лилии твоего беспокойства

      Парни уже второй день, напрочь забывая про сон и отдых, самоотверженно готовились к предстоящему квесту, до рассвета засиживаясь в кабинете. Они выкраивали всего по паре часов на сон, но были вполне довольны тем, что подготовка шла полным ходом, потому что проходила в четыре руки. Работая вместе, они успевали вдвое больше, и это не могло не радовать.       И сейчас, уложив детей спать и убедившись, что в корпусе воцарилась тишина, они снова колдовали над реквизитом: вырезали, клеили, писали зашифрованные послания и раскрашивали подсказки яркими красками, стараясь сделать их максимально наглядными и запоминающимися.       В их планах было завершить все приготовления за эту ночь, а на утро, ещё до того, как все отряды проснутся и начнут бегать по лагерю, как стая неугомонных воробьев, расклеить и расставить подсказки, спрятать и закопать главный приз. Они были полны энтузиазма и решимости сделать этот квест незабываемым для своих подопечных.       А у Бомгю было особое, ответственное и весьма кропотливое задание — нарисовать шесть экземпляров карты лагеря, на каждом из которых красным крестиком, словно пиратским знаком, была отмечена точка «х» на месте «клада». По задумке Ёнджуна, этим самым кладом должен был стать большой мешок, доверху наполненный разнообразными сладостями. Бомгю старательно выводил каждую линию, каждый изгиб тропинок и очертания зданий, вкладывая в рисунок частичку своей души, чтобы карты получились не только точными, но и атмосферными, передающими дух приключений и таинственности.       — А директор не была против такого приза? — поинтересовался Бомгю, сидя на полу в кабинете третьего отряда. — Я правда не помню, но разве у нас нет запрета на некоторые сладости…?       — Есть, но она дала добро, — ответил Ёнджун, продолжая вырезать уже готовые подсказки.       — Странная она, — заканчивая пятый дубликат карты, произнес парень, пожав плечами.       — Начальство всегда такое.       Бомгю устало потянулся, запрокинув голову и хрустнув затекшей шеей. Сидя коленками на полу, все его тело налилось свинцом, и теперь он с трудом поднимался на ноги, постанывая от боли. От каждого движения по спине пробегала тупая, ноющая боль, напоминая о долгих часах, проведённых в неудобной позе.       — Меньше сутулиться будешь, — не отрываясь от работы и бросив мимолётный взгляд на Бомгю, ворчливо сказал Ёнджун.       — А сам-то? — Бомгю шутливо стукнул его по спине, от чего Ёнджун резко выпрямился, чуть не выронив из рук лист бумаги.       Тот медленно перевёл на него свой грозный, хмурый взгляд, словно готов был испепелить на месте. В глазах сверкнули озорные искорки, а в руках угрожающе замаячили ножницы.       — Я же не посмотрю, что ты красивый… — нарочито серьёзным тоном, выставив острое лезвие ножниц в сторону Бомгю, проговорил Ёнджун. — …и отрежу твой нос. Доиграешься ведь со мной.       — Ты меня даже не догонишь, — залился смехом Бомгю, дразня Ёнджуна.       Для Ёнджуна эти слова прозвучали как дерзкий вызов. Внутри мгновенно проснулся дух соперничества, и он решил не оставлять эту выходку безнаказанной. Он отбросил ножницы на стол, и те, с громким стуком, ударились о столешницу. Затем резко вскочил со стула, что стало полной неожиданностью для Бомгю, который вздрогнул и по инерции отбежал от него подальше, инстинктивно ища укрытие.       — Я пошутил! — смеясь и выставляя руки перед собой в защитном жесте, оправдывался Бомгю.       — Дошутился? — вскинув брови, произнёс Ёнджун, надвигаясь на парня, который вжался в последнюю парту в самом конце кабинета.       Бомгю лихорадочно соображал, в какую сторону ему бежать, но каждый раз ему казалось, что Ёнджун, словно дикий хищник, сможет его запросто перехватить. Старший вожатый двигался слева, перекрывая путь к двери, поэтому Бомгю импульсивно принял решение бежать вправо, рассчитывая на то, что у него будет преимущество во времени. Но он ошибся, когда Ёнджун резким, обманным движением изменил траекторию, перекрывая и эту возможность. В итоге оба одновременно упёрлись руками в парту с разных сторон, оказавшись в ловушке. Они внимательно, с нескрываемым задором наблюдали за каждым движением друг друга, готовясь к решающему броску. Это выглядело как та самая ситуация, в которой нужно полагаться только на удачу, чтобы выйти победителем. Один неверный шаг — и ты проиграл.       Они стояли так, затаив дыхание, целую минуту, напряжённо и пристально смотря друг другу в глаза, в которых весело плясали взыгравшиеся искры. Их лица расплывались в азартных улыбках, словно они участвовали не в безобидной игре, а в настоящих голодных играх на выживание, где на кону стояло нечто большее, чем просто победа.       Используя обманную уловку, Бомгю перевёл внимание Ёнджуна направо, заставляя того среагировать и сместить центр тяжести. А затем, резко рванув влево, попытался вырваться на свободу. Но он не подрассчитал чужую реакцию и силу, недооценив соперника. В итоге был пойман за ворот футболки, словно непослушный котёнок.       Ёнджун, торжествующе ухмыльнувшись, одним резким движением притянул Бомгю на себя, сокращая расстояние между ними до минимума. Затем посильнее натянул ткань ворота, лишая свободы движений и возможности сопротивляться, отчего тот поражённо захныкал.       — Так нечестно! — разочарованно протянул Бомгю, опуская плечи и прекращая попытки вырваться из цепкой хватки Ёнджуна. Он чувствовал себя побеждённым и униженным, но в то же время испытывал странное, необъяснимое волнение от близости старшего вожатого.       — Всё честно, я же поймал тебя, — хитро улыбаясь и торжествуя победу, говорил Ёнджун, довольно рассматривая хмурого парня. Казалось, он был искренне рад тому, что смог перехитрить его.       Вожатый с увлечением наблюдал за тем, как Бомгю дул губы, словно обиженный ребенок, а в душе нарастала волна необъятной теплой нежности. Но вдруг маска обиды на лице младшего вожатого резко сменилась тревогой. Его щеки мгновенно залились густым пунцовым румянцем, глаза забегали, отражая замешательство, и в них мелькнул страх, словно тот увидел нечто пугающее. Это заставило Ёнджуна очнуться и резко вернуться к реальности. Он только сейчас осознал, что несколько долгих секунд бесстыдно разглядывал губы Бомгю, забыв про все приличия и прикрываясь невинной игрой. Наверняка он выглядел как похотливый идиот. Лицо Ёнджуна вдруг запылало, что было ему не свойственно, не присуще.       С трудом оторвав взгляд от его перепуганного лица, Ёнджун вдруг неожиданно улыбнулся, стараясь скрыть смущение за маской беспечности.       — Ты чего так испугался? — со смешком спросил он, пытаясь разрядить обстановку. — Я же пошутил, расслабься.       