лилии твоего беспокойства

      Первая половина дня на удивление прошла спокойно. Дети после сна лениво спускались в спортзал — их фигуры медленно, едва расслабленно двигались по лестнице.       В просторном помещении от солнечных лучей, скользящих сквозь высокие окна, разливался теплый, приятный для глаз свет. Тут было почти пусто, лишь эхом разносились тихие шаги. Казалось, в этой глубокой тишине было слышно умеренное дыхание каждого.       — Ребята! — громко и уверенно заговорил Ёнджун, когда отряды встали в колонну, выстроившись по росту, словно на парад. Его голос прозвучал четко и энергично, разрезая тишину и мгновенно сосредотачивая внимание. — Сегодня мы будем готовиться к завтрашним соревнованиям. Сначала начнем с разминки, а потом перейдем к прыжкам…       Бомгю стоял рядом, наблюдая за речью Ёнджуна. Его внутреннее состояние было неоднозначным: с одной стороны, он был рад, что кто-то проявил инициативу и взял ответственность, но с другой — строгие команды Ёнджуна вызывали у него лёгкое напряжение. Казалось, что он тоже должен был встать и мигом включиться в общий ритм — выполнять прыжки, бегать по кругу спортзала, ощущать тяжесть каждого шага и удары сердца. Это было немного непривычно для него, и он не мог отделаться от этого странного чувства неловкости.       Он завидовал Ёнджуну белой завистью. Тот был опытным и дисциплинированным — качества, которым Бомгю еще предстояло научиться. Его способность ладить с детьми казалась почти волшебной: ребята слушались с первого слова, не задавая лишних вопросов. Ёнджун умел ясно и просто объяснять, говорить на языке, понятном детям, и именно это давало ему огромное преимущество среди вожатых лагеря. Не каждый мог похвастаться таким талантом, и благодаря этому он пользовался искренним уважением. Бомгю смотрел на него и чувствовал, как росло желание стать таким же уверенным и умелым лидером, чтобы так же легко завоёвывать доверие ребят.       После вчерашнего напряжённого разговора в кабинете Бомгю чувствовал себя, словно выжатый лимон. Слова Ёнджуна, хоть и прикрытые маской строгости и колкостей, таили в себе нечто большее, чем простое поучение. Какой-то неуловимый смысл, ускользающий от понимания, но от этого еще более интригующий. Сердце то и дело сбивалось с ритма, а в голове, как назло, вертелись обрывки фраз, смешиваясь в неразбериху из раздражения и тревожного, едва уловимого притяжения. Все это создавало странное, щемящее чувство — словно между ним и Ёнджуном вчера возникла невидимая связь, тонкая нить, которую он теперь не мог просто так оборвать, даже если бы и захотел.       Тем временем дети начали медленно разминаться, их движения становились всё более живыми, а зал наполнялся звуками шагов, тяжелого дыхания и бодрой детской энергией. В воздухе витало лёгкое напряжение ожидания и предвкушения предстоящей борьбы.       В спортзале царил гул: вожатые, разделив их на три группы, устроили своеобразную «разведку боем», прикидывая, кто на что горазд. Дети азартно соревновались, выкладываясь по полной, лишь некоторые занимались неохотно, словно не видели в происходящем как такового смысла. И, как всегда, безошибочно, нашелся тот самый уникум, тот самый «золотой ребенок», который тащил на себе всю команду.       Оба вожатых сразу выделили светловолосого мальчишку из четвертого отряда, за который отвечал Бомгю. Этакий юный бог с лицом ангела и характером чертенка, с необычным именем и явно не местной фамилией. Одиннадцатилетний Элео поражал своей ловкостью и энергией. Куда бы он ни пошел, что бы ни делал — все у него получалось легко и непринужденно.       Во время состязаний и забегов Бомгю то и дело ловил на себе заинтересованные взгляды Ёнджуна, словно тот делился с ним своим восхищением. Но апогеем стал прыжок в длину: Элео прыгнул на сто восемьдесят девять сантиметров. Чистое золото. Спортзал взорвался аплодисментами, а вожатые переглянулись, удовлетворенно кивнув друг другу.       Тренировка набирала обороты. Разогретые, разгоряченные дети были готовы к новым испытаниям. Но как только начался челночный бег, в спортзале раздался оглушительный грохот. Одна из девочек, запнувшись о собственные ноги, рухнула на пол и залилась слезами. Казалось, её плачь магнитными волнами разносился по всем корпусам лагеря.       Бомгю вздрогнул, словно от пощёчины.       Вожатые бросились к упавшей девочке, помогая ей подняться и отряхивая спортивную форму от пыли.       — Где болит? Покажи, — взволнованно спросил Бомгю, внимательно осматривая девочку с ног до головы, пытаясь найти хоть какие-то следы ушибов или царапин.       — Тут, — сквозь слезы прохныкала девочка, указывая на рот.       — Ты язык прикусила? — переспросил Бомгю, стараясь говорить как можно мягче и успокаивающе. Девочка в ответ лишь кивнула, и слезы с новой силой потекли ручьем.       — Давай я посмотрю, — вмешался Ёнджун, протягивая руку.       Девочка послушно высунула язык, словно доверяла Ёнджуну больше, чем кому-либо. Вожатый внимательно осмотрел травмированное место, но, не обнаружив ничего серьезного, ободряюще кивнул.       — Всё в порядке, повреждений нет, — произнес Ёнджун, тепло улыбнувшись и легонько похлопав девчонку по плечу. — Не переживай, даже крови нет. Просто немного прикусила.       Услышав его спокойный, уверенный тон, девочка тут же закивала, мгновенно успокоившись. Она вытерла слезы пыльными ладошками и посмотрела на Ёнджуна с благодарностью.       — Иди, посиди на скамейке, отдохни немного, — посоветовал Ёнджун, и та, послушно кивнув, поплелась к скамейке.       Лишь когда девчонка спокойно уселась, Бомгю, наконец, смог моргнуть. Вся его короткая жизнь пронеслась перед глазами за эти долгие минуты душераздирающего плача. Его буквально трясло, что не удалось скрыть от старшего вожатого.       — Ты-то чего такой бледный? — обеспокоенно спросил тот.       Бомгю лишь молча покачал головой, пытаясь взять себя в руки. Ему вдруг стало душно и тошно. Медленно, словно в замедленной съемке, он пошел к выходу, чувствуя, как кружилась голова и мерзким комом в горле приближался рвотный позыв. Не дойдя до дверей, он схватился за стену, прижав ладонь ко лбу, покрывшемуся нервной испариной.       — Бомгю, что с тобой? — не унимался Ёнджун и тут же подскочил к нему, хватая за локоть, стараясь быть как можно тише, чтобы не привлекать внимание присутствующих детей. Было непонятно: делал он это лишь потому, что хотел удержать от падения, или потому, что боялся отпустить?       — Все нормально… — прохрипел Бомгю, пытаясь мягко вырвать свою руку из чужой хватки. — Побудьте с детьми, пожалуйста. Я сейчас приду, просто нужно немного подышать.       Бомгю выскользнул за дверь спортзала, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на том, чтобы просто дойти до своей комнаты. Он слышал, как Ёнджун звал его по имени, но не мог ответить, не мог остановиться — ему хотелось скорее оказаться в безопасном месте и спрятать размазанного себя от лишних глаз.       Как только за ним захлопнулась дверь, Бомгю обессиленно сел на край кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Сердце продолжало бешено колотиться, отдаваясь болью в висках. Странное, сдавливающее ощущение в горле не отступало, словно там действительно застрял рвотный неприятный комок, не давая дышать.       И тут его прорвало — слезы облегчённо брызнули из метающихся по комнате глаз. Бомгю разрыдался, уткнувшись лицом в колени, позволяя слезам свободно течь по предплечью, впитываться в ткань шорт и оставлять липкое ощущение на коже.       Он и подумать не мог, что мог так сильно перенервничать из-за всей этой ситуации. Не думал, что настолько близко к сердцу примет чужую боль, чужой страх. Он поступил, как последняя размазня — сбежал, едва ли не спотыкаясь о собственные плетущиеся ноги, сдерживая предательские слезы, заставляющие белки глаз безнадежно краснеть. Ёнджун, наверное, вновь разочаровался в нем. Теперь его наверняка будет ждать серьезный выговор от вожатого. Как всегда. Бомгю был почти на все сто процентов уверен, что после его ухода из спортзала тот недовольно закатил глаза и как ни в чем ни бывало продолжил занятие. От невыносимой обиды и боли живот стянуло резким спазмом тревоги.       В дверь тихо постучали, а затем она медленно приоткрылась, на что парень даже не обратил внимание.       — Бомгю, что с т-… — не успел договорить Ёнджун, как замер на пороге, ошеломленный увиденной картиной. Перед ним сидел, съежившись на кровати, плачущий и дрожащий, как осиновый лист, Бомгю.       — С кем дети?! — взволнованно встрепенулся Бомгю, тут же вскакивая на ноги.       — Я попросил Миру присмотреть, она сводит их в столовую… — ответил Ёнджун, не отрывая от него взгляда.       