O Captain, My Captain!

      Утро после костра наступило слишком рано. Неприлично рано.       На окнах командного автобуса держался иней, когда он подъехал к частному терминалу в Детройте. Игроки выбирались наружу, дыхание клубилось белыми облаками, на плечах сумки, в глазах сон и тихая ненависть к жизни. Шарфы натянуты до носа, кофе как средство выживания. На календаре было 14 февраля. День святого Валентина. Вся сборная США грузилась на чартер до Монреаля, Канада, где международный турнир начинался уже через два дня.       Тон сменился.       Уют лагеря остался где-то между упакованными баулами и вчерашним костром. Больше никаких айсбрейкеров, никаких маршмеллоу. С этого момента всё по-настоящему.       Но всё равно… теперь они были командой.       — Почему в семь утра ТАК холодно? — простонала Райли, таща чемодан по бетону, парка застёгнута до ушей.       — Потому что Канада ещё холоднее, — отозвалась Черён, уже прихлёбывая чай. — Это щадящая версия.       — Я морально не готова к французским вывескам, — пробормотала Юна, воюя с застрявшим колесом чемодана.       — Главное, не зафлиртуй с таможенником, — сухо вставила Лиа. — Снова.       — Это было один раз! — возмутилась Юна.       В самолёте схема рассадки уже была разослана любезно, официально и с пассивной агрессией от тренера Мэддокса. Игроки рассаживались группами по двое-трое: кто-то спорил за место у окна, кто-то был слишком уставшим, чтобы вообще что-то чувствовать.       Рюджин нашла своё место ближе к середине салона и один раз моргнула, увидев имя рядом.       Ну конечно.       Снова Йеджи. 97 и 98. Логистика лагеря и номера на форме явно решили, что им теперь судьбой положено быть рядом.       Хван шагнула в ряд, позволив Рюджин занять место у окна. Лицо спокойное, собранное.       — Доброе утро, — сказала Рюджин, устраиваясь. — С Днём святого Валентина.       Йеджи приподняла бровь, закидывая сумку наверх.       — Ты мне шоколад принесла?       — Нет, но я прекрасная соседка, — ухмыльнулась Рюджин. — Это, между прочим, тоже сладко.       — Спорно.       Йеджи села рядом, стягивая перчатки по одной.       — Мы так уже сидели, — сказала Рюджин, когда они устроились. — По дороге в Детройт.       Йеджи моргнула и слегка повернулась к ней.       — Помню.       Рюджин выдохнула, что-то между смешком и вздохом.       — Мы тогда почти не разговаривали.       — Нет, — спокойно ответила Йеджи. — Ты дулась.       Рюджин посмотрела на неё, по-настоящему. Дёрнулся уголок губ, и впервые за утро напряжение треснуло.       — Ты закрыла меня на национальном ТВ. Я заслужила эту обиду.       Йеджи не улыбнулась, но взгляд потеплел.       — Ты вышла на тот матч слишком самоуверенной.       — Я всегда выхожу самоуверенной, — пожала плечами Рюджин, расслабляясь, её плечо слегка коснулось плеча Йеджи. — Просто ты наконец заставила меня за это заплатить.       Короткая пауза.       Йеджи сложила схему катка, убрала её и откинулась на спинку кресла.       — И правильно, — сказала она, глядя вперёд. — Тебе это было нужно.       Рюджин прислонилась лбом к окну, еле заметная ухмылка.       — Возможно.       Они молчали уже какое-то время. И это молчание было… удобным.       — Кажется, мне начинает нравиться летать, — вдруг сказала Йеджи, тихо, не открывая глаз.       Рюджин повернула голову.       — Вот это новость.       Йеджи приоткрыла один глаз и позволила себе едва заметную улыбку.       — Может, потому что ты уже пятнадцать минут не говоришь без остановки. Спокойно.       