Бомгю облегченно выдохнул, но вышло скомкано из-за сбившегося дыхания, и постарался взять себя в руки.       — Ты меня смутил… — признался он, стараясь не смотреть в глаза Ёнджуну, и неловко почесал затылок.       — Ой, да ладно, не думал, что ты такой чувствительный, — сказал парень и нарочито бодро вернулся на свое место, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но в душе все еще бушевал шторм, и он никак не мог понять, как ему теперь смотреть в глаза Бомгю, не выдав случайно охватившего его влечения.       Ёнджун с особым усилием заставил себя вновь взяться за ножницы, стараясь скрыть предательскую дрожь в пальцах. Он врал, чёрт возьми! Никакой шутки и в помине не было. Его слова были самой настоящей ложью, призванной замаскировать внезапно нахлынувшую, совершенно неуместную и пугающую тягу. Вдруг в голове всплыла недавняя сцена в комнате Бомгю: умоляющий взгляд снизу вверх, податливое тело, готовое исполнить любой каприз… От этих воспоминаний по коже пробежали мурашки, а лицо продолжало предательски гореть от прилившей к ней крови.       Что это? Он сам с трудом пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение происходящему, но в голову настойчиво лезли мысли, к которым он отчаянно не хотел возвращаться и вообще иметь в своей черепной коробке. Нельзя. Ему нельзя… думать о Бомгю так, это неправильно, это нарушение всех правил. Но как справиться с чувствами, которые, казалось, жили своей собственной, независимой от разума, жизнью?       Бомгю, смущённый и сбитый с толку, также вернулся к рисованию последнего экземпляра карты, украдкой поглядывая на сосредоточенного Ёнджуна. Он пытался по его лицу прочитать — действительно ли тот пошутил, или в его действиях было больше правды, чем в словах? Но Ёнджун упорно делал вид, что несколько минут назад не находился на грани поцелуя с вожатым, который, кстати, даже не попытался его оттолкнуть. Всё это наводило на Бомгю тревожные, но в то же время волнующие сомнения.       Кажется, им обоим стоило обсудить один очень важный момент… Момент, который висел в воздухе словно наэлектризованная молния, готовая в любой момент разразиться громом. Но как начать и с чего начать этот разговор, они оба не имели ни малейшего представления.

***

      Первый будильник прозвенел в шесть утра — на час раньше, чем обычно. Вожатые разошлись в четвертом часу, отчего Бомгю чувствовал себя так, словно по нему несколько раз проехался гусеничный трактор. Он решил проигнорировать звон телефона и поспать еще пару минут, как в дверь постучали — Ёнджун уже третий день будил его именно так.       С тихим стоном, больше похожим на мольбу о пощаде, Бомгю лениво вытянулся в нагретой постели, чувствуя, как протестовали затекшие мышцы. Он поплелся к двери, волоча за собой остатки сна. Приоткрыв ее, он увидел на пороге Ёнджуна — живое воплощение усталости. Его глаза были припухшими, а лицо хранило отпечаток бессонной ночи. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, а в этом жесте просквозил вселенский недосып, приправленный головной болью.       — Доброе утро, — прозвучало тихое приветствие, сопровождаемое робкой, чуть виноватой улыбкой.       Бомгю в ответ лишь хрипло прошептал:       — Доброе, — он прижался щекой к прохладному косяку двери, словно ища в нем спасения. Хотелось просто раствориться в этом деревянном холоде, избежать нового дня, полного суеты и детского гама.       Несмотря на предательскую усталость, расползающуюся по всему телу, уголки губ Бомгю невольно поползли вверх. Даже в таком сонном состоянии он испытывал тихую радость, видя Ёнджуна. Его внимание, эта ненавязчивая забота, были словно долгожданный глоток свежего воздуха, которого так отчаянно не хватало Бомгю, кажется, всю его жизнь. Это утреннее пробуждение, организованное Ёнджуном, вызывало в нем странную и приятную эмоциональную дрожь, заставляя сердце биться чуть быстрее.       Ёнджун, несмотря на замученный вид, уже был полностью собран и одет, словно проснулся еще раньше него. Его внешний вид резко контрастировал с сонным хаосом, царившим в комнате Бомгю.       — Ты давно проснулся? — поинтересовался Бомгю, пытаясь прогнать из голоса остатки сна.       — Я еще не спал.       Глаза Бомгю вмиг округлились от тревоги, а улыбка моментально слетела с его лица, словно ее и не было. В сердце закралось беспокойство.       — Почему? — в вопросе Бомгю промелькнула тень искренней обеспокоенности.       — Я не мог уснуть, — отчаянно выдохнул Ёнджун, опуская плечи.       В этом коротком признании сквозила неподдельная усталость и какая-то скрытая, невысказанная тревога. Его слова повисли в воздухе, наполняя комнату густым чувством неловкости и беспокойства.       — Но сегодня ведь тяжелый день, нужно было поспать… — в голосе Бомгю звучало искреннее переживание. Он представлял, как сложно будет Ёнджуну провести целый день с детьми, будучи настолько измотанным.       — Значит, сегодня пораньше лягу, — ответил Ёнджун, и, несмотря на явную сонливость, в его взгляде читалось какое-то странное умиротворение, словно бессонница была для него чем-то совершенно обыденным, привычным.       Бомгю вздохнул, чувствуя легкое бессилие и безвыходность из ситуации. Хотелось настоять, уговорить Ёнджуна отдохнуть, но он знал, что это бесполезно.       — Ладно, сейчас я соберусь и приду.       Договорившись о встрече на крыльце корпуса через двадцать минут, Бомгю захлопнул дверь и принялся в спешке приводить себя в порядок. Но мысли его были далеко, он был поглощен беспокойством за Ёнджуна, который, казалось, совсем не жалел себя и свой организм. Сначала он брался за все дела сразу, не спал ночами, вкладывая последние силы и частичку души в создание реквизита для мероприятий, стремясь сделать все идеально. А дальше что? Возьмет на себя руководство всеми отрядами, взвалив на свои плечи непосильную ношу?       «Может быть, это и не мое дело…» — подумал Бомгю, быстро натягивая футболку. — «Но я не могу просто смотреть на то, как он себя убивает». Ему отчаянно хотелось помочь Ёнджуну, сделать так, чтобы тот больше не выглядел таким вымотанным и измученным, как в последние дни. Он понимал, что, возможно, получит отказ, услышит, что он лезет не в свое дело, но попробовать стоило.       Оказавшись на крыльце, Бомгю на мгновение зажмурился от яркого, ослепительного солнечного света. Воздух был наполнен густым, опьяняющим ароматом цветущей сирени, смешивающимся с уже привычным и полюбившимся запахом сонной лилии. Он довольно промычал, вдыхая полной грудью этот душистый коктейль, наслаждаясь атмосферой раннего умиротворяющего утра. