Только втроем

***

— Мы можем поехать к моим родителям, — тихо говорит Феликс, подходя и усаживаясь между ними. — Но разве Чан не сказал, что времени на это не будет? — Он своих видел, — раздраженно чеканит Феликс, — для него нашлось время, а для меня… в общем, мы можем уехать. Сегодня. Сейчас. Завтра рано утром за нами заедут и привезут обратно. — Ты уверен, что стоит? — мягко говорит Хенджин, — я имею в виду, что… это ведь не последний раз, когда мы здесь, Ликс. Мы еще обязательно вернемся. Много-много раз. — Когда? — устало спрашивает Феликс, — когда, Джин? Через пять лет? Через десять? Нам не позволят полететь сюда в отпуск всем троим, обязательно скажут, что надо разделиться. Нет уж, я хочу этого. Хочу, чтобы вы провели время с моей семьей. — Ты собираешься сказать им? — осторожно спрашивает Джисон. — Нет. Но я хочу провести хотя бы один вечер дома, с вами, с родителями, с сестрами. Один семейный ужин. И я не понимаю, почему это конкретно мне не разрешено уехать на несколько часов. Феликс сжимает кулак, а Джисон мягко касается его, тянет его пальцы к себе и целует. Хенджин следит за ними, затаив дыхание, чувствуя нежность и к одному, и к другому. Феликс выдыхает со свистом, а Джисон гладит его по волосам и тихо говорит: — Не расстраивайся. В конечном счете ты ведь вытряс из Чана себе эту возможность? Конечно, мы поедем с тобой, конечно, да. Так ведь, Хенджин-а? — Конечно! — Хенджин быстро кивает и лезет Феликсу в лицо, напрашиваясь на поцелуи. Сейчас сюда может зайти кто угодно, но Хенджин в который раз плюет на все предосторожности. Он целуется с Феликсом, а потом перегибается через него и чмокает в губы Джисона. — Вот и отлично! — расплывается в довольной улыбке Джисон, — значит, собираем шмотки и вызываем такси? Надеюсь, твои сестры не будут нас сильно смущать, а то я помню, как они хихикали, когда ты им при мне звонил. Мне кажется, эти хитрюшки видят меня насквозь!

***

Чувство неловкости затапливает Хенджина с головой, когда он сидит за столом, в кругу семьи Феликса и отчаянно пытается съесть хоть немного, но его руки дрожат, его ноги дрожат и всего его трясет от осознания происходящего. — Милый, а почему не все ребята приехали? Какие-то дела? Или проблемы? Ты точно не в ссоре с остальными? Мама Феликса продолжает тихо закидывать его вопросами, и Хенджин слышит ее и склоняет голову все ниже. Он видит, как свободно общается со всеми Джисон, как посмеивается над его шутками отец Феликса и как его дразнят сестры. С Хенджином они ведут себя как будто более настороженно. Особенно старшая, Рэйчел. Хенджин сбегает в уборную, чтобы привести мысли в порядок, и там его ловит Джисон, увязавшийся следом. — Эй, ты чего, что случилось? Ты сам не свой. — Они ведь знают, да? Рэйчел? Его родители? Или они знают только про тебя? Раньше мне казалось, что родители Феликса понимали, что между нами происходит, он часто с ними говорил, делился своими чувствами, а теперь… они удивлены, что я здесь, да? Я, а не остальные? — Хенджин, Хенджин-а, посмотри на меня, — Джисон хватает его, берет лицо в свои руки и заглядывает в глаза, — все в порядке, успокойся. Знает только старшая. Остальные может и догадываются, но Феликс