать собственную улыбку. Сынмин наклоняется к уху Чанбина и что-то заполошно шепчет, обнимает его, прикрывая их лица от остальных, держит и шепчет, пока Чанбин не расслабляется, не качает головой и тоже не улыбается. Слабо, не так ярко, как обычно, но все же улыбается. — Ладно, Хан-и, — громко говорит он через весь стол, — тебе я тоже карандаши куплю в следующий раз. Поэтому ты должен помнить, что я самый лучший и понимающий хен на свете. — А то как же, — смеется Джисон, — такое не забудешь. И Джисон смотрит на Чанбина и улыбается чуть виновато, склоняет голову и закусывает губу, словно всем видом просит его простить. Чанбин сидит совсем рядом с Сынмином, касается его, буравит Джисона взглядом, а потом… машет ему рукой и со вздохом отворачивается, будто говоря: «Что с тебя взять? Конечно, я тебя прощаю». И сердце Хенджина переполняется нежностью, потому что последнее, что он хотел — чтобы они переругались. А теперь, когда все счастливы и каждый рядом с тем, с кем действительно хочет быть, он чувствует настоящее умиротворение.

***