Sweet moments

***

— О чем ты там болтал? — спрашивает Чанбин, когда Сынмин покидает комнату, в которой записывал сольную часть выпуска, отдельно отвечая на вопросы и рассказывая про свои взаимоотношения с Чанбином. — Ни о чем таком, — Сынмин улыбается, чуть дергая плечами, и прячет взгляд, — в любом случае, все лишнее вырежут. — А у тебя спрашивали, что будет, если я исчезну? — спрашивает вдруг Чанбин, когда они, уже переодевшись, спускаются к машине, чтобы уехать домой. — Ага. — И что ты сказал? — Что не обиделся бы на тебя, если бы ты сделал это молча, просто ушел, ничего не сказав. Ведь у тебя наверняка была бы причина — и уйти, и не ничего не говорить лично мне. — Ты думаешь, что я так поступил бы? Серьезно? И больше ничего? Это все, что ты сказал? Чанбин выглядит расстроенным, и Сынмин понимает его. Это сложный вопрос, и когда речь шла про исчезновение, имелся в виду вовсе не переезд в другую страну. — Я сказал, что тоже исчезну, — тихо говорит Сынмин, совсем низко опуская голову, — что это немыслимо и что я… как я без тебя? Мне это не нравится, такой глупый вопрос, это просто ужасно. И почему мы вообще должны о таком думать, это так… Чанбин обнимает его, порывисто, крепко. Прижимает к себе, кладя одну руку на талию, а второй массируя затылок. В нем тоже чувствуется эта дрожь, это непонимание и ярость от мысли, которая поселилась в голове после вопроса, который должен был раскрыть их взаимоотношения сильнее, а на самом деле будто ударил под дых. Сынмин не хочет его терять. Кого угодно, но только не Чанбина. — Мы не исчезнем, Сынмин, мы не исчезнем. Ни в каком смысле. Я всегда буду рядом, слышишь? Ты же сам сказал, что мы — навсегда. — Я там таких глупостей наговорил, — гудит Сынмин, — они мне этим вопросом всю почву из-под ног выбили, и я… говорил всякое. Мне стыдно, очень стыдно, надеюсь, ты это не посмотришь. — Признавался в любви? — фыркает Чанбин, наконец отпуская его и касаясь челки, чтобы поправить, убрать с глаз, — по-щенячьи скулил от восторга от своего хена? — Нет, — Сынмин знает, что ведет себя, как смущенный подросток, но Чанбин сегодня просто совершенно его не щадил. Количество раз, когда он стрелял в него глазами, улыбался, задавал волнующие, сбивающие с толку вопросы и говорил, что любит его, превысило все мыслимые и немыслимые пределы. А потом они начали говорить о серьезном, и Сынмин едва дышать мог. — А я вот еще раз сказал, что люблю тебя, — довольно сообщает Чанбин, — и на стекле послание написал, где снова это сказал. Правда, здорово? — Я так и знал, что я тебе нравлюсь, — смущенно отпихивает его от себя Сынмин, — я так и заявил — симпатия Чанбина для меня не секрет. — У нас действительно сегодня такая сладкая химия, — Чанбин продолжает хихикать и подзуживать его, будто они поменялись местами. А У Сынмина пылают щеки и все горит изнутри от воспоминаний, что именно он наговорил о Чанбине, когда того не было рядом. Сейчас до Сынмина доходит смысл сказанных слов. И сейчас он очень надеется, что редакторы это просто вырежут как неподходящий бред.

