лилии твоего беспокойства

      Они так и не поговорили, не пришли к общему решению проблемы, а Бомгю снова не стал слушать. Он игнорировал чужое присутствие за дверью своей комнаты, когда снова убежал, скрылся с глаз, лишь бы не чувствовать на себе этот жалостливый, полный лжи взгляд. Лишь бы не чувствовать эту всепоглощающую боль, жуткую и отягощающую его существование. Бомгю, прижавшись спиной к двери, чувствовал ее ледяную твердь, как будто она была последним барьером между ним и бушующей стихией.       «— Бомгю, пожалуйста, ну выслушай меня…» — доносился из-за двери приглушенный голос Ёнджуна, словно мольба, погребенная под толщей льда.       С каждым словом, с каждой интонацией, болезненные иглы вонзались в сердце Бомгю. Он сжимал кулаки до побелевших костяшек, пытаясь заглушить эти звуки, этот голос, который был одновременно самым желанным и самым опасным.       «— Уходи, я не хочу тебя видеть…» — вырвалось из горла Бомгю, горьким ядом отравляя воздух. Он знал, что это ложь, чудовищная, разъедающая его изнутри. Каждое слово отдавало эхом в пустой комнате, напоминая о предательстве, о боли, которую он испытывал.       Удар. Тяжелый, отчаянный, заставляющий Бомгю содрогнуться. Кулак Ёнджуна врезался в дверь, и тут же, будто в ответ на это, в мир ворвалась тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Сердце тоскливо стонало в груди, грозя вырваться из плена. Он слышал, как кровь гулко стучала в висках, заглушая все остальные звуки.       Затишье. Ёнджун замолчал. Шаги ушли прочь. Бомгю больше не слышал ничего. Ни шороха, ни вздоха, ни малейшего признака жизни за дверью. В голове, как будто издеваясь над ним, звенела только одна мысль, словно набатом: «Он ушел…». И тогда, из глубин его разрывающейся души, вырвался крик, хриплый и полный отчаяния: «Идиот! Ты идиот, Бомгю! Выслушай его, придурок!» — кричал изнывающий по старшему вожатому содрогающийся от эмоциональных истязаний орган. Каждая клетка его тела отзывалась болью, пустотой, чувством непоправимой утраты. Он был один, в плену своих страхов, в окружении мертвой тишины. И в этом одиночестве, в этом хаосе, понял: он стремительно терял его. И, возможно, навсегда.

***

      Утро началось с холодной пустоты. Нежные лучи солнца, обычно проникавшие сквозь занавески, сегодня казались безликими, не способными согреть. Монотонная трель будильника пронзила тишину, вырывая Бомгю из царства беспокойных снов. Не было больше вкрадчивого стука в дверь, не было любимого голоса Ёнджуна, мягко обволакивающего сознание после сна. Вместо этого — ледяная пелена одиночества, окутавшая его с головы до ног.       Утренняя зарядка превратилась в пытку. Каждое движение давалось с неимоверным трудом, словно тело, отяжелевшее от тоски, отказывалось подчиняться. Бомгю отчаянно пытался не смотреть в сторону Ёнджуна, стоявшего впереди. Но чувствовалось, как его взгляд оставлял на нем следы изучения, как он не просто наблюдал, а прожигал насквозь, высасывая остатки сил. Бомгю был уверен: он видел все, что происходило внутри него, читал его мысли, чувствовал его боль.       Когда он случайно запнулся о собственные ноги, по щекам Бомгю разлился предательский румянец, а сердце стремительно заколотилось в груди. Это чувство, это унижение, эта неловкость… все это вернулось, как тогда. Как тогда, когда Ёнджун смотрел на него с презрением, когда ненависть казалась единственно верным ответом.       В этот момент, захлебываясь в стыде и отчаянии, Бомгю хотелось сбежать, спрятаться, исчезнуть. Наплевать на обязанности, на правила, на все. Лишь бы не чувствовать на себе эту, успевшую стать ему чуждой… нежность. Она казалась ему ложной, неискренней, болезненной.       Но это было только начало. В течение дня лагерь зашумел, как потревоженный улей. Слухи, шепотки, пересуды — все это, подобно ядовитому туману, накрыло Бомгю. И, захлебываясь в волне сплетен, он окончательно потерялся в собственных чувствах. Непонимание, обида, страх, надежда, отчаяние — все смешалось в клубок, сдавливающий его грудь, лишающий воздуха, оставляющий в полном замешательстве, потерянным и разбитым.       — Ёнджуна вызывали к директору?! — выдохнул Бомгю, словно его окатили ледяной водой. Голос сорвался, дрогнул, обнажая бурю тревожных предчувствий, что мгновенно заполонили его. Неожиданность парализовала, оставив лишь нарастающую панику. Он сидел на своей излюбленной лавочке под цветущей липой, лепестки которой, подобно розовому дождю, осыпали его плечи.       Дети, как всегда, беззаботно резвились на залитой солнцем площади, их смех эхом разносился по округе. Они наслаждались заслуженным отдыхом от репетиций к предстоящему конкурсу, до которого оставалось всего два жалких дня. Все были взбудоражены, но не столько приближающимся мероприятием, сколько неожиданным уходом вожатой Миры. Она казалась частью лагеря, его душой, хоть и проработала здесь всего два года. Все к ней прикипели, как к родной.       — Да… я сама была в шоке, — ответила вожатая второго отряда, Юри. Она была старше Бомгю на два года и, казалось, не успела еще полностью проникнуться атмосферой лагеря. Ранее их общение ограничивалось рабочими вопросами или темами, касающимися детей. Сейчас же их объединяло общее чувство смятения и недоумения. — Мира никому не сказала, почему решила уйти. Просто собрала вещи и уехала.       Кажется, он начинал догадываться о своем соучастии в подобном поведении, отчего щеки залились разводами малиновой краски. Он давно не испытывал этого чувства, и оно вновь стало часто напоминать о себе. Обычно это ощущение вызывал только один человек, и этим человеком, естественно, являлся Ёнджун. Бомгю старался не думать о нём, не искать его взглядом, но… терзающая тоска вынуждала его постоянно оглядываться, убеждаться, что Ёнджун в порядке. Сейчас же его нигде не было. В последний раз они виделись за завтраком, который прошел в зловещей тишине, с пустым местом, где должна была сидеть Мира.       Его брови сошлись у переносицы. Он не понимал. Мира угрожала Ёнджуну рассказать директору об их «грязной связи», но сдалась и ушла сама? Что происходило? Что скрывалось за этими словами, за этой таинственностью? Бомгю чувствовал себя потерянным в лабиринте загадок, и это незнание терзало его не меньше, чем отсутствие Ёнджуна.       — Странно, что ты ничего не знаешь, — Юри нахмурилась, выгнув бровь, выражая очевидное недоумение. — Вы же, вроде как, со старшим всегда вместе.       Бомгю почувствовал, как внутри все сжалось. Он поспешно отвернулся, пытаясь скрыть изменения в лице.       — Мы… мы пока в сложных отношениях из-за происходящего… Ну… сама понимаешь: конкурс, Мира ушла, проблемы в коллективе…       Юри кивнула понимающе. Но Бомгю знал — она не понимала и половины, не чувствовала эту гнетущую атмосферу, висящую в воздухе, эту боль, которую он скрывал от всех.       — Кстати, на место Миры уже нашли нового сотрудника, — слова Юри оглушили его. Бомгю часто заморгал, чувствуя, как реальность трещала по швам. Неужели все было настолько серьезно? Неужели они уже нашли замену?       — Серьезно? Нового вожатого посреди уже почти закончившейся смены? — голос Бомгю сорвался, словно тонкая нить, оборванная резким движением. Он отказывался верить в происходящее, в эту абсурдную реальность. Всё неслось в безумном вихре, жестоком и неумолимом, не давая времени ни на раздумья, ни на сопротивление.       — Да-а, — подтвердила Юри, разделяя с ним непонимание. — Но директор сказала, что Ёнджун должен быстро ввести его в курс дела.       Бомгю застыл, ошеломлённый, переспрашивая.       — Да-да, Ёнджун будет его наставником. Этого паренька нужно быстро всему научить, а наш старший, сам знаешь… всему научит, все покажет, расскажет.       Бомгю усмехнулся, горько и обреченно. Он представил, как несладко придётся новичку под крылом Ёнджуна. Он знал, каким может быть вожатый, когда дело касалось работы, когда он полон решимости, когда его одолевал перфекционизм. Наверняка, тот также предвзято отнесется к чужой неопытности и незрелости в работе с детьми. В груди все похолодело от этой мысли, от этой картины, предстающей перед глазами. Он будет учить другого… Не его, как обещал когда-то.       — А ты что-нибудь знаешь о нём? Ну, о новеньком? — Бомгю отчаянно пытался сохранить спокойствие, но злость, словно едкий яд, просачивалась сквозь каждое слово, отравляя их горечью и яростью.       — Нет, но знаю только, что он твоего возраста. Кажется, даже старше тебя на пару месяцев…       Внутри Бомгю бушевал ураган. Ярость, обида, злость, и, конечно, ревность, затмили разум. Он ненавидел себя за эти чувства, но ничего не мог с ними поделать. Ему не хотелось, чтобы Ёнджун общался с кем-то ещё, уделял кому-то своё внимание, которое он сам добивался всю смену. Бомгю чувствовал себя больным собственником, и эта всепоглощающая ревность душила его.       Он вздрогнул, почувствовав прикосновение к плечу. Юри, наклонившись, тихо прошептала:       — Вот они, вот они!       Бомгю, словно в замедленной съёмке, отрешенно проследил за её взглядом. И сердце его замерло. Ёнджун шёл по тропинке от административного корпуса, его лицо сияло, а голос звучал мягко и спокойно. Он что-то объяснял новому вожатому, который послушно следовал рядом, внимательно слушая каждое слово. Старший жестикулировал, указывая на здания, рассказывая о них с энтузиазмом. Он просто улыбался. Беззаботно, искренне, жмурясь от яркого солнца. С интересом отвечал на вопросы новичка, который расплывался в смущенной улыбке и кивал почти после каждой фразы.       Каждая деталь, каждая улыбка, каждый жест, словно острый нож, вонзались в сердце Бомгю. Он особо остро почувствовал себя преданным, брошенным. Вся его боль, все его страдания, вся его любовь оказались ничем по сравнению с этой беззаботной улыбкой, предназначенной теперь не ему.       — А он ничего такой, симпатичный, — прошептала Юри, словно выдавая страшную тайну. Её взгляд, прикованный к разворачивающейся перед ней сцене, был полон нескрываемого, почти болезненного любопытства. Она жадно ловила каждый взгляд, каждый жест, словно утоляя жажду.       — Ага… — выдохнул Бомгю, и звук этот больше походил на предсмертный хрип, словно чья-то безжалостная рука сдавила его горло стальной хваткой. Внутри бушевал неистовый шторм, и слова Юри, словно капли бензина, только разжигали пламя разъедающей ревности, грозящее поглотить его целиком.       — Ёнджун странный, — Юри прищурилась, уловив что-то неуловимое, но важное в этой новой динамике. — Какого черта он так добр с ним?       Но Бомгю не услышал вопроса, не заметил выражения лица Юри. Он был пленником собственных терзаний. Наигрался? Замена? Эти вопросы, как ледяные иглы, врезались в его сердце, вызывая дрожь и отчаяние. Он чувствовал себя так, словно мир рушился вокруг него, и каждая частичка этого мира — его Ёнджун — ускользала, отдалялась, становилась недоступным.       Внезапно, как удар грома, его взгляд встретился со взглядом Ёнджуна. Взгляд, о котором он мечтал, о котором тосковал, теперь казался ему чужим, словно он смотрел в зеркало, отражающее незнакомца. Его взгляд, цвета кофейных зёрен и осенней листвы, затянул Бомгю в свой плен, и в этот момент все остальные звуки и ощущения исчезли. Бомгю чувствовал этот опьяняющий, сладкий аромат лилий, что всегда окружал Ёнджуна, этот восковой запах, который сводил с ума. Бомгю хотелось сорваться с места, подбежать к нему, кричать, умолять, но сковывающий ужас парализовал его. Спрятать его от чужих взглядов, укрыть от всего мира.       Потому что это его. Это его Ёнджун. Он чувствовал, как будто что-то в нём разрывалось на части, как будто его душу вырывали из тела.       Это его вожатый. Это его человек. Его. И он не был готов делить его ни с кем. Не готов отпускать, даже если тот сам этого захочет. Это его любимый вожатый.       Глаза Бомгю затуманились, мир вокруг поплыл. Буря, бушевавшая внутри, вырвалась наружу, превращая реальность в мутный кошмар. Он услышал сквозь шум в голове: «Ты чего?». Вопрос Юри, пробился сквозь пелену отчаяния, но ответа не последовало. Бомгю был не в силах говорить.       Он будто выбрался из ледяной бездны, его разум, искалеченный ревностью и страхом, с трудом возвращался в реальность.       — У тебя кровь… — палец Юри ткнул в его лицо. Её взгляд… был полон жалости. Господи, как же он ненавидел это. В этот самый момент жалость обжигала хуже кипятка, причиняя невыносимую боль. Это как удар под дых, как пощёчина, впечатывающая в мозг осознание собственной ничтожности, уязвимости, слабости, которую он так отчаянно пытался скрыть.       