Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

САЛЕМ, МАССАЧУСЕТС

1694 год

Агата знает, что лучший способ избежать костра — предложить кого-нибудь другого бросить в него. — Я видела её! — заявляет она с драматическим размахом, который доставляет ей слишком большое удовольствие. — Кувыркалась с самим Дьяволом посреди леса… — она на мгновение замолкает, прежде чем добавить, — обнажённая! Горожане поспешно крестятся, их любимый преподобный бледен от ужаса. — Клянёшься ли ты в этом, госпожа Харкнесс? — Воистину, отец, — она хмурит брови, на лице написано притворное раскаяние. — Я бы рассказала тебе раньше, но госпожа Лейн угрожала мне своей тёмной магией. О, отец, я так боялась! — орёт она, закрывая лицо руками от стыда. Это скрывает её ухмылку, пока эта надменная сучка вопит о своей невиновности толпе, которая уже давно определила её вину. Они слишком хорошо помнят последние судебные процессы, чтобы игнорировать обвинения Агаты. Она оглядывает городскую площадь, молча оценивая своё выступление с извращённым злорадством. Они смотрят на свою бывшую любимицу, о, такую совершенную Мэри Элизабет Лейн, и всё, что они видят, — это картина, нарисованная Агатой: её молодое тело обнажено и танцует среди лесных деревьев, руки и ноги размахивают свободно и дико. Несмотря на все их проповеди и молитвы, они околдованы этой идеей; она возбуждает их, пленяет их. Агата всегда верила в лицемерие своих соплеменников, и сегодняшний день ничем не отличается. За исключением одного лица, скрытого на краю толпы, которая теперь жаждала крови Мэри Элизабет. Агата на мгновение задерживает взгляд на этой женщине, её любопытство разгорается. Она отлично умеет видеть не только глазами, но её магия не чувствует ничего в незнакомке. Как будто её там и нет вовсе. Любопытство начинает перерастать в подозрение, но сейчас уже мало что можно сделать: бедную, тощую Мэри Элизабет везут в городские камеры для подготовки к испытанию её чистоты. Агата позволяет себе лишь лёгкую ухмылку, когда эта маленькая дурочка проходит мимо неё. Мэри Элизабет прекрасно подчиняется ей, вырываясь из их хватки в попытке выцарапать Агате глаза. — Ты ведьма! Ты ненавистная, коварная… — Послушайте, как она клевещет на меня! — кричит в ответ Агата, выдавливая для пущего эффекта пару крокодильих слёз. — О, избавь меня от своих проклятий, посланница тьмы! Мэри Элизабет издаёт звук, похожий на крик задушенной кошки, и снова пытается броситься на неё. Агата наслаждается хаосом ещё мгновение. Возможно, слишком долго: когда она снова ищет глазами незнакомку, там уже никого нет.