***

— Поздравь его! — Я уже его поздравил, чего пристал? — Хенджин раздраженно фыркает и пытается отползти подальше, но Чанбин ловит его и заставляет остаться рядом. — Нет, напиши в баббл. Для всех. — Сам напиши. — Не могу. — Почему? — Я два часа перебирал фотки, не смог выбрать, расстроился и пошел в качалку. Вернулся и понял, что там нет ни одной подходящей, — совместные слишком личные, а его про фотки, где он один, я не спрашивал, можно ли их выкладывать в сеть. Вдруг он расстроится? Я не хочу, чтобы он расстраивался, у него такое важное мероприятие сегодня! — Какие сложности, ты посмотри. Ну просто словами напиши тогда. — Ну не могу я! А вдруг кто что подумает? — Кто что подумает? — Хенджин таращится на него недоуменно, а Чанбин тяжело вздыхает, понимая, что просто не сможет рассказать ему, как Сынмин смотрел на него огромными глазами, после того как Чанбин его словно шест на красной дорожке обхватил. И как Сынмин после мероприятия сбежал в свой номер, не захотев разговаривать. — Сынмин… кажется, обижен на меня. — С чего бы вдруг? Ну и тем более, напиши, покажи, что ты так им дорожишь, что всем стэй сообщил о своем поздравлении. — Кто так делает? В таких ситуациях надо лично говорить! — возмущенно восклицает Чанбин. — Ну вот и поговорите! — рявкает на него Хенджин, а Чанбин снова хватает его за руку и рычит: — Пиши давай, сделай ему приятное, не жопься: «самый милый щеночек на свете, поздравляю тебя с днем рождения. Будь счастлив, мы очень тебя любим». Хенджин косится на него с неудовольствием, но действительно что-то долго строчит, а потом откидывает телефон в сторону и наконец поднимается с дивана. Чанбин видит уведомление и открывает сообщение и вопит от возмущения: — Эй! «Ким Сынмин с др»? Что это такое! Кто так пишет? — Я так пишу. А ты если хочешь про любовь и любимого щенка — пиши сам. Тоже мне конспиратор хренов. И если поссорился с ним — проси прощения нормально. Как он по моему сообщению должен догадаться, что это твоих рук дело? — Ну если бы ты написал то, что я сказал… он бы понял. Наверное. — Пиши сам. Все, отстань.

***

Чанбин слоняется по дому целый час, щипая себя за руку и раздумывая, что же делать. Сынмин отреагировал на его обычные заигрывания так странно. Он явно был не в порядке, хотя во время премии старался вести себя обычно и даже перекинулся с Чанбином пару раз шутками. А потом Чанбин видел, как к Сынмину подошел кто-то из стаффа, что-то ему сказал, и Сынмина как подменили. Он смотрел на Чанбина круглыми глазами, краснел и постарался улизнуть сразу же, как только закончилось выступление. Чанбин понимает, что ему нужно было готовиться к перелету и все же… Чанбин не знает, в чем виноват, но не решился выяснять отношения сразу — просто не хотел портить Сынмину настроение перед показом, еще и в его день рождения. Потом, когда он прилетит домой, они обязательно поговорят, но сейчас Чанбин вынужден ходить с головной болью и все время возвращаться мыслями к премии в Макао. Что он сказал или сделал не так? Что сказал Сынмину стафф? В нем ли причина или Чанбин просто себя накручивает? Перелет домой без Сынмина был каким-то изматывающим, и даже вышагивающий рядом в качестве психологической помощи Чонин легче ему жизнь не сделал. Чанбин понимает, что все время вертелся в поисках своего неугомонного щенка, а когда не находил его, опускал голову все ниже и ниже, не разговаривая с репортерами и не позволив им сделать ни одного нормального фото. За это он от стаффа потом тоже получил, но ему было плевать — он просто хотел поскорее вернуться домой, чтобы в одиночестве страдать и ждать, когда вернется Сынмин. — Эй! — гаркнул из своей комнаты Хенджин, — сегодня выпуск с вами! Ты знал? — Чего? Какой еще выпуск? Чанбин удивленно взял телефон со стола и вздрогнул, открыв ютуб и увидев на заставке видео с их с Сынмином лицами. Чанбин нервно улыбнулся — этот выпуск они записали месяца три назад, и он почти позабыл, сколько всего наговорил Сынмину. Интересно, знает ли Сынмин, что сегодня вышел именно их разговор? Чанбин отложил телефон и тяжело вздохнул. Он услышал, как хлопнула входная дверь, оповещая об уходе Хенджина, и просто повалился на кровать лицом в подушку и застонал. Его одолевали странные эмоции, он не мог спокойно принять отдаленность Сынмина, скучал по нему, когда его не было рядом, и буквально чувствовал, как тянет все тело от мысли, что Сынмину не понравилось, что он его потрогал. В этом же не было ничего особенного, почему Сынмин так отреагировал? Чанбину понадобилось больше часа, чтобы заставить себя сесть и включить видео. Возможно, сейчас это было то, что ему нужно — услышать голос Сынмина и узнать наконец, что он о нем говорил, когда оставался один.