Рука машинально коснулась носа. Горячая, влажная кровь подтвердила худшие опасения. Алая жидкость, такая тёмная, такая живая, стекала по его пальцам, превращая мир в кровавое месиво. И в тот же миг взгляд, словно игла компаса, устремился к Ёнджуну. Жадно, отчаянно, пытаясь уловить хоть искру надежды, хоть намёк на сочувствие. Но увидел он… страх. Да, в мгновение ока он увидел тень страха, словно тот тоже почувствовал боль, но это прошло. Страх сменился равнодушием. Холодной стеной. Ёнджун не двинулся с места, забыв о Бомгю, отдавшись другому.       Осколки сердца Бомгю рассыпались в мелкую крошку. Это было окончательно. Ёнджуну всё равно. Он потерял всё. Его мир рухнул.       — Ну, держи, — Юри протянула влажную салфетку.       — С-спасибо…       Он чувствовал себя одиноким, покинутым, ненужным. Ревность перерастала в отчаяние, а отчаяние грозило поглотить его целиком. Хотелось кричать, биться в истерике, но вместо этого он неподвижно сидел, глядя, как Ёнджун, его Ёнджун, отворачивался от него.       Время остановилось, превратившись в безвременье. Слова растворились в пустоте. Каждая мысль воплотилась в острую боль, отдающуюся во всем теле. Лишь одна, ледяная, как смерть, мысль пульсировала в висках: «Ёнджуну всё равно.». Он был один. Один в этом проклятом мире. Один со своей болью.       Юри ушла, пообещав вернуться, но Бомгю почти не заметил. В этой кромешной безнадёжности он нашел поддержку в ком-то другом, в том, кто, казалось, понимал его боль, его страдания, его одиночество. И в этой поддержке не было Ёнджуна. И от этой мысли, боль становилась невыносимой, разъедающей изнутри.       Каждый уголок лагеря, каждый звук, каждый вдох напоминали ему о Ёнджуне. Бомгю метался, словно загнанный зверь, пытаясь найти хоть след, хоть призрак его присутствия. Все: разговоры, занятия, даже обычные предметы, — все они были болезненным напоминанием, заезженной пластинкой, играющей одну и ту же мелодию отчаяния.       Он пытался отвлечься, но мысли о Ёнджуне преследовали его как тень. Даже сейчас, сидя на своей лавочке, Бомгю сжимал в руке сорванную ромашку, одиноко проросшую возле скамейки. Каждый лепесток, отрываясь, напоминал о любви, которой больше нет, о чувствах, которые, казалось, исчезли навсегда. Наивно, по-детски глупо, Бомгю шептал про себя, отрывая лепесток за лепестком, погружаясь в этот мучительный ритуал:       «Любит… Не любит… Любит… Не любит…»       Рваное дыхание, сдавленный вздох. Рука дрожала. Оставался последний лепесток. Лепесток надежды и безысходности. Бомгю не решался его отрывать. Вместо этого, он тихо, почти беззвучно, проговорил себе под нос, надеясь, что хоть эта маленькая ложь принесет ему облегчение, хоть миг покоя:       — Любит…

***

      Вечер, казалось, длился вечность. Бомгю измотался до предела, а физическая усталость затмевала душевные раны. Почти… Он пытался сосредоточиться на детях, на подготовке к концерту, на том, чтобы отвлечься, забыть, но в каждой репетиции, в каждом смехе, в каждой песне он слышал его имя.       Стены спортивного зала, ставшего временной заменой главной сцене, наполнились энергией. Дети, вдохновленные уверенностью, репетировали, корректировали, доводили каждый номер до совершенства. Бомгю старался быть строгим, но в то же время дарил им свою заботу, свою любовь.       После сотого повторения, после исправления каждой детали, Бомгю выдохнул, улыбнулся и произнёс:       — Браво! Вы молодцы! — его ладони хлопали, а глаза сияли от гордости за измученных, но счастливых ребят. — Вы точно не оставите никого равнодушными.       Репетиция затянулась. Два часа пролетели в напряженной работе и веселье, но время неумолимо приближало долгожданный ужин. Животы ребят истошно урчали от голода, требуя подпитки после такой интенсивной работы.       На ужине Бомгю не смог заставить себя сесть за общий стол с вожатыми. Он не хотел видеть Ёнджуна. Не хотел видеть, как тот… Как тот будет улыбаться, как будет заботиться о новом вожатом. Он не мог этого вынести.       