***

Когда они встречаются снова, Агата осматривает свои новообретённые наряды в личной спальне своего прекрасного нового дома. — Довольно эффектное представление. Она замирает на мгновение, её магия вспыхивает внутри. Она всё ещё на пике силы, полученной от гибели своего старого ковена. Редко кто застаёт её врасплох в эти дни. Она долго смотрит на незнакомку, обдумывая, стоит ли ей вышвырнуть её к чертям в окно, но её магия покалывает в груди, по-прежнему не в силах обнаружить присутствие этой женщины. Уже одно это говорит ей, что здесь не всё так просто, как кажется на первый взгляд, и, что ж, Агата всегда была рабом собственного извращённого любопытства. — Моя лучшая работа на сегодня, — наконец соглашается она, бросая новое платье на кровать между ними. — Она была потрачена впустую на этих кретинов, конечно, но что ещё тут поделать? — Возможно, играть для более достойной публики? — предлагает незнакомка. Её глаза жидкие, тёмные и пугающе неподвижные. Не от мира сего, отчаянно твердят инстинкты Агаты. Эта — нечто иное. Нечто большее. Агата сохраняет самообладание, насмешливо фыркнув. — Боюсь, таких вещей в этих краях не найти. Салем рождает лишь слабых женщин и ещё более слабых мужчин. Губы незнакомки дёргаются, и затем она медленно улыбается. Это, несомненно, самое ужасное, что Агата когда-либо видела, и она понятия не имеет почему. Она заставляет себя продолжать говорить, даже когда её голос слегка дрожит: — Я очень надеюсь, что они подвергнут госпожу Лейн какой-нибудь ужасной участи. Возможно, бросят в озеро или раздавят камнем или… — Её повесили, — плавно перебивает незнакомка. В её тоне нет ни осуждения, ни сострадания. Это просто констатация факта, такая же истинная, как восход солнца. — Возможно, полчаса назад. Агата легко пожимает плечами: — Жаль. — Интиресно, что же сделало такое создание, чтобы заслужить твой гнев? — незнакомка медленно движется вперёд, всё так же почти не моргая. Черты её лица изящные, сказочные и прекрасные. Хотя она одета как простая женщина, на её одежде нет и намёка на износ. При ходьбе она не издаёт ни звука, даже половицы не скрипят. Не от мира сего, начинает выть магия Агаты. Не от мира сего. Она подумывает соврать, но решает не делать этого: — Её отец — самый богатый вдовец на шестьдесят миль вокруг. Убитый горем патриарх семьи Лейн взял её в жёны всего через несколько дней после несчасной гибели своей единственной дочери. И подумать только, понадобилось лишь несколько ласковых слов да пьяные ласки под её нижними юбками, чтобы сделка состоялась. Губы незнакомки вновь искривляются в жуткой улыбке. Она осматривает новую спальню, задерживая взгляд на самой кровати. — Так вот твоя награда? Немного шёлка и брачное ложе? — Едва ли, — огрызается Агата, уязвлённая намёком, что все её амбиции сводятся к этому. — Но на зиму сойдёт. — Хозяин дома скоро испытает приступ дисфункции, который по крайней мере сделает её брачное ложе спокойным, пока она не придумает, как совсем покинуть эти места. Оставаться здесь и речи быть не может. Возможно, ей и удалось выдать гибель своего ковена за трагическую смерть от болезни, но слухи будут множиться каждую минуту, что она проведёт здесь. Незнакомка замолкает, проводя кончиками пальцев по постельному белью; Агата следит за этим движением, необъяснимо зачарованная. Незнакомка ловит её взгляд, словно может читать мысли Агаты прямо из её головы. Она ненавидит, когда её ловят с поличным, ненавидит уступать преимущество. Она переходит в наступление. — А что насчёт тебя? — хладнокровно замечает Агата. — Меня? — незнакомка поднимает на неё взгляд из-под длинных чёрных ресниц. — У тебя есть имя? — у Агаты появляется чёткое ощущение, что над ней насмехаются, и она ненавидит это. — Или мне называть тебя нарушительницей? Кажется, это очень забавляет незнакомку: её смех больше похож на карканье, чем на хихиканье, резкий, как битое стекло. Агате это нравится, несмотря на её подозрения. — Нарушительница? Нет такого уголка земли, который был бы для меня закрыт, — наконец загадочно говорит незнакомка. — Но, возможно, ты могла бы называть меня Мэри, в честь твоей последней жертвы. Агата слегка напрягается, потому что то, как она говорит «последней», пропитано зловещей осведомлённостью. Лица её старого ковена мелькают в сознании на доли секунды. — Какое же дело привело тебя сюда, Мэри? — почти рычит она, начиная сжимать кулаки. «Мэри» остаётся невозмутимой. — Я искала тебя, разумеется. — И ты меня нашла, — Агата собирает всю свою дерзость, делает шаг вперёд, пока её тело не оказывается в нескольких дюймах от этой незнакомки, которая носит смертную одежду как костюм, как нечто незначительное. — Так чего ты от меня хочешь? Мэри поначалу ничего не говорит, но в этих жидких тёмных глазах есть нечто смутно голодное. Агата отказывается моргать первой, но чем пристальнее она вглядывается в взгляд незнакомки, тем меньше контролирует свои дрожащие руки, своё сбившееся дыхание. — Ясность, — наконец отвечает она, склонив голову. — Возможно, я найду её в следующий раз, когда мы встретимся, Агата Харкнесс. Её магия реагирует прежде, чем слова успевают сорваться с губ незнакомки: фиолетовые молнии потрескивают пульсирующими вихрями вокруг неё, нанося яростные удары, но для них нет цели. Между одним ударом сердца и следующим Агата остаётся одна.