Услышав это, Бомгю шумно, облегченно выдохнул, и напряженные плечи тут же опустились. Только облегчение почему-то все никак не наступало, кроясь лишь в усталых подрагивающих движениях. На деле же внутри него извергался вулкан из смятения, страха и ужаса — парень испытывал это одновременно, не понимая, куда примкнуть свое беспомощное, измученное естество. Он опустился на пол у подножия кровати, обессилено опустив голову. Хотелось распластаться по полу, лечь в позу эмбриона и отключиться на пару часов, забыв про собственное существование.       Но чужой вкрадчивый голос не давал ему опуститься до этой точки, заставлял оставаться наплаву, вслушиваясь в монотонную, бархатную речь:       — Господи… — прошептал вошедший, прикрывая дверь.       Ёнджун не знал, что делать в такой ситуации, что говорить, чтобы успокоить. Он впервые видел Бомгю таким… Вожатый просто присел на корточки рядом с подрагивающим Бомгю и осторожно коснулся рукой его вздрогнувшего плеча.       — Чего ты так испугался? Ну, упала девочка, с кем не бывает… Главное, что она жива и невредима, — проговорил Ёнджун как можно мягче, стараясь понять, что такого творилось на душе у этого парня.       Бомгю лишь судорожно замотал головой в разные стороны, словно пытаясь прогнать от себя страшные видения. Рыдания вспыхнули с новой силой, душили, не давали дышать. Он отчаянно пытался сдерживаться, не показывать свою слабость перед Ёнджуном, но эмоции оказались сильнее. Он был сломлен.       — Что? Что тебя так напугало? Скажи мне, Бомгю… — взволнованно уговаривал Ёнджун, стараясь говорить спокойно и убедительно. Но собственное сдерживание эмоций было чем-то из ряда вон выходящим.       Тот лишь отмахивался от его слов, закрывая лицо руками, словно пытаясь спрятаться от чужого сочувствия, жалости. Ему не нужно было ничего из этого, ни жалость, ни сочувствие, ни этот взволнованный взгляд карих глаз… В них судорожно метались беспокойство, лёгкий испуг и недоумение от происходящего. Зрачки были неестественно широкими, едва различимыми на фоне темной кофейной радужки. То ли от выброса адреналина в кровь, то ли из-за… младшего вожатого, плачущего, как ребенок.       Бомгю отползал подальше от него, как раненый зверь, стремясь скрыться, лишь бы никто не видел его в таком жалком состоянии. Лишь бы Ёнджун не видел его таким уязвимым.       — Да ну, чего ты как маленький… — тяжело выдохнул Ёнджун, чувствуя себя совершенно беспомощным. Он медленно придвинулся ближе к Бомгю, стараясь увидеть его лицо, заглянуть во влажные от слез глаза.       Бомгю молчал, продолжая беззвучно рыдать. И лишь плечи его лихорадочно подрагивали, заставляя Ёнджуна внутренне тоже дрожать. Парень хотел было вновь отползти, спрятаться подальше от хищного изучающего взгляда, пропитанного смятением, но уперся в прикроватную тумбочку и сдался. Близость Ёнджуна — его дурманящий сладостный запах, что Бомгю до сей поры не переставал ощущать, — заставляла чувствовать себя еще более безоружным, только вот… почему тревожность, сформировавшись в одну яркую вспышку в солнечном сплетении, стала медленно угасать? Словно достигла своего пика и начала неизбежно слабеть.       Быть может, Бомгю всё-таки было необходимо это сквозное ощущение чужого любопытного изучения на себе?       Вдруг, словно пересилив себя, Бомгю поднял голову, посмотрев на Ёнджуна покрасневшими от слез глазами. В них беспорядочно плескались: тягостный страх, тупая мучительная боль, отчаянная беспомощность. Сердце Ёнджуна болезненно сжалось. На его лице в мгновение отразилась вся гамма чувств, переполнявших душу: сочувствие, сострадание, какая-то вина, и, может быть, даже… нежность?       Бомгю поджал губы, всхлипнув, жалостливо свел брови у переносицы, и Ёнджун понял — он больше не хотел видеть его таким… таким разбитым, беззащитным. Это зрелище почему-то задело его за живое.       Щемящее, почти незнакомое чувство заставило Ёнджуна несмело приобнять Бомгю за плечи, осторожно поглаживая, будто боясь, что тот оттолкнет его, отвергнет неясно откуда взявшуюся… нежность.       — Эта девочка… — сдавленно произнес Бомгю, судорожно вытирая слезы с бледного холста с прояснениями нездоровых розовых следов. — Она… из моего отряда. Я… я виноват. Я должен был уследить… Это я недосмотрел…       И вновь его захлестнула истерическая волна рыданий, сотрясая все тело. Ёнджун лишь тяжело вздохнул, чувствуя себя совершенно растерянным. Он сильнее прижал к себе этого всё никак не успокаивающегося, перепуганного мальчишку, мысленно вытягивая из него все беспокойства, словно магнитом. Но, не рассчитав мощности магнитной индукции, примагнитился Бомгю — его голова обессилено упала на подставленное плечо, а руки стали судорожно теребить чужую шнуровку на шортах.       — Послушай, Бомгю, — мягко начал Ёнджун, стараясь говорить как можно более убедительно. — Дети… они на то и дети, чтобы постоянно падать, разбивать коленки, получать ссадины. Без этого они не смогут познавать этот мир, понимаешь? Это неизбежно. Нельзя уследить за всем.       Бомгю часто закивал, словно старался впитать каждое слово Ёнджуна, поверить в то, что тот говорил. Ему отчаянно нужно было хоть какое-то утешение, хоть какая-то поддержка. И Ёнджун был как никогда… необходим.       — В прошлом году в отряде у Миры мальчик сбежал из лагеря. Представляешь? — Ёнджун постарался придать своему голосу немного легкости, чтобы отвлечь Бомгю от мрачных мыслей. — Нашли его возле трассы, где-то за километр отсюда. Ловил попутку, чтобы уехать домой. Она тогда чуть работы не лишилась, получила такой выговор, что до сих пор вспоминает со страхом. Потому что не уследила.       Слушая эту историю, Бомгю постепенно притих. Слезы больше не лились ручьем, а руки перестали так сильно дрожать. Спокойно перебирая белый шнурок между пальцев, он не замечал косого взгляда на это неосознанное действо, и лишь тихо переваривал услышанное, молчаливо рассматривая черты мужского профиля. Рассказ о чужой беде, как ни странно, подействовал отрезвляюще.       — Так что… у тебя все не так уж и плохо, — заключил Ёнджун, стараясь улыбнуться. — Просто упала девочка, прикусила язык. Подумаешь… К тому же, об этом никто не знает, кроме меня, а я никому не скажу. Между нами, ладно?       Бомгю непрерывно смотрел ему в глаза, пытаясь понять, что стояло за этими словами. Его лицо выражало полное непонимание. Он непроизвольно дернул бровью, словно беззвучно спрашивая: «Зачем ты это делаешь? Почему помогаешь мне?». Бомгю долго смотрел ему в глаза, его лицо выражало недоверие.       И тут что-то сломалось внутри Бомгю. Вся эта благодарность, вся эта хрупкая надежда на понимание вдруг сменились яростью. Яростью на себя, на Ёнджуна, на весь этот чёртов лагерь.       — Ты достал меня! — выпалил Бомгю, отталкивая Ёнджуна в грудь. Толчок получился слабым, почти незаметным, но в нем было столько ярости и отчаяния, что Ёнджун отшатнулся. Бомгю отвернул голову, не в силах смотреть в чужие глаза. — Вы все меня достали!       Ёнджун опешил от такой резкой перемены в настроении. Он совершенно не ожидал подобной реакции и не мог найти ее причины. В его голове не укладывалось, как этот перепуганный парень, еще минуту назад рыдавший у него на плече, вдруг превратился в разъяренного зверька. Но больше всего его поразило другое — то, что Бомгю вдруг перешел с ним на «ты». Это было настолько неожиданно и настолько… интимно, что Ёнджун на мгновение потерял дар речи. Не то, чтобы он был против… Просто это было как-то… чуждо, что ли? Особенно в их непростых отношениях.       — Бомгю, я же не-… — начал было Ёнджун, пытаясь найти хоть какие-то слова, чтобы оправдаться, объясниться. Но Бомгю не дал ему договорить. Резко вскочив с пола, он вырвался из теплых объятий Ёнджуна и рванул к выходу.       — Нет! Не хочу ничего слышать! — крикнул он, выбегая из комнаты и со всей силы закрывая за собой дверь.       Та звонко хлопнула, заставив Ёнджуна вздрогнуть. Он все также сидел у подножия кровати в опустевшей комнате, ошеломленный и растерянный, не понимая, что только что произошло.       Бомгю несся по коридору, словно одержимый. В голове пульсировала одна мысль: «Бежать! Бежать как можно дальше от этого лицемера!». Он уже было добрался до лестницы, как вдруг резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. В нем закипала злость от того замешательства, в которое вогнал его Ёнджун. Какого черта этот вожатый вообще вытворял? Почему сначала издевался над ним, гнобил его почти две недели, а потом вдруг начал успокаивать, говорить что-то про секреты и обещать, что никому ничего не расскажет?! Да ни за что на свете Бомгю не поверит в эту лицемерную доброту, которой Ёнджун, кажется, с рождения был обделен.       Нет, он не уйдет просто так, как привык делать всегда, убегая от проблем и шарахаясь от Ёнджуна, лишь бы не встречаться с ним лицом к лицу. На этот раз он даст отпор. Снова.       Бомгю резко развернулся на пятках и вновь влетел в комнату, едва не сбив с ног опешившего Ёнджуна, который уже был готов уйти.       — А хотя, знаешь что? Пошел ты к чёрту, Ёнджун, вот что! — выплюнул он в лицо вожатому и уже было вновь развернулся, чтобы уйти прочь, как его вдруг грубо схватили за футболку и втянули обратно в комнату, закрывая дверь на замок. — Пусти! Отпусти меня! — заорал Бомгю, яростно вырываясь из чужой хватки.       — Успокойся, придурок! Совсем крыша поехала? — рявкнул Ёнджун, стараясь удержать разъяренного парня.       — Это ты успокойся! Хватит уже донимать меня! Оставь меня в покое! — яростно вырываясь из рук Ёнджуна, кричал Бомгю, пытаясь прорваться к двери. Но тот упорно преграждал ему путь, не давая сбежать. — Да отпусти ты меня уже, в конце концов! Я хочу уйти!       — Бомгю, пожалуйста, тише! Не кричи! — умоляющим тоном повторил Ёнджун, выставляя ладони вперед, словно пытаясь защититься от ярости Бомгю.       Но тот словно не слышал его. Не хотел слушать. Продолжая вырываться и толкаться, он создавал такой шум, что Ёнджун начал всерьез опасаться, что кто-нибудь услышит их перепалку. Нельзя было допустить, чтобы кто-то посторонний стал свидетелем этой унизительной сцены, иначе слухи со стремительной скоростью, словно заразная смертельная чума, расползутся по всему лагерю. Собравшись с силами, Ёнджун одним резким движением развернул его спиной к себе и прижал к груди, крепко схватив за оба запястья и блокируя тем самым любые попытки сопротивления.       — Я сказал, успокойся! Хватит истерить! Тебе нельзя в таком состоянии находиться с детьми! Ты же их напугаешь! — сквозь зубы вторил Ёнджун над его ухом.       — Отпусти! Пожалуйста… Отпусти меня… — взмолился Бомгю, внезапно обмякая в крепких руках. Злость и гнев словно испарились, оставив после себя лишь вселенскую усталость и отчаяние. Из его глаз вновь вымученно хлынули слезы, стекая по щекам и капая на напряженные руки Ёнджуна.       — Ты устал, Бомгю, — тихо вздохнул Ёнджун, чувствуя, как тело Бомгю с новой силой задрожало в его объятиях. Он понятия не имел, что делать дальше, как успокоить этого парня, который был готов кусаться и драться, лишь бы выбраться из ловушки. Было непонятно: ловушка — эта комната, из которой не представлялось возможности выбраться, или все же бережно окутывающие его руки?       И вдруг, словно выстрел в тишине, прозвучал тихий, полный боли шепот:       — Нет… Просто перестань надо мной издеваться… Зачем ты так со мной? Я ведь просто… просто хотел дружить с тобой…       От этих слов внутри Ёнджуна словно что-то оборвалось. Какая-то тонкая, едва заметная струна, натянутая между ними, вдруг лопнула, оставив после себя лишь пустоту и острую, колючую боль в груди. Он едва сдержался, чтобы не повторить судьбу Бомгю и самому не расклеиться прямо здесь, на этом чёртовом полу. Ему вдруг стало стыдно. Стыдно за своё поведение, за все эти колкости и подколки, за то, что довёл этого светлого, искреннего, хоть и слишком упертого и много себе позволяющего, парня до такого состояния. Ведь он — старший вожатый. Он должен быть примером, должен учить, помогать и заботиться о своих подопечных, а не становиться источником давления и психологической травли.       Возможно, если он будет достаточно осторожен и искренен, ему удастся исправить свою ошибку, загладить вину, совершить должное? Но не потому, что это должное действительно «должное», не потому, что оно так необходимо, а потому, что ему вдруг отчаянно захотелось сделать что-то хорошее для этого потерянного, разбитого молодого вожатого. Просто потому, что он Бомгю.       Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись какой-то недосказанностью, виной и… снова этой необъятной нежностью.       Нежность, нежность, нежность…       В данный момент она заменила им кислород в этой комнате, что осознавал далеко не каждый в ней находящийся. Бомгю, поглощенный своими переживаниями, даже не заметил, как руки, обвивающие его туловище, перестали так сильно сдавливать ребра, как хватка на запястьях ослабла, а затем и вовсе исчезла. Он лишь почувствовал, как широкие ладони спокойно и бережно накрыли его собственные дрожащие руки.       Бомгю отчаянно пытался не поддаться на это неожиданное проявление тепла, не поверить в это внезапное перемирие. Но мягкость чужих рук, эта чуждая забота, почему-то грели душу и дарили робкую надежду. Он расценивал это как… извинение. Тихое, неумелое, но всё же извинение. Даже если завтра он признает себя полным придурком за эту глупость, сейчас ему было нужно это тепло, это признание.