Рюджин прищурилась, изображая обиду.       — Ты меня ранишь. Йеджи не пошевелилась, но улыбка стала шире, медленно, искренне.       — Я не говорила, что хочу, чтобы ты замолчала.       Рюджин на секунду зависла. А потом расслабилась и наклонила голову чуть ближе к Йеджи.       — Отлично. А то я уже собиралась читать лекцию про канадские автоматы с едой и почему они объективно лучше наших.       Йеджи коротко, неожиданно рассмеялась.       — Что с тобой вообще не так?       — Должно быть, турбулентность, — с самым серьёзным видом заявила Рюджин. — И нежность.       Йеджи чуть отвернулась, пряча улыбку, но Рюджин всё равно её увидела: как дрогнули уголки губ, как смягчились складки у глаз.       — Ты раздражаешь, — пробормотала Йеджи.       — А ты светишься, — парировала Рюджин. — Это высота или ты просто думаешь обо мне?       Хван издала звук, будто собиралась фыркнуть. Но вместо этого наклонилась вперёд, полезла в сумку и достала протеиновый батончик. Протянула, не глядя.       Рюджин приняла его с преувеличенным благоговением.       — Валентинка? Для меня? Не стоило.       — У меня их пять, — сухо ответила Йеджи. — Не драматизируй.       Рюджин всё равно откусила, жуя с показной торжественностью.       — На вкус как романтика.       — Точно турбулентность, — буркнула Йеджи, но в голосе было слишком много тепла, чтобы это прозвучало убедительно.              Через несколько минут, когда в салоне стало тише и чуть прохладнее, Йеджи вытащила из сумки тонкий плед и без слов накинула его им на колени. Не спросила. Не объяснила.       Рюджин снова улыбнулась, мягче, чем раньше, и позволила своей руке спокойно лечь поверх ткани.       Тишина после этого стала другой. Тёплой. Привычной. Не неловкой и не пропитанной соперничеством, а той самой мягкостью, которую Йеджи начала узнавать за последние дни: с утренних приватных катаний, с холодного ночного разговора, с того момента, как Рюджин стала наклоняться ближе и поддразнивать уже не чтобы задеть, а чтобы остаться рядом.       Через проход Черён и Карина уже спали, разделяя наушники. Райли в двух рядах позади шёпотом спорила с Винтер, считается ли День святого Валентина «настоящим» праздником. Где-то дальше по салону раздался приглушённый храп.       Рюджин повернула голову и в тишине рассматривала Йеджи.       Лицо расслабленное, резкие линии челюсти смягчены тёплым светом ламп. Волосы заправлены за одно ухо, остальные всё ещё взъерошены с утра. А глаза, всё такие же цепкие и сосредоточенные, даже когда она позволяет себе отдыхать.       Пока самолёт тянулся к Монреалю, День святого Валентина незаметно просачивался в салон самыми неожиданными способами.       Никто ничего не планировал. Не было времени ни на подарки из магазинов, ни на букеты, ни на сердечки, после финального скриммиджа и ночной сборки сумок. Но в стиле сборной США команда компенсировала это громкой импровизацией и хаотичной привязанностью.       К середине полёта несколько игроков превратили салон в импровизированный обмен валентинками. Не из романтики, из чистого, уставшего командного безумия.       Как всегда, начала Райли.       Она выдрала страницу из дорожного блокнота, сложила кривое сердечко и нацарапала синей ручкой: «Винтер: сегодня я ненавижу тебя чуть меньше обычного <3» и прилепила это на столик Винтер по пути за перекусом.       Винтер моргнула.       — Что за хрень?       — Любовь, — трагично ответила Райли, уже уходя. — Прими и смирись.       Дальше всё покатилось под откос.       