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь отдаленным пением жаворонков, возвещающих о начале нового дня. Все вожатые, измотанные вчерашними событиями, еще мирно спали в своих корпусах.       В этом безмятежном пейзаже Ёнджун выглядел особенно уязвимо. Он сидел с прикрытыми глазами на лавочке у перил, склонив голову на выкрашенную зеленым цветом деревянную перекладину, а в руках держал хрупкую веточку сирени, словно в ней заключалась какая-то надежда на спокойствие.       — Ты как? Сильно спать хочешь? — тихо спросил Бомгю, подходя ближе.       Ёнджун вздрогнул от неожиданности, резко вскинул голову и распахнул глаза, жмурясь от яркого солнечного света. Он растерянно огляделся по сторонам, пытаясь понять, где находился и сколько времени прошло. Увидев перед собой Бомгю, он заметно успокоился, осознав, что ничего не проспал.       — Ёнджун… — жалостливо протянул Бомгю, поджав губы. Видеть его таким подавленным и измученным было невыносимо. Он все переживал, что тот не выдержит нагрузки и рухнет без сил в течение дня, и в итоге получит строгий выговор от директора за халатное отношение к обязанностям.       — Все нормально, — устало потянулся он на скамейке, словно пытаясь взбодриться.       — Давай, ты поспишь во время тихого часа после обеда? — предложил Бомгю, надеясь, что Ёнджун согласится.       — Я не буду опять все на тебя оставлять, — ответил Ёнджун, качая головой. В его словах звучала твердость и какое-то непонятное чувство вины.       Ёнджун вдруг поднялся с лавочки, словно скидывая с себя бремя усталости, и протянул Бомгю веточку сирени. Рука юного вожатого невольно дрогнула, когда чужие пальцы невесомо коснулись его ладони, передавая эту хрупкую ветвь. В этом мимолетном прикосновении проскользнула искра, заставившая сердца обоих забиться чуть быстрее.       — Все нормально будет, не грусти, — с теплотой произнес Ёнджун, глядя на расстроенное лицо Бомгю.       Несмотря на собственную усталость, Ёнджун искренне улыбался, наблюдая за богатой мимикой Бомгю. Это было его маленьким удовольствием — изучать его эмоции, словно раскрытую книгу. Сейчас, например, его брови были трогательно сведены у переносицы, образуя маленькую морщинку, а уголки губ опущены вниз, выдавая его огорчение. Почему-то ему так хотелось стереть отпечатки печали с его лица мягкими, невесомыми, контрастирующими с его эмоциями, прикосновениями…       — Ладно… — тихо пробормотал Бомгю, все еще чувствуя легкую досаду из-за невозможности помочь Ёнджуну.       — Идём? — спросил парень со взглядом полным нежности.       Бомгю лишь кивнул. Несмотря на все переживания, он был рад находиться рядом с Ёнджуном.       Они направились к сцене на главной площади лагеря, посчитав, что это место станет идеальной отправной точкой для запланированного квеста.       Следуя тщательно составленному плану действий, парни быстро и слаженно приступили к подготовке. Ёнджун ловко развешивал небольшие таблички с подсказками по укромным уголкам территории, тщательно маскируя их среди листвы и коры деревьев. Каждая подсказка была написана замысловатым шрифтом и содержала в себе ребус или загадку, ведущую к следующему этапу. Бомгю, в свою очередь, занялся нанесением распознавательных знаков для навигации. Он использовал специальные, безопасные для деревьев, краски, рисуя небольшие стрелочки и символы на стволах, которые указывали путь к следующей точке маршрута. Он старался делать это аккуратно и незаметно, чтобы не испортить природный ландшафт лагеря.       Наконец, клад — заветный приз для победителей, — был надежно спрятан под толстым слоем земли у подножия старого дуба на самой окраине лагеря. Ёнджун лично проверил надежность тайника, засыпав его опавшей листвой и замаскировав сухими ветками. Они хотели, чтобы поиск сокровищ стал настоящим приключением, а не легкой прогулкой по парку.

***

      К восьми утра все приготовления были завершены. Вожатые в это время торопились в корпуса, чтобы разбудить отряды и отправить их на утреннюю зарядку. Сонные лица детей, постепенно просыпаясь, озарялись предвкушением нового дня.       После зарядки, когда разгоряченные и взбодренные дети наконец-то подкрепились в столовой, вожатые лагеря и их отряды не спешили покидать площадь. До начала квеста оставалось еще около часа, но атмосфера уже была наэлектризована радостным возбуждением.       Ведущей квеста была Мира. Ёнджун объяснил это тем, что они еще на этапе планирования договорились о разделении труда: он занимается креативом и подготовкой, а она — воплощением и проведением. Ёнджун считал, что так удастся достичь максимальной эффективности.       Передав все материалы и ответственность вожатой, что репетировала за сценой вступительную речь, Ёнджун и Бомгю могли с облегчением наблюдать за плодами своих трудов со стороны.       — Спасибо, Бомгю, — сказал Ёнджун, спускаясь со сцены и выдыхая с облегчением. — Если бы не ты, я бы все эти дни совсем не спал. Ты мне очень помог, правда…       — Я всегда рад помочь, — ответил Бомгю. Осознание собственной полезности согревало его изнутри.       Спустя время площадь забурлила, словно пчелиный улей. Голоса детей, перебиваемые фоновой музыкой, создавали шумную, хаотичную какофонию. Мира, излучая энергию и энтузиазм, уже во всю объявляла правила игры, рассказывала о призах и делила всех желающих на команды. Желающих оказалось так много, что пришлось сформировать шесть команд по десять человек в каждом.       Такой формат участия в квесте был изначально продуман, чтобы не принуждать детей к занятию, которое им не по душе. И это право на добровольное участие выбил Ёнджун, настояв на том, чтобы у детей был выбор. Администрация лагеря смотрела на это нововведение скептически, считая, что это нарушало дух коллективизма и уклонение от участия в жизни отряда и лагеря. Но Ёнджун сумел их переубедить, аргументируя свою позицию заботой о детском комфорте и интересах.       И, судя по царившей на площади атмосфере, его решение было оправдано. Некоторые дети спокойно воздерживались от участия, занимаясь своими делами, а остальные с азартом выбирали команду по душе и придумывали запоминающиеся названия. Это был их выбор, и они чувствовали себя свободными в своем решении.       Глава лагеря дала свое согласие на такой формат только при условии, что во время игры не будет столпотворения и хаоса, а значит, и вероятность травмирования детей будет сведена к минимуму. Ёнджун гарантировал ей, что все будет организовано максимально безопасно и под контролем, и обещал лично следить за соблюдением правил. Он знал, что от этого зависела возможность проводить подобные мероприятия и в будущем, поэтому был полон решимости оправдать оказанное ему доверие.