Скрепя сердце, он взял свой поднос, полный еды, и пересел к своему отряду, вернувшись в старую реальность. Все повторялось. Он снова один. Совсем как в первые дни. Даже ненависть и равнодушие вернулись на свои места, словно и не было всех тех красноречивых взглядов, похотливых касаний и нежных поцелуев ночью в его комнате…       После ужина поднос с почти нетронутой едой напоминал о его тоске. Желудок, сдавленный тошнотворным комом, отказывался принимать пищу. Не было аппетита, не было сил. Хотелось лишь избавиться от этого удушающего чувства, прочистить горло от комка обиды и забыть все произошедшее.       Едва уложив своих детей, Бомгю поплелся в свою комнату, чтобы взять необходимые вещи. Долгожданный, чуть теплый душ был единственным средством, которое могло принести облегчение после напряженного дня.       Ступая по скрипучим половицам, стараясь не смотреть по сторонам, Бомгю шел по темному узкому коридору. Он был погружен в свои мысли, почти не замечая окружающего мира. Но в этот миг, его путь преградил силуэт. Ёнджун. Неожиданно появившись, словно призрак, из своего кабинета.       Классика дешевого кино. Бомгю врезался в него, словно его занесло ветром. Стопка бумаг, вырвавшись из рук Ёнджуна, разлетелась по полу. Бомгю замер, а внутри все сжалось от страха. Это возвращало его в самое начало, в эти неловкие дни, когда Ёнджун был для него лишь строгим вожатым. Бомгю казалось, что сейчас он услышит: «Ты всё перемешал», но вместо этого, последовало нечто более жестокое, гораздо хуже…       — Смотри куда идёшь, — слова Ёнджуна, ледяные и безжалостные, хлестнули, как удар кнута, разорвав звенящую тишину коридора. Ни намека на сочувствие, ни искры тепла — лишь непроницаемая стена отчуждения, от которой по спине пробежал озноб, а сердце сжалось. — Сколько можно повторять тебе, чтобы ты смотрел по сторонам?       Бомгю задохнулся от возмущения. Ярость вскипела в крови, обжигая горло, заставляя сжать кулаки до побелевших костяшек. Он презирал себя за эту слабость, за эту боль, за эту любовь, которая так и не угасла.       — Мне не нужно повторять несколько раз, мне и с первого поебать, — прорычал Бомгю, впиваясь в Ёнджуна взглядом, полным ненависти. Он старался казаться уверенным, но в голосе дрожали нотки страха. Страха перед авторитетом Ёнджуна, страха перед возможными последствиями, страха признать, что ему не всё равно. — Сам смотри куда идешь, совсем ослеп уже от своей новой пассии, — выплюнул он, стискивая зубы. Внутри клокотала ревность, перемешанная с обидой и злостью. Он сам толком не понимал, кого имел в виду: Миру или этого навязчивого новичка, но не мог остановить этот поток ядовитых слов. Он обвинял Ёнджуна в предательстве, в том, что тот растоптал его чувства.       Насмешка в глазах Ёнджуна ощущалась как удар в живот. Нет, даже хуже. Внутри что-то болезненно лопнуло. Надежда? Возможно. Но скорее, что-то другое. Что-то более хрупкое и ценное. В этот момент Бомгю увидел перед собой не любимого человека, а лишь строгого вожатого. Жестокого и равнодушного. Это был не его Ёнджун.       Люди лгут, когда говорят, что надежда умирает последней. Последней умерла не она. Последним умерло желание смотреть в эти глаза.       Страх. Страх утонуть в их глубине, страх снова поверить, страх продолжать любить. Бомгю закрылся. Он запер своё сердце на замок, выкинув ключ в пропасть.       — Ты что, ревнуешь? — вопрос Ёнджуна, прозвучал как приговор. В каждой букве, в каждой интонации слышалось превосходство и издевка. Насмешка в его глазах, словно кинжал, вонзилась в сердце Бомгю, разрывая его на части.       Всё внутри восстало против этого равнодушия, против этой бесчеловечной игры. Предел был достигнут.       — Да пошёл ты, — слова, пропитанные жгучей ненавистью, сорвались с губ. В этот момент единственным желанием было исчезнуть, раствориться в воздухе, обратиться в пыль, лишь бы не видеть это самодовольное лицо. Бомгю рванул к душевой, туда, где он мог остаться один на один со своей болью, где никто не видел его слёз, где он мог дать волю своим чувствам. Ему хотелось кричать, крушить всё вокруг, но он лишь сжал кулаки до хруста в костяшках, чувствуя, как мир, который он так наивно строил, рушился, погребая под своими обломками его сердце.       