Джинни с помощью розового медицинского тейпа соорудила мини-букет из размешивателей для кофе и салфеточных «роз». Вручив его Лие с театральным поклоном, она объявила:       — Нашей королеве ворот. Опоре нашей эмоциональной нестабильности.       Лиа покачала головой.       — Вы больные.       — Эмоционально, — уточнила Джинни. — Тематически уместно.       Черён разграбила корзину с закусками и выдала каждому ровно по одному пакетику с крендельками, подписав инициалы чёрным маркером.       — Любовь в углеводной форме, — сказала она. — Это максимум.       Карина и Сыльги попытались сложить оригами-сердца из карточек безопасности, пока их не поймала бортпроводница.       — Я это конфискую, — сказала она без выражения, а потом добавила: — ... но мило старались.       Даже тренер Мэддокс, сидевший на несколько рядов впереди и делавший вид, что ничего не замечает, был замечен принимающим сердечко из фантика с обречённым кивком.       Сквозь весь этот хаос Рюджин и Йеджи оставались тихими в своём ряду, наблюдали за происходящим с лёгким весельем и были вполне довольны своим маленьким уголком.       Но Рюджин ёрзала.       С самого взлёта. Перекладывала вещи в рюкзаке, шуршала бумагами, с каким-то слишком целенаправленным видом проверяла карман куртки.       Йеджи заметила.       — Ты нервничаешь, — тихо сказала она.       Рюджин даже не повернулась.       — Нет.       — Ты всегда начинаешь трогать свои вещи, когда нервничаешь.       Рюджин замерла, потом резко выдохнула.       — Ладно. Может… готовлюсь.       — К чему?       Рюджин глянула на неё краем глаза.       — Увидишь.       — Если это сердечко из кренделя, клянусь… — настороженно начала Йеджи.       — Нет, — перебила Рюджин. — Я сделала тебе кое-что.       Она чуть сдвинулась, подтянула рукав худи и полезла в передний карман. Осторожно вытащила маленький предмет, весь день спрятанный в скомканной салфетке как секрет.       Один кофейный размешиватель, вырезанный и перемотанный скотчем в форме крошечной хоккейной клюшки. Тонкой. С неровным крюком внизу, там, где она слишком сильно согнула «лезвие». По древку красным маркером был выведен номер 17. Почти такой же, как на её настоящей клюшке. Что-то её.       Рюджин протянула «клюшку» между двумя пальцами.       Йеджи моргнула. Потом выпрямилась и молча взяла её. Пальцы у неё были спокойные, но Рюджин заметила короткую паузу, прежде чем та перевернула поделку. Йеджи прочитала номер, оценила форму.       — Это как у тебя, — медленно сказала она.       — Ага. — Рюджин откинулась на спинку кресла, скрестив руки. — Сделала на сборах. Решила: раз уж ты таскаешь моё худи, можно и соответствовать.       Йеджи уставилась на неё. Потом тихо спросила:       — Ты сделала это… для меня?       Рюджин посмотрела в иллюминатор, уходя в привычное отшучивание.       — Я, скажем так, не не для тебя это сделала.       Йеджи снова опустила взгляд на мини-клюшку. Большим пальцем провела по цифре, раз, потом ещё раз. Она была неидеальной. Кривой. Абсолютно сделанной руками.       Но теперь её.       — Мне можно дать тебе что-нибудь в ответ? — спросила она.       — Ты уже дала, — ответила Рюджин. — Села рядом со мной. — Йеджи ничего не сказала. Просто достала небольшой плоский предмет, плотно завернутый в коричневую бумагу, и передала его, не глядя Рюджин в глаза. — Это что? — Рюджин приподняла брови, вертя свёрток в руках.       — Возврат, — сказала Йеджи, уставившись в спинку переднего кресла. — Типа того.              