напрямую им ничего не говорил, только старшей сестре. — Она меня ненавидит, да? — в ужасе шепчет Хенджин. — Не говори глупостей. Она счастлива, что ты здесь. — Выглядит расстроенной. — А ты себя-то со стороны видел? Глазищи огромные, руки трясутся, ничего не попробовал. Она расстроена тем, что тебе здесь явно некомфортно, а не тем, что ты приехал вместе со мной и Феликсом. Проверь мне, Хенджин, в этой семье всегда будут рады любому выбору Феликса. Они все желают ему счастья, каким бы это счастье ни было и какую бы форму не приняло. — Счастье в форме треугольника звучит не очень радостно для среднестатистического родителя, — слабо выдыхает Хенджин, а Джисон прыскает, отскакивает от него и тихо хихикает в кулак. — Да ладно тебе! Все будет нормально. Феликс сказал, что мы останемся ночевать в одной комнате, и знаешь, что ему ответили родители? Ок, без проблем. — А мы что, реально будем спать все вместе? — удивленно спрашивает Хенджин. — Нет, ну хочешь, иди в гостевую комнату, кто ж тебя держит, — ухмыляется Джисон, медленно склоняя голову набок, — но лично я собираюсь насладиться Феликсом в святая святых — его детской комнате. Знаешь, у многих людей есть такой фетиш? Спустя время вернуться в родительский дом и потрахаться в… — Хватит! — Хенджин лупит его по плечу, но все равно чувствует, как неумолимо краснеет. — Что? Знаешь, если бы моя девственность была при мне, я бы хотел расстаться с нею именно в такой момент. Подумай об этом. — Я не могу, — задушенно хрипит Хенджин, — это же надо… — Я дам тебе все, что нужно, — Джисон подходит ближе и касается мягко, успокаивающе, — ты сможешь сам решить, что тебе делать, но… как будто бы это самый идеальный момент из всех? — Это так стыдно, это же его дом, это… — Что у вас там? — тихо шипит Феликс, приближаясь к ним из коридора, — вы в порядке? — Ага, Хван Хенджин словил паническую атаку, но я привел его в чувство, — фыркнул Джисон, хлопнул Хенджина по плечу и отошел от него. — Хенджин-и, ты в порядке? Ты почти ничего не съел. Мама уже расстроилась, что невкусно приготовлено. — Что? Нет-нет! — тут же восклицает Хенджин, а потом прячет лицо в ладонях, понимая, что его сжирает стыд, — я сейчас пойду и все-все съем! Все очень вкусно, правда, но я… просто я чувствую себя немного странно. — Я так родителям и сказал, — Феликс улыбнулся и погладил его по голове, — поэтому давайте еще немного посидим и пойдем отдыхать? Я сказал, что нам еще надо будет кое-что обсудить, так что никто нас удерживать за столом не станет. — Но ты ведь наверняка хотел провести с родителями больше времени, — удивленно тянет Хенджин, когда идет за ними двумя по коридору обратно. — Даже пару часов с ними ощущается как исцеление. Мне этого достаточно, — мягко улыбается Феликс, оборачиваясь, — но я очень хотел привести вас в свой дом. Вдвоем, вместе. Мне очень хотелось именно этого. Это как символ, что мы существуем и мы нечто большее, чем просто мимолетный роман. Вы вдвоем с моей семьей за ужином — разве это не предел мечтаний? — Просто я переживаю. — Не беспокойся, чаги-я. Для меня это действительно важный момент, и я хочу провести время и с вами тоже. И буду счастлив, если вы подарите мне этот подарок.