Но Ёнджун, словно преграда, возник на его пути, грубо оттолкнув. Бомгю отшатнулся, испуганно съёжившись. Это был удар не только физический, но и моральный. Каждая клеточка его тела закричала от унижения, от ярости, от бессилия.       — Да ты ахуел, Бомгю, спустись с небес на землю, — слова Ёнджуна обрушились на него, как внезапный шторм, сметая всё на своём пути, оставляя после себя лишь хаос и обломки надежд.       Бомгю замер, словно оглушенный, не веря своим ушам. Он несколько секунд тупо моргал, пытаясь осмыслить услышанное. Неужели это говорил тот самый Ёнджун, которого он полюбил? Неужели это его слова?       — Я ахуел? — возмущенно выдохнул Бомгю, отталкивая Ёнджуна в ответ, срываясь на крик. Но Ёнджун не отступил. Словно стальной капкан, его руки сжали запястья Бомгю. Руки, которые когда-то дарили тепло и ласку, теперь держали в плену. — Ты ничего не попутал? Пусти! — слова вырвались из горла сдавленным криком, полным боли и отчаяния. Бомгю боролся, но это было бесполезно. Сила Ёнджуна подавляла его, словно злая судьба.       — Я тебя не отпущу, пока ты меня не выслушаешь.       — Значит, до конца жизни будешь меня так держать?       Надежда на то, что всё это лишь страшный сон, таяла с каждой секундой.       — Нет, ты прямо сейчас меня выслушаешь.       — Еще чего?!       Бомгю метался в руках Ёнджуна, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Но сильные руки держали крепко, безжалостно, сжимая до хруста костей, заставляя жмуриться от невыносимой физической и душевной боли.       — М-мне больно… — Бомгю, отбросив гордость, словно ненужную ветошь, сдавленно простонал, надеясь, что этот звук, полный муки, хоть как-то сможет пробиться сквозь пелену ярости, застилающую глаза Ёнджуна. Лицо исказила гримаса невыносимой боли, брови судорожно сошлись на переносице, моля о пощаде.       — Поменьше выделывайся, и, может, больно не будет, — голос Ёнджуна звучал как приговор, жёстко и бесстрастно, без единой нотки сочувствия, словно обращались не к любимому человеку, а к пустому месту. — Ты же знаешь, что я не пущу.       В этот момент, Бомгю ощутил, как в его груди всё обрушилось. Ёнджун, его Ёнджун, причинял ему боль. Намеренно. Осознанно. Всё рушилось с невероятной скоростью прямо у него на глазах.       Бомгю задохнулся. В ловушке. Он был в ловушке, сплетённой из пьянящих ароматов и обжигающих взглядов. Пленённый золотисто-карими глазами, в которых тонул, утопал, в которых терялся, забывая обо всём на свете. Ловушка, в которой сладкий запах лилий как наркотик, кружил голову, подчиняя разум и чувства. Бомгю замер, тяжело дыша, понимая, что проиграл. Он смотрел в глаза напротив, пытаясь найти ответ, понять, что скрывалось за этим гневом, за этой болью. Но видел лишь недосказанность, злость и… страх. Страх потерять. Страх признаться.       — Отпусти меня, чёрт возьми! Ты делаешь только хуже! — проговорил Бомгю, стараясь заглушить дрожь, что охватила всё его тело. Каждое слово давалось с трудом, словно он вырывал их из себя, пытаясь сдержать надвигающуюся истерику.       — Нет, — отрезал Ёнджун, словно гильотиной. Взгляд его прожигал насквозь, словно раскалённым клеймом выжигая всю ложь и сомнения, стремясь проникнуть в самые сокровенные, самые тёмные уголки души. И, не давая опомниться, грубо тряхнул Бомгю, отчего его голова беспомощно мотнулась из стороны в сторону, словно у сломанной куклы. — Хватит! Хватит этого цирка! Почему ты просто не можешь, блять, поговорить со мной по-человечески?! Тебе настолько плевать на всё, что между нами было?!       — Какое тебе вообще до этого дело, а?! — Бомгю словно подбросили на пружине, от былого спокойствия не осталось и следа — лишь клокочущая ярость, готовая вырваться наружу. — По-моему, это тебе насрать на меня! Не я же тут ошиваюсь не пойми с кем, не я строю глазки каждому встречному, и не обнимаюсь ни с кем, кроме тебя, придурок! — голос его сорвался в неконтролируемый крик, пропитанный ядом ревности, обжигающей злостью и разъедающей обидой. Ему отчаянно хотелось вырваться из этого кошмара, бежать без оглядки, но руки Ёнджуна, словно стальные оковы, держали мёртвой хваткой, не давая ни единого шанса на спасение.       