***

— Тебе Чанбин позвонил уже раз двадцать, наверное, — раздраженно сказал ему менеджер, отдавая телефон, — быстро говори с ним и пусть ждет. Нам сейчас не до этого. — Хен? — Сынмин аккуратно прислонил телефон к уху, стараясь не касаться лица и не повредить макияж, — что случилось? — Сынмин-а! — гаркнул в трубку Чанбин, — почему ты меня избегаешь? Ты обиделся? Это из-за того, что я сделал на красной дорожке во время премии? — Чего? Нет, я не… я не обиделся, — Сынмин нахмурился и посмотрел на экран телефона, желая убедиться, что это и правда номер Чанбина, — с чего ты взял? — Ты меня избегал. Почему? — А, это, ну… — Сынмин вспомнил, как к нему подошел менеджер и сказал, что в его день рождения они выпустят их разговор с Чанбином. Во время всех этих хлопот и подготовок к показу Сынмин совершенно про это забыл, а теперь Чанбин ему напомнил, и стыд обжег щеки так, что Сынмин чуть не задохнулся. — Сынмин, скажи, что я сделал не так. — Нет, нет! Нет, все в порядке, просто… Хен, скажи, а ты посмотрел… ну… то, что сегодня вышло? Там все нормально? Я не говорил ничего странного? — Странного? — голос Чанбина понизился, и Сынмин явно представил, как тот выжидающе замер. — Я, просто, слушай, меня уже ругают, и зовут, и я… прости, пожалуйста! Я не знаю, что туда попало, а что нет, но я просто хочу сказать, что я нормальный, честно. Я вообще не в плохом смысле все это говорил! И, Чанбин, я… — Сынмин, серьезно, что там такого срочного? Неужели не может подождать? — менеджер буквально отобрал у него телефон, — ты смазал тоналку, родинку видно. — Но, — Сынмин беспомощно захлопал глазами, думая только о Чанбине и представляя, что тот успел подумать о нем самом, — нужно найти стилистку-нуну, и… — Поздно. Все, садись в машину. И улыбайся, я тебя умоляю. А Чанбин у меня получит, додумался тоже мне, в такой момент звонить и тебе нервы трепать. Неужели нельзя было сделать это потом?

***

«Чем дольше мы рядом, чем больше я узнаю его… я думаю, что Чанбин очень надежный, он такой искренний, спокойный, он достойный восхищения человек. Я думаю, что он был бы прекрасным мужем. И я… он тот, с кем я могу представить свое будущее». Чанбин заблокировал экран телефона и откинул его прочь, падая на кровать и просто молча глядя в потолок. Он посмотрел этот момент примерно сотню раз. Сотню раз пересмотрел каждую секунду с Сынмином, вглядываясь в его глаза, в его мимику и реакции, когда он смотрел не в камеру, а на самого Чанбина. Чанбин раз за разом возвращался к его посланию, улыбаясь до ушей от этого «я с нетерпением жду, чтобы узнать, какими мы станем в будущем», а потом проматывая назад и снова вслушиваясь в признание в том, что он и есть тот, с кем Сынмин представляет свое будущее. «Я и так знал, что нравлюсь ему», — тягучий голос Сынмина звучит в его голове на репите, — «я не был шокирован этим, ведь между нами действительно есть невидимая связь, держащая нас вместе. И этот разговор в очередной раз напомнил мне об этом и заставил понять, что это действительно правда. Мне это не кажется». — Тебе это не кажется, это действительно правда, — шепчет в пустоту Чанбин, думая о Сынмине который раз за прошедшие часы. Его спонтанный звонок Сынмину только уверил его в том, что Сынмин помнил, что сказал, и переживал именно об этом. Он знал, что этот эпизод выйдет именно сегодня, поэтому был будто на иголках, поэтому сбежал, не захотев разговаривать, поэтому молча уехал в аэропорт, не попрощавшись. Сынмин боялся, что его слова не будут вырезаны и Чанбин про них узнает. Сынмин переживал именно об этом. — Глупый щеночек, — фыркнул Чанбин, — глупый, глупый щеночек. Он включил запись еще раз, снова и снова вслушиваясь в чужие слова и разгадывая лицо Сынмина. Тот был серьезен и спокоен, говорил прямо, не смущаясь и не юля. Чанбин думает, что тот был искренним, говорил, что чувствовал, а потом, когда съемки закончились — понял, что именно сказал. И теперь Чанбину жизненно необходимо знать, что имел в виду Сынмин — что-то иносказательное или…

Когда твой самолет?