Рюджин медленно отклеила скотч. Внутри, между сложенной запиской и маленьким красным бумажным сердцем, лежала карточка.       Чистая. Новенькая. Коллекционная.       Карточка New York Cyclones. #17 — Шин Рюджин. Глянец поймал свет лампы. Статы жирным шрифтом, рядом динамичный кадр: она в движении, глаза горят, рот открыт в крике. Настоящий огонь.       Лицо Рюджин тут же скривилось с подозрением.       — Откуда у тебя это?       Йеджи, внезапно очень занятая тем, что «упорядочивает» наушники у себя на коленях, ровно сказала:       — Я взяла её после того матча. Где ты нас добила в овертайме. Их раздавали у мерч-стойки.       Рюджин перевернула карточку. На обороте, в самом низу, тонкой чёрной ручкой, знакомым почерком Йеджи, была приписка: «Самая раздражающая нападающая, против которой я когда-либо играла. Почти моя любимая.» — #26       Рюджин смотрела на эти слова долгую секунду.И что-то у неё в груди повернулось, резко, не по оси, сбив дыхание.       — …Ты сейчас серьёзно подписала мою же карточку и подарила её мне? — спросила Рюджин, отчаянно стараясь звучать невпечатлённо.       Йеджи усмехнулась.       — Слышала, ты большая фанатка.       Рюджин снова посмотрела на карточку, изо всех сил борясь с улыбкой, которая всё равно тянула уголки губ вверх.       — Это в кошелёк или уже сразу в рамку?       Йеджи наконец повернулась к ней, приподняв бровь.       — Зависит от обстоятельств. Ты собираешься собирать ещё?       Рюджин наклонилась ближе, понизив голос:       — Только если ты будешь подписывать их так.       Йеджи улыбнулась и снова отвернулась к проходу. А рядом Рюджин аккуратно убрала карточку во внутренний карман куртки, прямо к сердцу.       И где-то за их спинами бумажный самолётик пролетел по салону и со всей душой врезался Черён в голову, вызвав очередную волну криков и смеха из задних рядов.       День святого Валентина в небе со сборной США был далёк от романтики. Он был громким, хаотичным и странно тёплым по-своему.       Самолёт ровно гудел над Квебеком, и салон наконец притих, по меркам сборной. Валентиновский хаос сменился негромкими разговорами, редкими дремами и периодическими вспышками смеха из хвоста, где Райли и Джинни теперь пытались заплести друг другу косы прямо во время турбулентности.       Рюджин и Йеджи сидели рядом у окна, всё ещё укрытые одним пледом.       В какой-то момент память сама подбросила сцену с One Less Lonely Girl, когда голос Винтер снова донёсся сзади, наполовину шёпотом, наполовину пением:       — Christmas wasn’t merry, 14th of February… not one of them spent with you…       Йеджи тихо застонала.       — Они всё ещё не угомонились.       Рюджин сдержала смех, уткнувшись лицом в плечо куртки.       — Клянусь, эта песня будет нас преследовать весь турнир.       Йеджи медленно повернула голову и уставилась на неё.       — Это твоя вина.       — Да ладно, — прошептала Рюджин, ухмыляясь. — Ты идеально вытянула бридж.       — Я сделаю вид, что потеряла сознание.       Рюджин посмотрела на неё так, будто что-то прикидывала. Потом чуть наклонилась и легко ткнула Йеджи локтем.       — Это уже неправда.       Йеджи нахмурилась.       — Про текст?       Рюджин кивнула.       — “Fourteenth of February… not one of them spent with you.” — она приподняла бровь, уголок губ изогнулся. — Технически… этот ты проводишь со мной.       Йеджи моргнула. Потом ещё раз. Голова слегка наклонилась.       — Ты сейчас… используешь Джастина Бибера, чтобы, если я правильно понимаю, флиртовать со мной? — сухо уточнила она. — Смело.       Рюджин лишь пожала плечами и улыбнулась.       