***

— Надеюсь, после душа тебе стало легче, — мягко говорит Феликс, обнимая его прямо на пороге и напрашиваясь на поцелуй, — уж очень ты дерганным был. — Да, я тоже очень надеюсь, что душ ему помог, — ехидно тянет Джисон, и Хенджин тут же кидает на него гневный взгляд, — ну что? Освежился? — Я… а мы будем спать вместе? Я имею в виду, а вдруг кто-то зайдет? — Мы можем закрыть дверь, — усмехается Феликс, и щелкает замком, отрезая Хенджина от остального дома. И Хенджин сдается Феликсу, позволяет утянуть себя на кровать, позволяет уронить на нее, позволяет целовать и тихо одобрительно стонет, когда Феликс сжимает пальцы на его промежности. Феликс успевает наполовину стянуть с него штаны, когда Джисон прокашливается и взволнованно, а оттого очень хрипло говорит: — Слушайте, раз вы тут… просто хочу уточнить, сегодня мне стоит остаться с вами или лучше уйти? — Мм? — Феликс замирает и хмурится в непонимании, а Хенджин подскакивает на месте и рявкает на него: — Даже не думай! Иди сюда! — Но Феликс… — Нет, я сказал. Иди сюда, Джисон, не дури. — Я просто хочу знать. — А я просто хочу, чтобы ты притащил свою задницу сюда. — В чем дело? — Феликс садится и смотрит на них обоих с неудовольствием, а Хенджин поднимается, встает, хватает Джисона за руку и тащит за собой. — Раздень меня, — просит Хенджин Джисона, а тот пытается отмахнутся и что-то сказать Феликсу, — Джисон, ты слышишь меня? Я хочу, чтобы ты меня раздел. Хенджин берет в руки лицо сопротивляющегося Джисона и заглядывает ему в глаза. — Хочешь поругаться со мной? — Нет, но мы же говорили об этом. — Вот именно, мы же говорили. И ты слышал мою позицию. Хочешь меня обидеть? Хочешь испортить момент? Мне, Феликсу? Себе? — Нет, но… — Что, черт возьми, происходит? — шепотом рявкает Феликс. Он переходит на английский, а значит, он действительно раздражен, поэтому Хенджин очень красноречиво смотрит в глаза Джисону, а потом встает, сбрасывает с себя всю одежду и кивком головы приказывает Феликсу отодвинуться к изголовью кровати. Он ползет к нему, наблюдая, как все еще настороженный Феликс громко сглатывает и тоже начинает судорожно избавляться от одежды. Хенджин седлает его бедра, целует его, заставляя сесть, стонет, когда Феликс кладет руки на его задницу. Это так привычно и все еще так запретно. Они всегда трогают его здесь, всегда тянутся к его ягодицам, всегда, будто забываясь, ныряют между ними, касаются его так откровенно и стыдно, а потом вспоминают и отстраняются. Оба. Каждый чертов раз. Сейчас Хенджин двигает бедрами, сидя на Феликсе, и тот несдержанно рычит и снова забывается, мнет, его ягодицы, разводя в стороны, играет, шлепает и заставляет Хенджина дрожать, а его член пачкать Феликсу живот смазкой. Хенджин почти забывается в этих ощущениях, но понимает, что чего-то не хватает. Кого-то. И он поворачивается к Джисону, глядя на него через плечо. Смотрит долгим взглядом, отмечает, как Джисон закусывает губы, стараясь не пялиться на руку Феликса у него на заднице. Хенджин знает, что Джисон этого хочет. Знает, но на самом деле не может заставить. Он почувствует разочарование, если Джисон уйдет, но, если вынудит его быть здесь силой или шантажом — тоже никакого удовольствия не получит. — Хан-и? — тихо зовет он, и Джисона всего выгибает судорогой от его простого зова, — я не могу требовать этого от тебя. Но если ты все же решительно не хочешь быть частью этого то, что ж… если же да, то возьми, пожалуйста, смазку и иди к нам. — Джин? — вопросительно рычит Феликс, кусая его за ключицу. Словно он голодный зверь, поймавший свою добычу. И Феликс, наверное, все еще не понимает, что происходит, а Хенджин не хочет говорить. Он хочет, чтобы Феликс сам понял, хочет видеть его глаза, когда до Феликса дойдет, что сегодня с ними произойдет. Хенджин гладит Феликса по волосам, прижимая к себе крепче, откидывается назад и глотает довольные вздохи. Ласки Феликса ощущаются слегка больно, но правильно. Он