Пожалуйста, приезжай ко мне сразу как прилетишь

Пожалуйста

Сынмин читает сообщение, но молчит в ответ, и Чанбин знает, что тот пытается проанализировать, что-то придумать, как-то обосновать.

Просто приезжай, Сынмин

Или я приеду за тобой в аэропорт

То-то сенсация будет

Это будет серьезный разговор, да?

Чертовски серьезный

Только не сбеги, я тебя прошу

Странно осознанно мотать нервы Сынмину, но, в конце концов, тот ведь тоже хотел скрыть от Чанбина нечто важное. Нечто совершенно потрясающее, свою привязанность и свою любовь, которая оказалась глубже, чем Чанбин мог когда-либо мечтать. Чанбин улыбнулся, лег на кровать, поставил перед собой ноутбук и снова нажал «плэй», всматриваясь в лицо Сынмина теперь на большом экране, вслушиваясь в его мелодичный голос и все глубже и глубже погружаясь в осознание того, о чем говорил Сынмин.

***

— Ох, хен! — Сынмин залез в автомобиль и уставился, сидящего на заднем сидении Чанбина, — почему ты… — Я же сказал, что приеду за тобой. На всякий случай. Отвезите нас, пожалуйста, в мою квартиру, — чуть громче попросил Чанбин водителя и уставился на Сынмина тяжелым взглядом. Тот съежился, пристегнулся и отвернулся к окну, нервно перебирая пальцами и жуя губу. Чанбин представил, сколько оправданий тот придумал, и фыркнул, сгребая пальцы Сынмина в свою руку и сжимая. Тот вздрогнул еще сильнее и сгорбился, пряча лицо, не смея смотреть в глаза. И так не повернулся всю поездку. Почти бегом вбежал в подъезд и чуть не уехал на лифте без Чанбина. Крутился на месте, пока Чанбин вальяжно доставал карту-ключ и открывал дверь. Застыл на пороге и не хотел заходить. — Сынмин, — тихо проговорил Чанбин, — ты поэтому меня избегал? Из-за своих слов обо мне? — Послушай, это не… — Сынмин вздохнул и опустил голову. Он не станет врать, подумал Чанбин, если спросить его прямо, он не соврет, даже если сказать правду для него будет означать разрушить их такие теплые отношения. — Ты имел в виду то, что имел в виду? Про мужа и вот это все? — Не совсем… ну то есть… да и как я могу? Это же невозможно, но в целом, да, я… — Скажи это, Сынмин, — Чанбин подошел ближе и стянул с его лица маску, которую Сынмин успел нацепить, чтобы добежать от машины до подъезда, — скажи, что чувствуешь. — Что ты тот тип и образ человека, которого я хотел видеть рядом с собой в будущем. Что… ты и есть тот самый человек. Не как мужа, естественно, это невозможно, но как… как… — Кто, Сынмин? — Как партнер. Любимый человек. Если бы это было возможно, если бы я действительно мог выбирать, если бы это было взаимно… первое, о ком я думаю, когда задумываюсь о будущем и человеке рядом с собой — это ты. Моя семья, конечно же, родители, сестра, друзья — о них я тоже думаю. Но это как что-то само собой разумеющееся, важная часть жизни любого человека, но… когда я думаю о том, с кем бы хотел быть рядом, чтобы это человек был связан со мной, был моим, понимаешь? Я думаю о тебе. Твой образ просто приходит мне в голову, и я больше не думаю ни о чем. Словно мне больше и не надо искать что-то другое? Словно бы тебя мне было достаточно, чтобы быть счастливым? И я знаю, что это наверняка чертовски странно звучит для тебя, но, пожалуйста, Чанбин, давай просто забудем и… Чанбин коснулся его шеи и медленно потянул к себе. Заглянул в глаза и разглядел там панику и страх. А еще неверие, ужас и осознание. Чанбин поцеловал его, прижимаясь всем телом, обнимая, чувствуя, как Сынмин вцепляется в него со всей силой, надломлено стонет прямо в его губы и отвечает на поцелуй в ту же