***

      Спустя полтора часа, ближе к полудню, квест триумфально завершился. Клад был найден командой-победителем, которая проявила незаурядную ловкость и умение мыслить вне шаблонов. Их радостные крики и бурные объятия стали финальным аккордом этого захватывающего приключения.       После объявления победителей пришло время обеда, и счастливые участники, вместе с остальными, потянулись к столовой, не умолкая, обсуждая перипетии квеста. Даже на воодушевленных лицах тех, кто не получил приз, читалось, что мероприятие удалось на славу.       — Ёнджун, — обратилась к нему Мира, как только вожатые заняли свои места за обеденным столом. — Ты все так здорово организовал, молодец.       — Мне Бомгю помогал, так что лучше ему спасибо скажи, — ответил Ёнджун, казалось, не особо заинтересованный в разговоре.       Мира, словно споткнувшись о его слова, перевела взгляд на Бомгю, после чего неожиданно замолчала и уткнулась в свою тарелку, сделав вид, будто и не начинала этот диалог. Ее внезапная смена настроения была более чем очевидна. Девушка вела себя странно, и ее поведение становилось все более и более демонстративным.       Парни непонимающе переглянулись. Бомгю лишь пожал плечами, когда Ёнджун вопросительно вскинул бровь, безмолвно спрашивая: «Что это сейчас было?».       После обеда настало время возвращаться в корпус и укладывать уставших и довольных детей на тихий час. Впереди было несколько часов тишины и покоя, когда можно было немного передохнуть и набраться сил для второй половины дня.       — Бомгю, ты не против, если я зайду к тебе, когда уложу своих? — спросил Ёнджун, когда парень направился в сторону своего крыла на втором этаже корпуса. В его голосе звучала какая-то странная надежда.       — Да, конечно… — ответил Бомгю, обернувшись. — Я тебя жду.       Не до конца понимая причины чужого желания, Бомгю ушел к себе. Как только все до единого ребенка улеглись в свои кровати и дали обещание не шуметь, даже если заснуть не получится, он облегченно выдохнул. Хотя, судя по тому, насколько активным выдался день, он был уверен, что те провалятся в сон, словно убитые.       Через пару минут, как и обещал, пришел Ёнджун. Весь день он был сам не свой, а в сумме с тем, что не спал сутки, его состояние вызывало серьезную тревогу. Глаза были красными от недосыпа, движения заторможенными, речь — немного путаной. Организм бунтовал против недостатка сна. Смотреть на него было невыносимо — внутри Бомгю что-то сжималось с такой силой, что он чувствовал это физически.       — Ты как? — взволнованно спросил Бомгю, сидя на своей кровати, прислонившись спиной к стене. Он невольно отложил в сторону книгу, позаимствованную из библиотеки административного корпуса еще в начале смены. Хотя и не прочел в ней ни строчки. Сейчас его мысли были заняты исключительно Ёнджуном.       — Из-за поведения Миры чувствую себя не очень… — с шумом выдохнув, признался Ёнджун, удобно устраиваясь на мягкой кровати совсем близко к Бомгю. Он смотрел на него с какой-то невысказанной просьбой в глазах, и Бомгю готов был выслушать все, что тот хотел сказать.       Впереди было почти два часа тишины, предоставленных вожатым для заслуженного отдыха и личных дел. Обычно в это время все разбредались по своим углам, чтобы поспать, почитать или просто побыть в одиночестве. Но сегодня парни, словно сговорившись, пренебрегли привычными занятиями, выбрав совместное времяпровождение. Ни тому, ни другому, по неведомой причине, не хотелось оставаться наедине с собой. Им хотелось быть рядом друг с другом, и никто из них не понимал, как правильно интерпретировать это странное желание. Каждый осмысливал его по-своему, чувствуя одновременно притяжение и некоторую растерянность.       — Может, поговоришь с ней? — желая подбодрить поникшего вожатого, вдруг спросил Бомгю, с интересом заглядывая в чужое лицо, выражающее усталость и желание провалиться в беспробудный сон.       — Не хочу… Я… — на выдохе начал Ёнджун, стараясь скрыть за маской усталости мимолетный страх. Он словно боялся показать свои слабые стороны, изо всех сил пытался побороть их самостоятельно, но испытующе-нежный взгляд рядом сидящего парня заставил его сдаться: —… боюсь этого, Бомгю…       Взглянув на него из полуопущенных от сонливости век, Ёнджун горько улыбнулся, словно продолжал прилагать максимальные усилия, лишь бы не размазаться, не расклеиться, как непросохшая детская поделка на подоконнике. Но все его старания нещадно уничтожали чужие глаза цвета кофейных зерен, смотревшие прямиком в его оголённую душу. Они бесцеремонно сломали его ранее нерушимый потенциал и могущество, все же вынуждая капитулировать и устало растечься по кровати.       Сам же Бомгю чувствовал себя странно от осознания того, что Ёнджун… доверял ему свои страхи? Что мог позволить себе рядом с ним быть таким… обычным и простым, без всего пафоса, коим был ранее наделен, без заносчивости и высокомерия. Перед Бомгю было не должностное лицо лагеря, а обыкновенный парень, уставший и желающий быть услышанным.       — А чего ты боишься?       Ёнджун потупил взгляд, глядя куда-то сквозь вожатого, но спустя минуту вновь сфокусировался на чужом лице, выражающем неописуемое беспокойство. Бомгю, наверное, так не беспокоился о других вожатых, о своих детях, о самом себе, как волновался и делил переживания напополам с Ёнджуном.       — Там… Все сложно… — тихо выдавил из себя он, так, словно эти слова давались ему с огромным усилием.       В его глазах мелькали воспоминания о прошлом, а выражение лица, что сменилось на смесь из непонимания и разочарования, говорило о том, что те были не из особо приятных. Бомгю так хотелось расспросить у него обо всех тревогах, обо всех волнующих его мыслях, лишь бы не видеть в своем, очаровавшем его сердце вожатом… себя.       — А… ты не хочешь об этом говорить? — с интересом спросил Бомгю, беспокойно смотря на все еще поникшего парня. Так, словно прощупывал почву для того, чтобы найти путь к спасению из глубокой пучины мыслей.       — Ну… — задумчиво протянул Ёнджун, долго размышляя над ответом, словно подбирал подходящие слова, ставя их на весы. — Просто, знаешь, мы знакомы с ней много лет и многое повидали здесь… В общем, я не говорил тебе, но… — запнулся он, с некой надеждой на понимание смотря в чужие, горящие миллионными искорками, глаза. — …она уже признавалась мне в своих чувствах, а я… — он вновь замолчал, обдумывая своё откровение, но так и не смог найти в себе силы, чтобы закончить мысль. — Ладно, прости, я действительно не готов к этому разговору…       Бомгю понимающе кивнул, не собираясь лезть в чужую душу, лишь бы не спугнуть эту невидимую тонкую нить протянувшегося между ними доверия. Но как же ему хотелось залезть в его нутро, кишащее недосказанностями и беспокойством, разложить все по полочкам, помочь разобраться в хаосе из ненужных мыслей, отсеять плохие от хороших… Просто помочь разобраться в том, что сам с трудом мог разбирать в собственной беспорядочной душе.       