оставляет отметины. Хенджин обожает смотреть с вызовом на стафф, когда ему их замазывают. Но сейчас Хенджин вынужден снова обернуться и снова посмотреть на застрявшего позади парня. «Мне тебя не хватает», — не говорит вслух Хенджин. «Я хочу, чтобы ты был рядом в этот момент, и потому что это правильно, и потому что я просто хочу этого», — умалчивает Хенджин. «Феликс тебя любит, я это знаю и вижу. Но я ведь тоже. Я же ведь тоже», — заталкивает поглубже Хенджин эту непрошенную мысль. — Джисон почему ты до сих пор там, — спрашивает недоуменно Феликс, — вы опять поссорились? — Нет, но… — в голосе Джисона беспомощность, буквально отчаяние. Кто вообще придумал, что в такой момент они должны остаться с Феликсом наедине? Хенджин ненавидит эту идею. — Живо иди сюда! — рычит он не хуже Феликса, чем пугает их обоих. — Хенджин-и, ты чего, — удивленно и мягко спрашивает Феликс, — что между вами опять… — Знаешь, что он удумал? — несдержанно рявкает Хенджин, решив наплевать и на сюрприз, и на особый момент. Он просто хочет сдать Джисона, чтобы хотя бы Феликс пристыдил его и загнал в кровать, — знаешь, что он хочет сделать? Он считает, что не достоин находиться рядом с нами, когда… — Ну хватит, хватит, Джин. Я здесь, я… конечно, я хочу этого. Его обнимают сзади, целуют во взмокшую от пота шею и старательно лижут языком. Хенджину действительно жарко, от двух горячих тел рядом, от осознания, что они действительно рядом, что они вместе, что они обнимают и ласкают его с двух сторон. — Я все еще не понимаю, какого черта происходит, — беззлобно фыркает Феликс, перегибается через него и звонко чмокает Джисона, а потом они оба кусают и вылизывает его шею, и Хенджин стонет протяжно и громко, заливаясь краской стыда от понимания, что, возможно, его сейчас слышат все обитатели дома. Мысль о том, что они делают это в гребанной детской Феликса, теперь и его заводит так сильно, что его трясет и он почти пропускает этот момент — чужие скользкие от смазки пальцы, касаются его между ягодиц, оглаживают и дразнят, а потом давят. Настойчиво, впервые, и Хенджин задыхается, но пытается взять себя в руки и не вскрикнуть. Джисон проникает в него одним пальцем, двигается внутри, и Хенджин скулит и машет головой, а не понимающий пока, что происходит Феликс удивленно посмеивается и хвалит его за отзывчивость. А Хенджин умирает, он буквально не в себе, оттого что Джисон растягивает его пальцами для того, чтобы позднее Феликс смог впервые… Хенджину плохо, жарко, душно и хочется кончить прямо сейчас. Джисон неспешно двигается в нем уже двумя пальцами. И это ощущается не так ужасно, как Хенджин раньше себе представлял. Раньше он вообще думал, что это отвратительно, пока с ним не случились эти двое. Пока он был в душе и пытался хоть немного растянуть себя сам, это казалось чем-то напрягающим, не слишком понятным и слегка болезненным. Сейчас же это ошеломительное ощущение, особенно когда Джисон касается его простаты, оглаживает и одновременно кусает за ухо. Хенджина выгибает от ощущений, а Феликс хмурится и хочет спросить, чего это он так, и Хенджину приходится обвить руками его шею и крепко поцеловать. Он не знает, как Феликс еще не понял. Но Хенджин трется своим членом о его, постанывает и целует его снова и снова, отвлекая от того, что его ждет дальше. А пальцы Джисона растягивают его все сильнее, давят, дразнят, заставляют подвывать и мотать головой, отпуская Феликса и вновь захватывая все его внимание. Хенджин не понимает, сколько в нем уже, он чувствует жар и давление, и ему еще с первым пальцем показалось, что этого сильно много, а сейчас он вообще ничего не понимает, поэтому когда Джисон шлепает его по заду и заставляет слегка привстать, чтобы тот мог завести член Феликса назад и приставить к его горящей открытой дырочке, он лишь стонет и послушно делает то, о чем его просят. — Какого черта? — хрипит Феликс, а потом гортанно стонет и выгибается, широко распахивая