***

             Бомгю заперся у себя в комнате после того как уложил уставших от интенсивной нагрузки детей спать. Этот день был еще сложнее предыдущего в моральном и физическом плане. После позорной истерики, бесконтрольного ручья слез и опрометчивых слов в адрес старшего вожатого, Бомгю чувствовал себя подавлено. Он всеми силами старался избегать контакта с ним весь последующий день, потерпел лишь на ужине, сухо отвечая на расспросы о самочувствии, игнорируя волнение во вкрадчивом голосе и пронзающий взгляд, высматривающий хотя бы единое отклонение от нормы. Не получалось игнорировать только недоверчивые взгляды вожатой Миры, которая, кажется, была на грани осознания происходящего.       Бомгю чрезмерно беспокоил такой Ёнджун, и он не понимал, в какой крайности именно. Тот вел себя странно: вечно расспрашивал обо всем, что тревожило, волновался и переживал за него, а еще недавно позволял себе… флиртовать тогда в кабинете. Его будто подменили, просто взяли и подсунули ему другого Ёнджуна, а старого заперли в сыром подвале корпуса.       Он не осмеливался говорить себе то, что его это более, чем удовлетворяло. И то, что едва завуалированный флирт, так просто вырывающийся с чужих уст, вызывал табун мурашек по коже, под которой закипала кровь, пропуская через себя трепетные разряды тока. И то, что даже стали симпатизировать яростные нравоучения старшего вожатого, когда раньше был готов залить свои уши монтажной пеной, лишь бы не слышать его противный голос. И то, что голос-то и вовсе теперь перестал быть таким противным… Он понял это только сегодня за ужином, когда тот донимал его своими вопросами. И то, что был готов косячить на каждом шагу, лишь бы ловить на себе недовольный хмурый взгляд и вновь быть строго отчитанным в кабинете.       Теперь Бомгю беспокоил не только Ёнджун, но и собственные метаморфозы, что в поведении, что в организме. Ему стоило задуматься: почему ребра так нещадно трещали, словно вот-вот были готовы вырваться наружу вместе с трепыхающимся сердцем? Почему же он так бесславно краснел, словно был палитрой художника, рисующего алый закат, когда вожатый задевал своими будоражащими неловкими фразами что-то внутри? Будто тот всякий раз оцарапывал что-то хрупкое своими конфузными словами, потешаясь над чужим страхом разбить драгоценность.       Вожатый устало опустился на кровать в уличной одежде и выдохнул, расслабляясь каждой клеточкой собственноручно измученного тела. Было мерзко ощущать на себе футболку, которая липла к телу от невыносимой жары в течение дня. Ему хотелось в холодный душ даже больше, чем провалиться в беспробудный заслуженный сон.       Спустя несколько долгих минут лежания в странной позе, Бомгю со скрипом души встал из последних сил и посеменил в душевую, прихватив с собой полотенце и необходимые средства для гигиены. Было все равно на позднее время. Пусть Ёнджун вдоволь поругает его, пусть насытится строгими поучениями, которые Бомгю так фанатично полюбил.       Холодный душ привел в чувство, отрезвляя от глубоких дум перед сном. Перегруженному информацией мозгу стало легче, словно вместе с грязью с тела в душевой слив смылись все плохие мысли из головы.       Бомгю возвращался в свою комнату, особо тихо передвигаясь по коридорам корпуса, чтобы не разбудить никого тем, как нелепо его цветные резиновые тапки скрипели из-за влаги во время передвижения. Парень выглядел, как огромный мокрый бобер, с которого беззвучно падали капли воды на пол. Увидели бы его дети — то наверняка перепугались бы от неожиданности.       Но этой участи удостоятся не они.       Он буквально подкрался к своей двери и уже было дернул ручку, как со стороны послышался шум. Из соседней комнаты показалась чужая голова.       — Подойди сюда, — тихо, почти неслышно прошептал Ёнджун, маня его ближе. В полумраке его глаза казались темными омутами, полными тайны.       — З-зачем..? — проскрежетал Бомгю, судорожно стуча челюстями из-за холодного душа.       — Я сказал, подойди, — в голосе проскользнуло нетерпение, заставившее Бомгю невольно съежиться. Но секунду спустя, словно опомнившись, он смягчил тон: — …пожалуйста.       Не решаясь спорить, Бомгю осторожно, словно ступая по тонкому льду, подошел к чужой двери. Озябшими пальцами он судорожно сжимал большое полотенце, обмотанное вокруг груди, чувствуя себя неловко. Бомгю и представить не мог, что кто-то увидит его в таком виде. Наивно полагая, что оплошность с забытой чистой одеждой останется лишь его личным конфузом, он никак не ожидал оказаться перед старшим вожатым, словно манекен в окне магазина, выставленный на суд случайных прохожих.       — Ты себя нормально чувствуешь? — устало спросил Ёнджун, внимательно рассматривая Бомгю. Его взгляд скользил по каплям воды, стекавшим по чужому телу, которые игрались друг с другом, огибая каждый изгиб и оставляя за собой след из мокрой дорожки.       — Мне лучше… — прошелестел Бомгю, стараясь не смотреть в глаза Ёнджуну. Но взгляд все же предательски метнулся к нему, на мгновение зацепившись за его темный изучающий — выстрел в солнечное сплетение. Или, проще говоря, душераздирающий трепет ворвался в каждую клетку, взрываясь на миллионы осколков.       Быть может, это Ёнджун все же разбил то, что Бомгю так отчаянно пытался сохранить целым? Тот хрупкий барьер, который он возвел вокруг своего сердца?       Бомгю чувствовал на себе испытующий взгляд — каждый сантиметр его полуприкрытого полотенцем тела был во власти чужих глаз. Каждый оголенный участок кожи, поддавшийся влиянию радужки, отражающей глубокую темень ночи, покрывался пятнами краски. Кажется, Ёнджун и был тем самым художником, рисовавшим на его теле-холсте кровавый пейзаж.       Он, прислонившись плечом к дверному косяку, выглядел непривычно расслабленным. Вся его строгость и собранность, присущие старшему вожатому, куда-то испарились. Где-то там, в кабинете четвертого отряда, вчера остались строгие нотации и едкие подколы. Сейчас перед ним стоял Ёнджун, которого Бомгю никогда не видел: спокойный, немного отстраненный, но в то же время… опасный. Именно этот безмятежный, скользящий взгляд заставлял сердце Бомгю бешено колотиться. Было в нем что-то такое, что пугало и одновременно притягивало. И хотя Ёнджун ничего не говорил, Бомгю чувствовал… понимал. Какое-то невысказанное напряжение, невидимая нить, протянувшаяся между ними в ночной тишине.       — Ты меня тогда не на шутку напугал, — прошептал Ёнджун, словно выдыхая слова из самого сердца. Голос, обычно четкий и уверенный, сейчас звучал с легкой хрипотцой и какой-то надломленностью, будто он сам не до конца понимал, что говорил. Взгляд, изучавший Бомгю с пристальным вниманием, смягчился, в нем появилось что-то вроде… беспокойства? Как будто он увидел что-то, что его встревожило.       — Я… прости, — пробормотал Бомгю, чувствуя себя неловко и виновато. Он опустил глаза, не в силах выдержать пристальный взор Ёнджуна. Кончики ушей предательски покраснели. — Я просто…       — Не нужно, — попытался остановить его Ёнджун, слегка качнув головой. Но Бомгю не был силен остановить сорвавшийся с цепи поток.       — Нет, нужно. Я понимаю, что я дурак… Я бестолочь, у меня ничего не получается-…       — Замолчи, — резко сказал Ёнджун, но не злобно. Скорее, умоляюще. В его голосе прозвучала какая-то отчаянная мольба.       — Это все… это просто… я наверное устал. Или… или просто переволновался… Прости, Ёндж-…       Ёнджун не выдержал этого хаоса, этой неразберихи, этого потока слов, которые, казалось, вот-вот захлестнут их обоих и утопят в водовороте непонимания. Сделав быстрый, решительный шаг, он зажал ладонью рот Бомгю, одновременно придерживая его мокрую голову другой рукой. Его пальцы слегка зарылись во влажные, спутанные волосы, от которых пахло шампунем и свежестью.       — Чш-ш, — прошептал Ёнджун. Его дыхание опалило щеку Бомгю, заставив того невольно вздрогнуть. Он наклонился ближе, так, что Бомгю чувствовал тепло его тела. Его пьянящий медово-восковой запах, от которого стремительно закружилась голова.       На мгновение в глазах Ёнджуна промелькнула тень страха. Не злости, не раздражения, а именно страха. Страх, что он зашел слишком далеко, что снова спугнул, что разрушил хрупкую, едва наметившуюся связь между ними.       Он пристально, почти болезненно, смотрел на Бомгю, пытаясь прочесть его реакцию в расширившихся зрачках, в легком трепете ресниц, в застывшем выражении лица. Бомгю, пойманный в плен его прикосновения, смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались удивление, испуг и… какое-то странное, непонятное ожидание, словно он ждал чего-то, сам не зная чего именно. Его сердцебиение резко участилось, словно пойманная в клетку, трепыхавшаяся птица, готовая вырваться на свободу. Бомгю чувствовал, как влажное полотенце на груди становилось все более тяжелым и неудобным, словно он вот-вот уронит его, оставшись совсем беззащитным перед этим странным, пугающим и одновременно притягательным человеком.       — Ты напугал меня не тем, что свалил с тренировки. Я даже не злился на тебя из-за этого, — спокойно пояснил Ёнджун, медленно, словно давая Бомгю возможность привыкнуть к его прикосновению, убрал руки от его лица.       — А что тогда? — глупо спросил Бомгю, словно начисто забыл обо всем, что произошло, и не понимал, к чему вел Ёнджун. Его взгляд был прикован к чужому лицу, завороженно слушая каждое слово и игнорируя все остальное вокруг.       Но полностью игнорировать окружающее не получилось. Он вдруг почувствовал странное ощущение: что-то проворно ускользало…       …Полотенце на его груди предательски ослабло, начиная медленно, мучительно медленно сползать вниз. Бомгю почувствовал, как холодок пробежал по коже, и осознал, что вот-вот окажется совершенно беззащитным перед Ёнджуном.       — Я очень испугался за-… — начал было старший вожатый, но не успел договорить.       Бомгю ахнул, почувствовав, как махровая ткань заскользила по коже. Секунда, и он бы окончательно оголился. Но в этот момент чужие руки подхватили край полотенца, успев за долю секунды предотвратить катастрофу.       — Спасибо… — напуганно произнёс Бомгю, инстинктивно накрыв ладони, державшие полотенце, своими. Его пальцы дрожали, выдавая волнение.       — Чуть не увидел всю твою красоту, — произнёс Ёнджун с легкой усмешкой. Несмотря на всю абсурдность ситуации, он выглядел совершенно спокойным, а на лице его играло какое-то странное удовлетворение от сказанного.       Алый пейзаж, написанный стыдом на острых ключицах, плавно пополз наверх, подкравшись к скулам, и, наконец, достиг переносицы, заставляя все лицо гореть ярким пламенем.       Бомгю предпочёл промолчать. Слова застревали в горле, а в груди безумно пульсировало. Он попытался отвести взгляд, но тот словно приклеился к лицу Ёнджуна. Чертову улыбку сдержать не получалось. Она робко прокралась на его губы, выдавая все его смущение и одновременно какое-то странное удовольствие от происходящего.       Стоило лишь надеяться, что впечатленный подобной сценой идиотский мозг Бомгю не подкинет ему ночью весьма специфический сон. Ему и так было достаточно сложно держать себя в руках, а уж если ему еще и приснятся всякие…       — Ладно, мне пора, — пробормотал он, наконец, оторвав взгляд от вожатого. В голове царил сумбур, а в животе порхали бабочки. — Сладких снов, Ёнджун…       Бомгю запнулся, сам поражённый собственными словами. Что это было? «Сладких снов»? Откуда взялось это клише из дешёвого романа? Он никогда так не говорил, это же так… неестественно для него. Что на него нашло?       Он чувствовал, как лицо горело, будто окунувшееся в кипяток. Без лишних слов, не дожидаясь ответа или реакции, Бомгю резко развернулся и почти влетел в свою комнату, захлопнув за собой дверь с такой силой, что, казалось, содрогнулся весь корпус.       Привалившись к двери спиной, он тяжело задышал, пытаясь успокоить свое сердцебиение. «Сладких снов, Ёнджун…» — прошептал он передразнивающим тоном, корча рожу. Ну что за идиот? Зачем он это сказал? Что он вообще хотел этим показать? Наверное, Ёнджун сейчас стоял там и крутил пальцем у виска, думая, что Бомгю окончательно тронулся.       В голове метались сумбурные мысли, страх, смущение и… что-то еще. Что-то, что было трудно определить. Какое-то неопределенное, щемящее чувство, заставляющее сердце сжиматься и мечтать о том, чтобы всё это повторилось снова.       «Да что со мной такое?» — подумал Бомгю, закрывая лицо руками.       В комнате царил полумрак, но даже в нем парень видел, как глупо выглядел, стоя здесь, мокрый и взъерошенный, с полотенцем, которое едва не уронил. Он быстро переоделся в пижаму, стараясь не думать о том, как сильно Ёнджун напугал его, и как странно-приятно было это… спасение полотенца.       Он лег в кровать в надежде уснуть, но никак не получалось. В голове крутились обрывки фраз, слащавое «сладких снов», неловкие взгляды, легкие прикосновения. Ёнджун… Его серьезное лицо, его хриплый голос, его неожиданная забота…       Бомгю вздохнул, переворачиваясь на другой бок. Как же сложно было разобраться в собственных чувствах… Он закрыл глаза, пытаясь прогнать образ Ёнджуна, но тот настойчиво возникал перед ним, словно назойливая муха. «Заснуть. Просто заснуть…» — мысленно приказывал себе он, но сон, как назло, не приходил. И где-то в глубине души он знал, что этой ночью ему будет не до сна. Слишком много впечатлений, слишком много новых, непонятных ему ощущений, и слишком много… Ёнджуна.