Повисло молчание, которое уже давно перестало казаться им неловким или давящим. Им было комфортно находиться рядом друг с другом даже в оглушающей тишине. Лишь бы рядом. Лишь бы чувствовать присутствие друг друга. Лишь бы Бомгю мог сполна насладиться полюбившимся сладостно-медовым запахом, теплом, исходящим от старшего вожатого, что проникало в вены, разогревая кровь едва ли не до температуры кипения. Лишь бы Ёнджун мог сполна насытиться бархатным ощущением ласкового взгляда, окутывающим его тело своим трепетом и особенной осторожностью с головы до пят.       — Тебя сильно это беспокоит? — вдруг прервал тишину Бомгю, стараясь отвлечься от собственных разгульных мыслей.       — Да, — тихо вздохнув, признался Ёнджун. — Я просто не хочу портить с ней отношения, мы же друзья. — казалось, что морщинки между его бровей разгладились, а покрасневшие от недостатка сна глаза перестали отражать в себе его отчаянную душу. Возможно, Бомгю делал его таким… живым и расцветающим на глазах?       Вновь понимающе кивнув, тот больше не стал задавать вопросов. Не стал давить на него тем, что расспрашивал про его чувства и затрагивал, как казалось, слишком сокровенное и личное. Если Ёнджун не расскажет сам — Бомгю ни за что не притронется к его трепетно сберегаемому воспоминанию. Лишь бы не навредить вожатому, лишь бы не сделать только хуже своими излишними вопросами. Лишь бы не сделать ими больно.       — Мне хочется спать… — тихо произнёс Ёнджун и, прикрыв рот рукой, широко зевнул.       Парень опустил свою голову на чужое плечо и устало выдохнул, медленно прикрывая тяжелые веки. Бомгю замер. Ёнджун был так близко, что он стал более остро чувствовать тепло его тела и опьяняюще-медовый запах цветущей лилии. В груди нарастало беспокойство от подобной близости, что ощущалась чем-то интимным и чуждым, словно прошлой ночью они не были на грани переступить черту в их взаимоотношениях. Словно вчерашней ночью не были готовы предать забвению всему, что находилось вне стен кабинета…       Бомгю пытался скрыть то, как его ледяные руки мелко тряслись в нервной лихорадке. Как пальцы покрылись нежной изморозью, от чего было трудно ими пошевелить. Но эти тонкие, едва уловимые изменения не остались незамеченными для внимательного, на чужие метаморфозы в поведении, Ёнджуна, что взял его содрогающуюся ладонь в свою теплую, поглаживая острые костяшки большим пальцем.       — Я чувствую себя странно рядом с тобой… — тихое признание разрезало пространство.       Бомгю чувствовал, как голову нещадно вело от всплеска эмоций, но старался придать себе более уверенный вид, тяжело сглатывая ком тошноты, вновь появившийся в его горле на нервной почве. Он задержал дыхание, ощущая прикосновение щеки на плече, на котором, наверняка, останется больной след от ожога. Медленно повернув голову, его нос оказался слишком близко… невыносимо близко к чужим волосам, пахнущими дурманящей цветистой лилией.       Бомгю невольно сделал глубокий вдох, пропадая в головокружительном запахе, в вожделенных чувствах, в… невыносимо притягательном парне. В парне, что дурил его голову, избавлял от мыслей, заполняя собой все естество юного вожатого, в голове которого отголосками звучало лишь одно: «Ёнджун… Ёнджун…». Ничего, кроме его имени, полюбившихся черт лица, мягкого шёлкового голоса, обволакивающего уши нежность, и… убийственно въедающегося в слизистую носа запаха…       Старший вожатый снова зевнул, прикрыв рот рукой, и, не в силах противостоять сну, опустил голову на колени рядом сидящего парня. Последний едва заметно вздрогнул и завис, наблюдая за тем, как тот обхватил его напряженные бедра в крепкую хватку сильных рук.       — Я долго пытался побороть в себе… это, и у меня даже получалось, — приглушенно продолжал Ёнджун, смотря в раскрытое настежь окно. — …Но когда видел тебя каждое утро… — его голос надломился, заставив замолчать на пару секунд.       Бомгю был не в силах контролировать себя. Его тело непослушно продолжало дрожать, а сердце стучало так сильно, что казалось, будто оно отдавалось в ушах. Этот звук был настолько пронзительным, что Бомгю не мог его вынести и зажмурился, стараясь перевести дыхание.       — Ты такой упрямый, Бомгю… — с едва заметным смешком в голосе шёпотом произнёс парень. — Я никогда не встречал таких… интересных людей, как ты. Может, поэтому ты так сильно зацепил меня…?       Бомгю хотел ответить, но собственное горло непроизвольно свело судорогой, вынуждая молча внимать. Вынуждая зарыться пятерней в эбеновые волосы, успокаивающе поглаживать кожу головы, лишь бы не молчать, при том, что продолжал ничего не говорить.       Ёнджуну было достаточно этого нежного прикосновения, чтобы шумно вдохнуть воздух через нос и так же рвано выдохнуть, наслаждаясь теплом его пальцев. Ему было достаточно этого немого понимания, молчаливой взаимности…       — Я… — хрипло начал Ёнджун, прочистив горло. В этом действии сквозила нервозность и страх быть отвергнутым. — …наверное, был слишком груб к тебе, прости. Ты не знал, но на самом деле я тогда… я… — его рука с силой сжала ткань чужих шорт, словно пытаясь ухватиться за остатки самообладания и уверенности в собственных слов. — …я тогда уже был в тебя вл-… — Ёнджун беспокойно прервал себя на полуслове. Ткань натянулась сильнее, издавая приглушенный скрип. — Бомгю… — шепотом позвал его Ёнджун, тяжело выдыхая остатки воздуха из легких, что обжигало от недостатка кислорода. — Скажи, что ты тоже это чувствуешь… Я же вижу…       Но Бомгю молчал, смотря куда-то перед собой, не моргая. Его тело больше не дрожало — Бомгю и вовсе его не чувствовал. Центр тяжести был на тепле чужого тела, что было так непозволительно близко. Он не мог поверить в услышанное, словно сам никогда не замечал и не догадывался о том, что говорил вожатый. Словно сам не испытывал то же самое… Слышать это от Ёнджуна было чем-то убийственным, подобным смерти. Ему даже казалось, что он действительно умер, но безумно колотящееся сердце указывало на другое.       Бомгю хотелось сказать многое, признаться во всем, в каждом своем неровном вздохе, в каждой искре в глазах при взгляде на него, в каждой дурной мысли о нем… В том, что действительно не отказал бы ему прошлой ночью, если бы Ёнджун был настойчив чуть сильнее. В том, что как придурок краснел от смущающих слов не потому, что те его действительно смущали, а потому что безумно нравилось. В том, что Ёнджун ему тоже безумно нравился. В том, что он тоже разделял с ним это странное чувство.       — Ёнджун… — тихо произнёс Бомгю, вслушиваясь в чужое умеренное дыхание, стараясь говорить как можно более спокойно. Но хрипотца и содрогание воздуха в горле выдавали в нем недавно побежденный спазм мышц.       Но парень на его коленях вздрогнул во сне — значит уснул. Бомгю вздохнул — в этом было что-то похожее на разочарование, на необъятную тоску. На сложную сместь чувств-палачей. На желание, наконец, признаться.       — Я… чувствую к тебе то же самое… — глядя в распахнутое окно, прошептал он самому себе, нервно посмеявшись в тишину комнаты, прикрыв рот рукой.       Этот истерический смешок вдруг сменился горькой улыбкой. Бомгю опустил взгляд на спящего парня, нежно погладив взъерошенные собственными пальцами волосы. Еще… и еще… Он продолжал мягко гладить его по голове, рассматривая полюбившиеся черты профиля, хаотично бегая глазами то от прикрытых век с дрожащими ресницами, то к губам, что едва заметно растянулись в довольной улыбке.