глаза. Хенджин чувствует, как по щеке ползет слеза, когда он смотрит на Феликса. Он жадно хватает ртом воздух и жадно пьет ощущения Феликса, написанные у него на лице. Чужой член, любовно смазанный Джисоном, медленно входит в него, и Хенджин бы рухнул, сел бы на него полностью, если бы не Джисон, который поддерживает его под ягодицы и насаживает медленно, осторожно, стараясь, чтобы он сам себе не навредил. — Хенджин… — беспомощно хрипит Феликс. Он знает, что это значит. Знает, что это не Джисон. Он совершенно не готов к этому, да и Хенджин, как оказалось, тоже. Но он смотрит на Феликса, дрожит, хочет зажмуриться, но терпит и смотрит, стараясь запомнить. Между ними это впервые. Именно это для Хенджина было краеугольным камнем. Он боялся именно этого — такого вида близости, которую предполагала их любовь. И в глубине души, на самом-самом темном дне, он всегда этого хотел. Даже когда отворачивался, уходил и говорил, что это отвратительно. А теперь он чувствует, как член Феликса растягивает его, медленно, сантиметр за сантиметром, а Джисон продолжает держать его, не давая Феликсу проникнуть слишком быстро. — Я… Феликс обхватывает его за затылок и прижимает к себе, упирается лбом в лоб и громко, хрипло отчаянно дышит. — Я люблю тебя, — шепчет кто-то из них, он сам или Феликс, и Хенджин не знает, кто именно, а потом выгибается, когда чувствует, что Джисон убирает одну руку с его ягодицы и касается его там, где он растягивается вокруг Феликса. Он гладит, а потом давит пальцами на ободок, и Хенджин скулит и машет головой, а Феликс обнимает его, тычется носом в шею и низко шепчет что-то успокаивающее. Джисон тоже его обнимает. Перестает мучать, кладет руку поперек живота, протискиваясь между ним и Феликсом, утыкается губами в позвонки на шее и лижет языком, голодно мокро, будто не знает, что ему еще сделать. Хенджин со стоном опускается до конца и едва дышит от новых выламывающих кости ощущений. Ему требуется время, чтобы привыкнуть, и пока он приходит в себя, пока сжимает внутри член Феликса и пытается проморгаться, до него вдруг доходит. Феликс и Джисон обнимают его с двух сторон, сжимают между собой и целуют, целуют, целуют. Они оба касаются его, оба гладят и ласкают, их руки гуляют по его телу, и в этот раз Хенджину интересно, где же чьи. В этот раз он хочет знать, кто что именно из них делал, потому что ему хочется помнить. Он хочет их различать, хочет знать, что любит каждый их них. Он хочет знать, как каждый из них любит любить его. Эта мысль приходит внезапно, и Хенджин сжимается только сильнее, заставляя Феликса захрипеть. — Я буду двигаться, Джин. Постарайся расслабиться, но, если будет больно, не молчи. Хенджин чувствует, как Джисон опять подхватывает его под ягодицы, а Феликс толкается вверх. Внутри него только Феликс, а Хенджину кажется, что они его трахают вдвоем, потому что они оба возбужденно хрипят, и оба одинаково стонут. И Хенджин не понимает, что он чувствует физически, но ему просто чертовски нравится следить за лицом Феликса в этот момент, а еще нравится, как касается его сзади Джисон, как успевает притереться твердым членом, пачкая смазкой поясницу. Он заводит руку назад и сжимает Джисона, и тот почти кричит ему в ухо. — Эй, ты чего? — Я, просто… боже, мне кажется, что я кончу просто оттого, что ты ко мне прикоснешься. Это так… — Тебе нравится? — спрашивает Джисона Хенджин. Ему нет нужды спрашивать Феликса, он и так видит жадное возбуждение и сияющую огнями тьму в его глазах. Феликс мечтал об этом так давно. И он еще расскажет, обязательно расскажет, но вот Джисон… Хенджин не видит его лица, но очень хочет знать, что ему хорошо с ними двумя прямо сейчас. — Да, — хрипло выговаривает Джисон, и в его словах нет ни издевки, ни флирта, ничего. Простое признание, которое отчего-то Хенджину так нужно прямо сейчас, — мне нравится, очень. Я рад, что я сейчас здесь. Хенджин обвивает его за шею, изгибается, чтобы поцеловать, и