секунду. Чанбин мог бы просто сказать ему. С порога или еще в машине прошептать, что эти чувства взаимны. Чертовски взаимны. Но Чанбин хотел быть уверен, что ему не кажется. А еще он хотел подарить Сынмину это момент — признание самых глубинных, самых подавляемых чувств. Возможность сказать любимому человеку о своей симпатии, признаться, ни на что не рассчитывая, и внезапно получить взаимность. Чанбину кажется, что Сынмин хотел бы именно этого — невероятную историю, адреналин, страх, неверие, обреченность и наконец восторг от того, что отношения между ними возможны. — Боже мой, Чанбин, — прошептал Сынмин, отрываясь и облизываясь, так близко, что Чанбин почувствовал влажный след на своих собственных губах, — что мы делаем? Это же не… И Сынмин поцеловал его снова, уже сам, уверенно и, неожиданно сильно, толкая вглубь квартиры, намекая, что предпочел бы куда-то сесть. Или прилечь. Так ведь удобнее. И Чанбин еще скажет ему о своей любви, несомненно скажет, подарит и этот момент осознания взаимности. Все, что между ними было раньше, словно переворачивается с ног на голову, и Чанбин вспоминает каждый момент, чувствуя дрожь не в силах сдержать стоны и всхлипы. — Ты был невероятен на этом показе, — шепчет он, снимая с Сынмина куртку с фирменным рисунком, — ты был самым красивым. — Ты смотрел, да? — В перерывах между тем, как слушал, что ты думаешь о том, что я был бы прекрасным мужем. Для тебя, верно? Ты ведь это имел в виду? В перерывах между тысячным и тысяча первым прослушиванием этого на повторе, я смотрел как ты сиял, да. — … — Сынмин ругается так витиевато, что Чанбин не может сдержать смешка, а потом ему становится не до смеха, когда Сынмин с горящими глазами, весь взъерошенный и раскрасневшийся, толкает его на кровать и падает сверху. — Помнится, ты сказал, что ни за что бы не вступил в клуб «замуж за Чанбина», — смеется он, стараясь сбавить чужой напор и натыкается на недоуменный взгляд Сынмина. — Чего? — Ну помнишь? Ты говорил, что тебе это точно не нужно. — Я был маленьким. И глупым. И сейчас я бы не просто вступил в этот клуб, я бы пинками выгнал оттуда других, — Сынмин почти рычит, а его руки на удивление ловко справляются с ремнем на брюках Чанбина, — хотя… клуб любовников Со Чанбина мне тоже подходит. Пустишь? — Ага, конечно. Проходи, раздевайся, наслаждайся. Чанбин смеется, несмело кладя руки Сынмину на спину и сползая все ниже, сжимая пальцы на ягодицах. Сынмин стонет и мотает головой, словно не может в это поверить, а потом целует снова. Его руки оставляют горящие огнем следы на коже, и Чанбин извивается, под ним, стонет, а потом задыхается, когда Сынмин касается его, когда тесно прижимается, обхватывая их обоих. — Для меня это не просто развлечение, — шепчет Чанбин прямо в чужую шею, вылизывая и оставляя влажные дорожки, пока Сынмин сосредоточенно сопит и выгибается, лаская их обоих, — Сынмин, слышишь? Я не… когда я говорил, что люблю тебя, я имел в виду ровно то, что вкладывают в это понятие люди, когда говорят о своей симпатии. Мне легко было прятаться за образом коллеги, старшего товарища и друга, но каждый раз, когда я говорил о любви — я вкладывал в это тот самый смысл. И я не хочу, чтобы ты исчезал. Не хочу тебя потерять. Не хочу, чтобы мы отдалились и стали просто знакомыми. Меня пугают эти мысли, и я… просто хочу быть рядом с тобой, и мне очень важно было узнать, что ты тоже… ты тоже чувствуешь что-то подобное. Сынмин дрожит от его слов, хрипит, горбится, бьется подбородком о лоб Чанбина и протяжно стонет, сжимая их обоих в руке