***

      Весь последующий день прошел спокойно, только Бомгю был загружен как никогда. Он постоянно мысленно возвращался к разговору в его комнате и не мог поверить в то, что все это было в действительности. Ещё полмесяца назад Ёнджун испытывал к нему откровенное презрение и всячески проявлял своё неуважение, однако сейчас признался в своих чувствах, что не могло не привести в крайне затруднительное положение. Бомгю чувствовал себя неловко от того, что не ответил ему вовремя, отчего только сильнее накручивал себя.       Вожатый испытывал смущение всякий раз, когда вспоминал его слова, глупо улыбался и покрывался малиновыми кляксами медовой акварели, прокручивая засевшие в голове фразы. В таком состоянии он провёл весь вечер, пока не отправил отряд на ужин, а сам не притронулся к еде, оправдываясь тем, что не был голоден. За такое поведение был награждён хмурым и строгим взглядом старшего вожатого, каким привык его видеть когда-то.       На самом деле у Бомгю часто не было аппетита на нервной почве, вплоть до того, что все доходило до постоянного ощущения тошноты на ежедневной основе. Он привык к такой особенности своего организма и без проблем справлялся с этим самостоятельно, спокойно проживая несколько дней на пустом желудке.       Сидя ночью за рабочим столом, Бомгю продумывал речь ведущего на будущий конкурс талантов. Мероприятие по расписанию должно было состояться уже через четыре дня. У Бомгю было не так много времени, чтобы успеть все организовать, вызубрить, одновременно с этим подготовить своих ребят к выступлениям — а это уже двойная ответственность.       «Господи, почему мероприятия так безумно сменяются один за другим…?» — мысленно взвыл он, но все же стал детально продумывать: утром после завтрака в кабинете проводит занятие, которое будет заключаться в том, чтобы выявить особые таланты у детей; после проходится по остальным корпусам, давая задание другим вожатым, чтобы те проделали то же самое и сообщили ему о количестве участников. По его плану от каждого отряда должно быть минимум три готовых номера, которые будут отличаться друг от друга своей индивидуальностью. В одном номере можно выступать одному, парами, втроем, да хоть всем отрядом — это личные предпочтения участников, которые Бомгю будет только с радостью приветствовать.       Бомгю просидел за своим столом почти сорок минут, но даже такая загруженная работа, требующая умственную активность, не помогла избавиться от навязчивых мыслей о старшем вожатом, который даже не решил заглянуть к нему в комнату перед сном. Он чувствовал себя одиноко без него, потому что привык все делать вместе. Ёнджуна в его жизни стало слишком много, и он был этому несказанно рад.       Парень был повсюду. Чудился силуэтом перед глазами, стоило их закрыть. Благополучно поселился в голове, как незваный гость. Даже на листке бумаги его имя неоднократно было выведено красивым каллиграфическим почерком. А еще на сердце. Точно такими же буквами выгравировано, словно сам Ёнджун оставил там свой личный автограф.       Господи, как же Ёнджун ему нравился… До головной боли от постоянных дум о нем, до раздирающего грудь трепета от нескончаемых мыслей о близости с ним, до тахикардии от бесконечного желания сделать… кое-что непоправимое, но такое желанное.       Бомгю соскучился за те пару часов, что они провели порознь, поэтому не мог больше терпеть это мучительное чувство тоски в груди. Он решительно встал из-за стола, захлопнул ежедневник и вышел из комнаты, направляясь к Ёнджуну в левое крыло корпуса.       Не боясь разбудить вожатого, Бомгю постучал в дверь. Было плевать, что тот подумает о нем, ему просто хотелось его видеть и побыть рядом хотя бы пару минут. Хотелось просто посмотреть на него, убедиться, что тот был реален. Убедиться в том, что тот продолжал смотреть на него так…       Но стоило двери в комнату открыться, туманное наваждение испарилось, а Бомгю вмиг растерял всю твердую решительность и непоколебимую уверенность в своих словах. Поэтому единственное, что он смог выдавить в свое оправдание из вновь сводящего судорогой горла, было:       — Ёнджун, я хочу побыть с тобой… Можно?       Старший вожатый не смог найти слов, чтобы что-то ответить, поэтому безмолвно отошел в сторону, впуская парня к себе.       — Что-то случилось? — сонным голосом поинтересовался Ёнджун. Он был в одной футболке и нижнем бельё с лохматой головой и все еще не до конца осознанным взглядом.       — Прости, что не даю тебе поспать… — робко говорил Бомгю, стоя посреди комнаты напротив вожатого, что смотрел на него из-под полуопущенных век. — Ты… не пришел ко мне. Я ждал.       Его уголки губ расстроено опустились вниз, отчего сердце Ёнджуна непроизвольно сжалось от чувства вины. Вожатый выглядел потерянным, выставленным напоказ, будучи полураздетым — душой и телом. Его взгляд беспорядочно бегал по лицу Бомгю, замечая все больше изменений: тот старательно не смотрел в глаза, оглядывал комнату, словно выискивал что-то, мельком засматривался на оголённые бедра вожатого, резко отворачиваясь от будоражащего голову зрелища. Тараторил, словно куда-то торопился и спешил поскорее сказать что-то важное им обоим.       — Прости… — осипшим голосом вдруг отозвался Ёнджун, будучи не в силах смотреть на чужое поникшие от огорчения лицо. Бомгю резко одарил его ожившим взглядом, словно парень только и делал, что ждал этих слов. — Я… правда не знаю, как себя вести сейчас, поэтому да… не зашёл.       — Я не злюсь совсем, — мягко ответил Бомгю, устало улыбнувшись уголками губ. От этой улыбки у Ёнджуна вспыхнуло красное пламя нежного трепета, жар которого поднимался все выше, к лицу. — Я не могу на тебя злиться…       — Почему? — в его вопросе прозвучал тихий смешок.       — Потому что ты — Ёнджун…       — А на Ёнджунов не злятся? — с улыбкой на лице говорил вожатый, смотря на чужое невозмутимое лицо.       Бомгю приглушенно хохотнул, прикрыв рот ладошкой. Их диалог был слишком несерьёзным, лёгким и непринуждённым, словно парни снова и снова тянули время, лишь бы подольше находиться рядом. Лишь бы максимально отдалиться от момента, когда вновь нужно будет разлучиться, хоть и всего на пару часов.       — Я старался занять себя чем-то, чтобы отвлечься от мыслей о… тебе… — стыдливо опустив голову, пробурчал Бомгю, щеки которого расцвели яркими разводами пунцового заката. —… да, я много думал о тебе. Очень много, аж голова болит.       Во взгляде Ёнджуна проскользнула тень беспокойства. Но вновь натянув, трещащую по швам, маску спокойствия, он потрепал парня по взлохмаченной голове, словно пытался поддержать и хоть как-то приободрить его. Он вновь почувствовал болезненный укол вины прямо в самое сердце.       — И о чем же ты думал? — непринуждённо произнёс Ёнджун так, словно его сердце не отбивало бешеный ритм о прочную клетку ребер, а руки не тряслись от чувственности момента.       — Я… — Бомгю замолчал, сдерживая смущенную улыбку и стараясь так сильно не отражать на своем лице уже давно ушедший алый закат. — …я не скажу тебе. Н-но покажу кое-что, — он указал на ежедневник, который принес с собой. — Надеюсь, ты не будешь сильно ругаться…       Парень молча взял его из рук и принялся внимательно рассматривать каждую страницу, изучая, словно под микроскопом. Бомгю совсем забыл, что на одной из них исписал в его имени, и понял это только тогда, когда на лице напротив заиграла улыбка — значит заметил.       «Какой же я придурок, чёрт-чёрт-чёрт!» — кричал внутренний голос.       Его щеки покрылись новым слоем пятен малиновых разводов румянца от такого быстрого краха, успев едва сказать хоть слово. В этом был весь Бомгю — хаотичный, беспечный и сентиментальный. Он стыдливо поджал губы и глупо почесал затылок, стараясь хоть чем-то занять себя, пока парень продолжал вчитываться в красиво выведенные буквы.       — П-прости, что без тебя н-начал, — заикаясь через каждое слово, застенчиво оправдывался Бомгю, нервно теребя локоть левой руки. — Я… я думал, что ты не захочешь ничего делать со мной после всего того, что-…       Он замолчал, будучи неуверенным в своих словах, и был на грани того, чтобы сдаться в попытке контроля своих разыгравшихся не на шутку эмоции. Прочистив горло, Бомгю продолжил:       — В общем, дальше хочу только с тобой все делать… Я без тебя не могу-… — от подобных откровений он стушевался, запнувшись на полуслове, но тут же решил исправить свое неловкое положение: —… Ничего делать без тебя не могу… И не хочу…       — Смотря на твой план, можно сделать вывод, что ты неплохо справляешься без меня, — спокойно проговорил вожатый, наблюдая за чужой нервозностью.       На его лице играла едва скрываемая довольная ухмылка от вида такого Бомгю, что смущался от каждого сказанного слова и встречного взгляда. А еще… это каллиграфически выведенное «Ёнджун» на странице ежедневника, продублированое несколько десятков раз, выбило остатки самообладания.       — Нет, ну пожалуйста… — схватив его за предплечья, жалостливо протянул младший вожатый, заглядывая в глаза. Перед Ёнджуном предстала картина, которая ни раз преследовала его во снах: искрящиеся недосказанностью и чувствами темно-медовые глаза, приоткрытые из-за прерывистого дыхания, изо дня в день манящие губы, алые пятна румянца на горячих скулах, прикоснуться к которым Ёнджун имел невыносимое вожделение.       Кажется, все же самообладание и контроль над ситуацией покинули старшего вожатого, сменяясь на импульсивность и желание свершить то, что так давно дурманило голову навязчивыми мыслями.       — Да я же шучу, — усмехнувшись, прошептал Ёнджун, невесомо касаясь ладонью чужой раскалённой от смущение щёки, осторожно поглаживая нежную кожу. Закрыв глаза на то, что земля стремительно уходила из-под ног, он продолжал: — С чего ты взял, что я откажусь от работы с тобой? Перестань так бояться меня, я не причиню тебе вреда.       — Но… просто после того, что ты мне тогда сказал, я долго молчал… — заискаясь от страха, с трудом проговорил Бомгю, до конца не осознавая происходящее. Он застыл в недоумении, смотря на парня, желваки на лице которого были выразительней обычного. — Ты, наверное… подумал, что мне все равно, но когда ты уснул, я-…       — Я все слышал тогда, Бомгю, я же не дурак… — перебил его Ёнджун, замечая, как глаза напротив сильнее загорелись яркими звёздами и забегали по его лицу, а без того широкие зрачки увеличились в несколько раз.       Руки на предплечьях сжали кожу сильнее, притянув ближе к себе. Бомгю смотрел на него глазами, полными всех недосказанностей и чувств, что с каждым днем все сильнее тревожили. Он судорожно хлопал ресницами, словно старался сдержать слёзы, и рвано вздыхал, что-то наспех взвешивая в беспорядочной голове.       Недолго думав, Бомгю отчаянно мазнул губами чужие и отстранился, ожидая реакцию. Сознание повело от ударившей крови в лицо и низ живота, что приятно стянуло спазмом разливающегося сладостного удовольствия. Такого тягучего, вязкого, совсем как глаза вожатого, цвета листвы поздней осени, в которых Бомгю погрузился с головой.       — Бомгю… у нас устав, — на выдохе произнёс Ёнджун, прилагая как можно больше усилий, чтобы в голосе звучала хоть капля строгости и сдержанности. — Вожатым нельзя вступать в интимную связь во время смены…       Бомгю шумно выдохнул. Его плечи стремительно опустились вниз, а руки перестали сжимать кожу чужих предплечий до покраснений. Его лицо всецело выражало разочарование и крушение всех надежд, а глаза… А глаза его Ёнджун больше не видел, ведь парень опустил голову и досадно уперся лбом в его грудь, шмыгнув носом.       — Достал ты и твой устав… — надломленным голосом проговорил Бомгю и, не сдерживая злости, стукнул Ёнджуна кулаком куда-то в район ключицы. — Ну почему ты не можешь хотя бы сейчас его не соблюдать…? Двери закрыты, в корпусе пусто, камер нет, никто нас не видит! Так почему ты-…?!       Он резко замолчал, словно насильно заткнул порыв неконтролируемого гнева. На глаза непроизвольно навернулись слезы, которые Бомгю поспешно растер кулаком, решительно отстраняясь от вожатого, стараясь не смотреть в его глаза. С него и так хватило этой несчастной, неудавшейся попытки… И чем он только думал?       — П-прости, я наверное зря так… — нервозно оправдывался Бомгю, зарываясь пальцами в собственные волосы, сжимая их у корней. — Вообще не понимаю, что я наделал, Господи… Блять, какой же дурак, просто невыносимый идио-…       Бомгю не успел договорить, как расстояние между ними резко сократилось. Его грубо схватили за подбородок и заткнули требовательным поцелуем. Ёнджун толкнул парня к ближайшей стене и схватил за талию, рывком прижав ближе к себе, на что тот издал короткий приглушенный губами стон.       