С двух рядов позади снова донёсся мечтательный, фальшивящий голос Райли:       — I’m coming for you, I’m coming for you…       Йеджи как раз допила воду, когда Рюджин наклонилась ближе и тихо, почти дьявольски сказала:       — Я буду твоей одной менее одинокой девушкой. — В ответ она получила локтем в рёбра. — Знаешь, — протянула Рюджин, потирая бок, — ты слишком хорошо спела этот бридж для человека, который утверждает, что ненавидит эту песню.       Йеджи посмотрела на неё мёртвым взглядом.       — Меня заставили.       — Угу, — Рюджин кивнула, как следователь, оценивающий подозреваемого. — То есть ты случайно знала весь бридж. Чисто. В тональности. Конечно.       — Я капитан, — спокойно сказала Йеджи. — Я адаптируюсь под давлением.       Рюджин тихо рассмеялась, прищурившись.       — Хочешь сказать… ты никогда добровольно не включала эту песню? Ни разу? Даже в школе?       Йеджи приподняла бровь.       — Ты намекаешь, что я была без ума от Бибера?       Рюджин фыркнула.       — Признайся. Ты была белибером.       — У меня был бронхит в средней школе, — невозмутимо ответила Йеджи. — Это максимум, к чему я приближалась.       — Это отрицание без отрицания, — бодро заявила Рюджин.       Йеджи отвернулась, явно считая разговор закрытым, но ухмылка всё равно выдала её с потрохами.       — Я вообще-то капитан сборной США, а ты меня буллишь из-за строчек Джастина Бибера. — Она покачала головой, и в уголке губ всё-таки дрогнула улыбка. — И ты ещё удивляешься, почему я не подарила тебе валентинку.       Рюджин приподняла бровь.       — Подарила. Ты вручила мне мою собственную коллекционную карточку с подписью от руки.       — Это была не валентинка, — соврала Йеджи. Слишком быстро.       Рюджин ухмыльнулась.       — Конечно. И ты совершенно случайно знала каждую строчку поп-песни 2009 года наизусть.       Йеджи застонала и спрятала лицо в капюшон.       Рюджин наклонилась ближе, подперев подбородок ладонью.       — Тебе ещё повезло, что я не прошу тебя спеть её снова.       Йеджи покосилась на неё.       — Ты бы этого не пережила. Ты уже в первый раз сломалась.       Рюджин ахнула. Тихо, но максимально драматично, словно её только что обвинили в государственном преступлении.       — Я не сломалась, — возмущённо сказала она. — Я мгновенно восстановилась.       Йеджи посмотрела на неё тем самым взглядом, с лёгким наклоном головы, чистый вызов.       — Ты пялилась на меня пятнадцать секунд подряд.       — Я была ошеломлена, — парировала Рюджин. — Дерзостью.       — Вот как? — Йеджи усмехнулась. — А не вокалом?       Рюджин внутренне запаниковала. Внешне она скрестила руки и фыркнула, как человек, которого совершенно ничего не задело.       — Пф, — сказала она. — Я точно не думала часами о том, что у тебя голос опускается на полтона, когда ты поёшь. И о том, как ты вытянула тот бридж, будто репетировала. И о том, что ты даже не моргнула. И уж точно я не думала об этом всю оставшуюся ночь. Йеджи уставилась на неё. Рюджин моргнула. Пауза.       — Слишком много деталей для человека, который не думал, — спокойно заметила Йеджи. Рюджин открыла рот. Закрыла. Потом уставилась прямо перед собой, будто могла силой воли перезагрузить весь диалог. Йеджи, уже празднуя победу, чуть наклонилась ближе. — Сломалась, — прошептала она, губы дрогнули.       Рюджин что-то пробормотала в рукав, звучало подозрительно похоже на невероятно, но отодвигаться не стала. Не раньше, чем уловила тихий смешок, который Йеджи попыталась спрятать за рукавом.