так, что Чанбин видит звездочки перед глазами. Сынмин заглядывает в его глаза испуганно и тыкается носом в щеку, чтобы через секунду прогудеть: — Прости. Больно, да? Просто я… — Все в порядке. Просто касайся меня еще. Я мечтал об этом. Очень много лет мечтал, Сынмин. Чанбин тонет в чужих прикосновениях, прикрывает глаза и тянет Сынмина к себе, чтобы неспешно целовать его, растворяясь в чужой отзывчивости и собственном удовольствии. — Ты напугал меня, — говорит Сынмин после, лежа рядом, на боку и заглядывая в глаза с присущей ему щенячьей преданностью. Чанбину так это нравится в нем, просто до какого-то невыносимо щемящего чувства внутри нравится. — Я сначала не понял. Потом не поверил. Потом не понял, во что поверил. Потом не верил в то, что понял. Я не знал, как себя вести и что говорить, а ты еще избегал меня перед тем, как улететь в Лондон. — Ты был таким веселым и прилипчивым, и то, что ты устроил, когда мы стояли перед камерами… Я чувствовал, как ты меня касался, как прижимался сзади, и я неосознанно коснулся твоей руки, сжал ее, а ты после меня погладил и… Клянусь, у меня никогда не было с этим проблем, но там мне показалось, что я сейчас просто взорвусь. Я чувствовал возбуждение. Не дома, в душе или поздней ночью в кровати наедине с собой, — а перед камерами, на важном мероприятии. И я испугался до ужаса, мне нужно было это обдумать, понять, что случилось, почему именно сейчас, а потом подошел стафф и радостно сообщил мне, что наш разговор выйдет как раз в мой день рождения. Что они знают, что я не смогу посмотреть в день выхода, что я очень трогательно к тебе привязан и что это будет подарок для меня. Я понял, что это значит, понял, что именно они имеют в виду. — Ты не хотел, чтобы я это услышал, да? — Чанбин его понимает, хоть и чувствует печаль, представляя, что мог никогда об этом не узнать. — Как я мог? Это же… я хотел попросить стафф вырезать этот момент, но понял, что это будет странно. Если они сами оставили, значит решили, что ничего такого в этом нет, а если бы я сам указал на это, вдруг бы они поняли, что я серьезно? Я побоялся. Просто решил смириться и плыть по течению. Но мне было так неловко смотреть тебе в глаза, что я решил просто молча улететь, в надежде, что ты будешь в дурном настроении и не посмотришь. Или посмотришь, но не примешь всерьез. — Ты ведь знал, что я пойму, что ты на самом деле имеешь в виду? — Чанбин касается его лица, убирает отросшую челку с глаз, гладит щеку, и Сынмин изворачивается и тычется лицом ему в ладонь, тяжело вздыхая. — Ты щенок, — усмехается Чанбин, — самый настоящий, ты ведь знаешь? — Я знаю, что тебе это нравится, — выдыхает Сынмин, — и я просто стал вести себя так, потому что видел, как ты светишься от восторга, когда я гавкаю, бегаю за тобой или делаю какие-то еще щенячьи штучки. Тебе это нравилось, и я тебе подыгрывал. Я хотел, чтобы ты смотрел на меня с восторгом и любовью. А потом это просто стало привычно. Это стало частью меня. — Тебе идет. И ты и правда щенок, Сынмин. Милый, задорный, шумный и самый любимый. И знаешь, что? Однажды я заберу тебя домой, потому что ты единственный щенок в мире, на которого у меня нет аллергии. Вот с тобой я смогу жить под одной крышей. Как ты на это смотришь? Сынмин хихикает, щуря глаза, а потом улыбка сползает с его лица, и он таращится изумленно. — Ты же не хочешь сказать, что… — Ага, именно это я и хочу сказать. Я буду для тебя лучшим мужем, а ты для меня лучшим щеночком. Я тоже с нетерпением жду наше совместное будущее. Давай ждать его вместе?

***