Воздух вокруг сгустился, словно они застряли где-то в пространстве, отчего голова у обоих шла кругом. Парни цеплялись друг за друга, вкладывая в их чувственную близость всю накопленную нежность и злость по отношению друг к другу. Они целовались вожделенно, словно потеряли все свое терпение еще тогда, когда Бомгю переступил порог этой комнаты. Целовались так, словно издевались, кусая губы друг друга до металлического привкуса на языке.       Они хотели друг друга. Хотели целиком и полностью. Но могли довольствоваться лишь тем, что так нещадно терзали полюбившиеся губы до ран на нежной зацелованной коже. Они могли лишь прижиматься до предела, так, словно пытались слиться в единое целое. Так, словно им было мало этого болезненного поцелуя, который граничил с подавляемой робостью и едва проявляемой нежностью.       С неохотой оторвавшись от пульсирующих, из-за настойчивых пыток губ, Ёнджун уткнулся носом в щеку парня, глубоко вдыхая ее запах.       — Что между нами происходит? — шёпотом произнес парень, обжигая кожу лица своим горячим прерывистым дыханием.       — Не знаю… — также тихо ответил Бомгю, вновь пытаясь поймать чужие губы своими.       Парни вновь слились в поцелуе, словно не могли вдоволь насытиться друг другом. Их тела были близки до предела, а руки блуждали по всем участкам кожи, щипая и царапая до покраснений. Было непонятно, что двигало ими, когда они взаимно причиняли друг другу боль даже в такой интимный момент? Словно… это будоражило их сильнее, чем чувственная нежность и ласковые прикосновения…       — Я… я вообще никогда ради кого-то не нарушал устав… — прошептал Ёнджун в чужие губы, обжигая их горячим прерывистым дыханием. — Что ты со мной сделал…?       — Отбил тебя от всех влюбленных девчонок из лагеря, — с явной издевкой произнёс Бомгю, чувствуя, как чужие руки яростно сжали кожу на талии, до упора прижимая ближе и заставляя ахнуть от неожиданности.       — То есть это был твой план? — улыбнувшись в поцелуй, прошептал Ёнджун.       — Вовсе нет…       Время словно остановилось, растворившись в тишине комнаты. Казалось, что Вселенная сузилась до размеров этой комнаты, оставив существовать лишь их двоих, связанных невидимыми нитями притяжения. Внутри них бушевал ураган эмоций, смешивались трепетное волнение и острое, почти невыносимое желание овладеть друг другом.       Они оба чувствовали, как пульсировала эта хрупкая грань, отделяющая их от неминуемой ошибки. Они осознавали, что еще один неверный шаг, еще один миг слабости, и они переступят черту дозволенности, после чего пути назад уже не будет. Если они не остановятся прямо сейчас, то последствия могут быть разрушительными.       Это станет их предсмертной исповедью.       — Бомгю… пожалуйста, — прохрипел Ёнджун, с трудом разрывая поцелуй. Его дыхание было сбивчивым и тяжелым, а в голосе звучало отчаяние, признание в собственной слабости. — Я же… не смогу остановиться…       — Ч-что? Что мне сделать…? — пролепетал Бомгю, чувствуя, как все его тело плавилось от нежных поцелуев, которыми Ёнджун медленно покрывал его шею, словно оставляя метки принадлежности. Мурашки пробегали по коже, лишая разума и воли. Он был готов сдаться, раствориться в этом моменте.       — Оттолкни меня, — прошептал Ёнджун, отстраняясь и глядя на Бомгю взглядом, полным боли и мольбы. В каждом слове чувствовалась горечь осознания того, что он сам не в силах совладать со своими чувствами и действиями.       — Но, Ёнджун-… — разочарованно пытался возразить Бомгю.       — Пожалуйста… Иначе… иначе я начну раздевать тебя, — прохрипел Ёнджун. Его глаза горели нескрываемым желанием. Он боролся с собой, но страсть брала верх над разумом. В его словах, произнесенных с отчаянием и нежностью, звучала угроза, адресованная, прежде всего, самому себе. Он был на грани срыва, готовый поддаться искушению.       Эти слова, произнесенные с такой откровенностью и страстью, словно окатили Бомгю ледяной водой. Внутри него все перевернулось. Внезапно, как будто очнувшись от сладкого морока, он испуганно отстранился от Ёнджуна, разрывая тягучее объятие. Его глаза, полные желания, мгновенно стали испуганными и растерянными. Он словно увидел пропасть, в которую чуть не сорвался.       — Прости… — сдавленно выдохнул Ёнджун, растирая пылающее лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него все следы произошедшего, вернуть ясность мыслям и взять себя в руки. В его голосе сквозило искреннее раскаяние. — Боже, прости меня за это…       — Не нужно, — прошептал Бомгю, вновь прерывая его на полуслове и затыкая его искусанные губы собственными. — Да, не будем торопиться… Давай… Давай просто пообещаем друг другу, что мы все обсудим? Только… давай сначала решим проблему с конкурсом? — он хотел перевести разговор в более безопасное русло, найти общую точку опоры.       Ёнджун облегченно вздохнул, словно Бомгю протянул ему спасательный круг в бушующем море собственных переживаний. Он согласно закивал, принимая его предложение как спасение, словно боясь, что если он сейчас не ухватится за эту возможность, то может окончательно утонуть в пучине своих эмоций.       — Побудешь со мной еще немного? Потом я отпущу тебя к себе, вожатый все же должен быть на своем месте…— устало прошептал Ёнджун, смотря на Бомгю из-под полуопущенных век. В его глазах плескалась усталость и некая невысказанная тоска. — Наверное, отпущу…       — Как скажешь, Ёнджун… — тихо ответил Бомгю, чувствуя, как нежность и необычайный трепет переполняли его сердце.       Ему хотелось просто быть рядом, поддерживать его, чувствовать его тепло и знать, что он не один. Но это желание было окрашено совсем другими красками, более яркими и насыщенными, чем просто привязанность.       Он был беспробудно влюблён. Влюблен в его улыбку и заботу, в нелепые попытки казаться сильным. И сейчас, видя его таким уязвимым, он хотел лишь одного — оградить его от всех проблем, подарить ему все свои необъятные чувства. Он понимал, что это сложно, что у них есть устав и правила, но он не мог противиться всему этому. Не мог противиться Ёнджуну.