аккуратно плавно двигается на Феликсе, неспешно, привставая совсем немного и постоянно чувствуя чужой член глубоко внутри. И все внутри горит огнем, но не болью — жаром, давлением, расходящимися по всему телу искрами, и Хенджин чувствует, как немеют бедра, как забиваются напряженные мышцы, но он все равно движется, поддерживаемый ими обоими. Они обхватывает его член, вместе, и Хенджин отрывается от Джисона и жадно смотрит вниз, следя, как маленькую ладонь Феликса любовно накрывает широкая Джисона. Они ласкают его, очень медленно, подстраиваясь под его собственные движения, и Хенджину стыдно оттого, как громко он стонет, как не может сдержаться, как высоко улетает тембр его голоса, как наверняка его слышит весь дом, а может даже, и на улице сквозь приоткрытое окно. Эта австралийская ночь полна звуков страсти, стонов, хлюпанья смазки и тихого скрипа кровати, выдерживающей всех их троих разом. Хенджин хочет запомнить эту ночь навсегда. Но еще больше он хочет запомнить их. Они медленные и осторожные, почти боязливые, но Хенджин чувствует, как скручивает внутренности, как жар чувствуется и внутри, и снаружи, как все немеет, и его выгибает — он сжимается до боли, вскрикивает и кончает им в руки, а Феликс буквально рычит и впивается ему второй рукой в бедро так сильно, что становится больно. Феликс двигает бедрами, и Хенджин хнычет и извивается, не знает, чего хочет больше, чтобы это прекратилось или продолжилось дальше, но Феликс вдруг замирает, и Хенджин чувствует — разливающееся тепло внутри, и он распахивает глаза и таращится на Феликса, понимая, что он… — Господи боже, — выдыхает Феликс. Он хватает его за волосы, и Хенджин скулит, когда в него вгрызаются поцелуем, когда не хотят опускать, продолжая водить руками по члену — они оба, будто издеваются, будто знают, что он так сойдет с ума. Сквозь пелену шумящей в голове крови, сквозь дымку собственного такого странного удовольствия он слышит, как тихонько стонет Джисон и притирается сзади. Он единственный, кто остался без внимания, и когда он тихо спрашивает: — А можно мне… Хенджин, даже не дослушав и совершенно не сомневаясь, отвечает твердое: — Да. Он позволяет им сдвинуться вниз, ложится на Феликса, растекаясь на нем, закрывает рот рукой, чтобы не скулить, когда чужой член покидает его тело, заставив задрожать. Хан наваливается сверху, пыхтит, заставляя их обоих задохнуться под его весом, а потом Хенджин чувствует, как он трется между его ягодиц, как головкой задевает наверняка растянутое сейчас отверстие, как толкается внутрь всего немного, выскальзывает и толкается снова. Это обжигающе щекотно, странно, но Хенджин разводит ноги, утыкается Феликсу в стык плеча и шеи и беспомощно гудит: — Джисон, ты же ведь можешь… просто сделай это. — Все в порядке, все в порядке, — скороговоркой выговаривает тот, — мне и так хорошо, мне очень хорошо, мне… Джисон протяжно высоко мычит и толкается чуть глубже, и Хенджин чувствует это снова: сводящая с ума заполненность и ощущение, как кто-то изливается внутри. Джисон валится на них окончательно, всем своим весом, сжимает Хенджина в объятиях, будто тисках, и кусает за плечо так больно и глубоко, что у Хенджина слезы из глаз брызгают. Но он терпит, покорно терпит, потому что знает, что это значит. Для Джисона это было важно. Для Феликса это было важно. Этот шаг, эта близость была важна для них троих, потому что это было будто последнее, что отделяло их от ощущения — мы по-настоящему вместе, на равных. Хенджин думает, что в каком-то смысле они продолжали не верить ему и подозревать в том, что он сбежит. Может быть, он себе выдумал их подозрения, а может, это он сам подозревал себя. Он не знает, зато сейчас, тяжело дыша межу ними, чувствуя их колотящиеся сердца, снизу и сверху, их обоих, он думает, что вот теперь по-настоящему принадлежит им. Это всего лишь секс, но Хенджин думает, что с этого дня все будет иначе. Еще лучше, еще ближе, еще честнее.

***