***

      Самолёт приземлился в Монреале чуть после полудня. Колёса чиркнули по обледенелой взлётке с толчком, который разбудил весь салон. Команда застонала в унисон, наполовину из-за турбулентности, наполовину от осознания, что тёплый кокон тренировочного лагеря остался позади. С этого момента всё имело значение. Каждая смена. Каждая ошибка. Каждая шайба.       День святого Валентина незаметно перетёк в ранний полдень под серым, тяжёлым небом. Снег будто собирался пойти, но так и не решился. Команда выходила из самолёта, закидывая сумки на плечи, кто-то всё ещё тёр глаза после сна, пока их встречал резкий канадский холод.       Впереди возвышался отель, высокий, современный, стеклянный. Недалеко от центра, в десяти минутах езды от основной арены турнира. Team USA забронировали сразу два этажа. Таблички были на английском и французском. Персонал встречал их с отточенными улыбками, а тележки с экипировкой катились одна за другой.       Вестибюль гудел контролируемым хаосом. Чемоданы катились по мраморному полу. Игроки сбивались в усталые кучки. Кто-то всё ещё держал дорожные подушки, кто-то уже натягивал командные худи. У стойки регистрации выстроились пакеты, папки с ключами от номеров, расписаниями и конвертами с номерами игроков.       — Добро пожаловать в Монреаль, — сказала тренер Харпер с полуулыбкой. — И да, здесь холоднее, чем в Мичигане. Переживёте.       Они едва успели отойти от лобби, как им преградила путь координатор команды с планшетом в руках и заранее подготовленным деловым тоном.       — Все расселение по номерам на джерси, — объявила она, перекрывая гул голосов. — Пары фиксированы на весь турнир. Без исключений. Ключ-карты вы получите после того, как узнаете номер комнаты.       По группе прокатился общий стон.       — Они серьёзно использовали номера? — пробормотала Мэдисон.       — Это жестоко, — добавила Сыльги.       — Стратегически, — поправила Джинни. — Нас загнали в ловушку.       — Как крыс, — трагическим шёпотом вставила Райли.       Координатор продолжила:       — Номера двухместные. Нумерация по возрастанию. Соседа ищете по номеру выше или ниже вашего. Нечётные, с ближайшим чётным. Чётные, с предыдущим нечётным.       У Рюджин ёкнуло сердце.       Йеджи стояла рядом, уже сжав ремень сумки. Она ничего не сказала, но Рюджин заметила, как её плечи едва заметно распрямились.       — Джерси девяносто семь, — вызвала координатор. — Рюджин. Комната 1726.       Рюджин шагнула вперёд.       — Соседка — Йеджи, джерси девяносто восемь.       Рюджин и Йеджи, стоявшие рядом у стойки, одновременно повернулись друг к другу.       Они обменялись взглядом.       Рюджин приняла ключ-карту с абсолютно невозмутимым лицом и нулевым комментарием. Развернулась и протянула вторую Йеджи.       Брови Рюджин приподнялись, улыбка появилась сама собой, рефлексом.       — Похоже, они всё ещё не отпускают шутку.       Йеджи сначала никак не отреагировала. Просто взяла конверт и посмотрела на номер комнаты: 1726.       Рюджин заглянула в свой. Тот же.       Позади Лиа пробормотала:       — Они это специально.       Винтер расхохоталась:       — Они прекрасно знали, что делают.       — Ты в порядке, Рюджин? — спросила Черён, слегка толкнув её плечом.       — В полном, — моргнула Рюджин. — А с чего бы мне быть не в порядке?       — Ну… — протянула Черён. — Ты храпишь.       — Я не храплю! — слишком быстро возразила Рюджин.       — Видимо, узнаю, — спокойно сказала Йеджи, и Черён прыснула со смеху.       — Ты предполагаешь, что я вообще смогу уснуть, если ты в комнате.       Йеджи приподняла бровь.       — Пожалуйста. Ты вырубишься раньше, чем я закончу разбирать вещи.       Их перепалка была быстрой, лёгкой, уже привычной, подколы катились сами собой, как по накатанной.       — Мы, по сути, уже юридически связаны, — задумчиво выдала Рюджин, покачиваясь с пятки на носок.       Йеджи покачала головой, закидывая сумку повыше на плечо.       — Постарайся ничего не сломать в номере.       — Я? Никогда. А вот ты… Ты сломала мой дух на той утренней «три бара» в шесть утра.       — Потому что я лучше, — ровно сказала Йеджи и направилась к лифту.       Рюджин без раздумий пошла следом, легко задев её плечом.       — И невероятно скромная, да.       Рюджин взглянула вбок. Йеджи смотрела прямо перед собой, лицо нечитаемое, волосы убраны за ухо.       Им предстояло делить эту комнату. Ночи перед каждым матчем. Тишину после тяжёлых смен. Смех после удачных. Напряжение близости. И её же комфорт.       Что бы ни сдвинулось между ними там, в лагере, это никуда не денется.       Комната 1726 ждала.