Лицо старшего вожатого на секунду смягчилось. Складки между его бровей разгладились, а в глазах промелькнуло что-то похожее на… удовлетворение? Будто он наслаждался его ревностью. Словно все эти манипуляции, все эти сцены, которые он устраивал, чтобы заставить Бомгю ревновать, не были напрасны. В этот момент Бомгю понял, что попал в тщательно расставленную западню.       — Да потому что ты, блять, делаешь вид, будто не знаешь меня! — прорычал Ёнджун, словно свирепый зверь, из груди которого вырвался рык, полный первобытной ярости, и глаза его вспыхнули неистовым пламенем, грозящим всё испепелить. — Проходишь мимо, задрав подбородок, словно я для тебя пустое место, будто совсем недавно ты не был готов дать мне! Да ты же даже притворяться не умеешь, что тебе всё равно! — злобно шипел он, и пальцы его, словно когти, впились в покрасневшую от его же хватки кожу на чужих руках, оставляя болезненные следы.       Казалось, что старший вожатый был готов ударить, не сдерживая злости, но только Ёнджун точно знал — никогда. Он никогда не позволит себе опуститься до подобного, никогда, потому что… как можно причинять боль тому, в кого с каждым днём влюблялся все сильнее?       — «Дать тебе»? — Бомгю сорвался на истеричный, нервный смех, больше похожий на плач. Звук этот был полон отчаяния, и голос дрожал предательски. — Ты сейчас серьёзно? Ты стоишь тут, держишь меня и несёшь какую-то чушь про то, что я хочу тебя, когда сам был готов сделать это со мной?       Ёнджун усмехнулся в ответ. Его лицо опасно приблизилось к скривившемуся от гнева лицу Бомгю.       — Да. И не говори, что не хочешь. Я же вижу, как ты смотришь на меня…       — Заткнись! — взвился Бомгю, прерывая его на полуслове. Он не хотел это слышать.       — Что? Я задел твоё хрупкое эго тем, что сказал правду? Да если бы не вся эта дурацкая ситуация, ты бы уже давно полежал подо мной.       Бомгю задохнулся от возмущения и обиды. Ярость переполняла его, но он не мог вымолвить ни слова. Лишь судорожно хватал ртом воздух, пытаясь опровергнуть эти грязные, унизительные слова. Как он мог такое говорить? Как он мог так думать о нём?       — Н-неправда, — прошептал Бомгю, отводя взгляд. Он отвернулся, не желая больше видеть Ёнджуна, не желая больше разглядывать в его глазах ни злость, ни насмешку, ни похоть. Ему всё это надоело. Надоело постоянно искать скрытые смыслы, искать оправдания этому безумию, быть полиграфом в конце концов.       Для того, чтобы заставить Бомгю смотреть в глаза, Ёнджуну пришлось отпустить его руку. Он повернул голову парня к себе, вынуждая снова утопать в пучине его глубокого, требовательного взгляда.       — Сколько мне ждать, пока ты успокоишься? — сдавленно проговорил Ёнджун, большим пальцем нервно поглаживая подрагивающий подбородок Бомгю.       И это была ошибка. Стоило лишь на мгновение ослабить хватку, как Бомгю вырвался, резко, неожиданно.       — Всю свою оставшуюся жизнь, — проскрежетал парень, словно лезвием по стеклу, отталкивая Ёнджуна с силой, граничащей с ненавистью. Ярость, словно ядовитый туман, полностью поглотила его, лишая рассудка и застилая глаза пеленой гнева.       Но Ёнджун не мог позволить Бомгю уйти, не мог потерять этот последний шанс. С диким отчаянием, с невысказанной мольбой в глазах, он резко притянул его к себе, заставляя врезаться в его тело. Удар был грубым, лишенным нежности, но в нем читалась вся глубина его страха и отчаянной надежды.       — Отстань от меня! Ты нужен был мне тогда! Тогда, когда всё твоё внимание было на ней и… на нём! Ладно Мира, она твоя подруга, но он… — Бомгю не смог сдержать рвущуюся наружу злость, потому что ярость безжалостно ослепила его, застилая разум пеленой красного тумана. Он видел только источник своего гнева, слышал только собственное желание выплеснуть всю эту боль и обиду вовне. Все остальное перестало существовать.       Он отбросил руки Ёнджуна, словно ненужный мусор, впечатал его в стену с силой, от которой тот охнул. Ревность, словно кислота, разъела все остатки разума. Обезумев, Бомгю схватил его за горло. Пальцы сжались, ощущая подрагивающую кожу, учащённое, испуганное сердцебиение, пульсирующее под ними. Это пьянило, пугало и одновременно распаляло его ярость.       — Ты… прекрасно знал о моих чувствах к тебе… — голос Бомгю дрожал, как тонкий лед под тяжестью шагов. — Да, я ревную, потому что не хочу… не хотел делить тебя ни с кем. Но ты… ты сам всё испортил, Ёнджун. Теперь мне это не нужно. Ты изначально выбрал объясняться перед ней, вместо того, чтобы прийти ко мне, когда тебя вызывали к директору. Да, я всё знаю, можешь даже не пытаться оправдываться. Я не хочу иметь дело с тем, кто пытался скрыть от меня свои прошлые отношения и лгал мне в лицо все это время. Не хочу иметь дело с тем, кто относится к кому-то по-доброму и снисходительно, когда со мной ты себе этого не позволял. Ты меня гнобил, Ёнджун. Ты вытирал об меня ноги, и ты хочешь, чтобы я адекватно реагировал на то, что ты лыбишься этому утырку, когда я неподалёку истекаю кровью, м? Припоминаешь? Я тоже, блять, помню всё.       Всё это время Ёнджун молчал, почти не дыша из-за сдавленного горла. Бомгю, очнувшись, ослабил хватку, а потом и вовсе отдёрнул руку, отступая на шаг. Ёнджун глубоко вдохнул, массируя покрасневшую шею. Наверняка, теперь на его коже проступят предательские синие отметины — безмолвное эхо удушья, печальное свидетельство того, что Бомгю был сломлен его же руками.       — Ты действительно готов всё так оставить? — Ёнджун с трудом проговорил этот вопрос, каждое слово выцарапывая из пересохшего горла, надеясь, что где-то, за пеленой ярости, еще теплится уголек понимания, что еще не все потеряно в этом урагане ненависти.       — Я… Я не вижу смысла… Оставь меня в покое…       В глазах Ёнджуна промелькнула тень боли, отчаяния, потерянной надежды. Он отступил на шаг, как бы давая шанс. И, словно обезумев от этой неожиданной свободы, Бомгю поспешил к спасительной двери, прикрывая её за собой, отгораживаясь от этого мира, от этого человека.       Ёнджун отказывался верить. Ни за что. Он не позволит этой связи, этим чувствам, выстраданным и таким хрупким, оборваться. Не отпустит, даже если придётся цепляться зубами за ускользающее счастье.       — Невыносимый… — прошептал он, бросаясь следом.       И вот, дверь распахнулась с остервенением, едва не сбив Бомгю с ног. Тот замер, сжавшись, ожидая удара, но вместо этого услышал:       — Ты отсюда не выйдешь, пока мы не поговорим нормально. Хочешь верь, хочешь не верь, но я готов запереться с тобой тут хоть на всю ночь, но… послушай, пожалуйста… — голос Ёнджуна дрогнул, словно тонкая струна, готовая порваться. Выражение его лица смягчилось, а в глазах засияла вмиг возродившаяся надежда, такая хрупкая, такая уязвимая.       — Ёнджун, оставь ме-…       — Нет, Бомгю, давай ты просто помолчишь, — резко прервал его Ёнджун, в голосе которого прорезался стальной оттенок. Он схватил Бомгю за плечи, впиваясь в них пальцами, словно пытаясь вернуть того к реальности. В этот момент Бомгю почувствовал, как знакомое, но от этого не менее болезненное чувство сковало его. Свобода, на мгновение вырвавшаяся наружу вместе с яростью, была вновь взята в плен, заключена в жесткую хватку, лишающую воздуха. Словно невидимая петля, между ними натянулось тяжёлое, удушающее напряжение, готовое в любой миг сорваться и задушить их обоих. — Я не знаю, что ты там себе надумал, но всё это неправда, пойми…       — Неправда? — Бомгю удивлённо вскинул брови. Злость с новой силой вспыхнула в нём как пожар, охватывая все тело яростным пламенем. Он попытался оттолкнуть руки Ёнджуна, сбросить с себя этот контроль, вырваться из стальных тисков, но хватка лишь усилилась, причиняя боль и вызывая еще большее бессилие. — То есть, ты скрыл от меня, что Мира твоя бывшая, и у вас когда-то была связь на смене — это я себе надумал?!       — Нет же! Почему ты просто не можешь меня выслушать?!       — Да потому что я всё уже услышал! Я видел! Я чувствовал! — Бомгю сорвался на крик, надрывно, хрипло, словно голос пытался вырваться из тесной клетки горла, дрожа от ярости, переполнявшей его до краев. — Что, было приятно обнимать её, когда я как дурак страдал по тебе?! Было приятно лобызаться с новеньким, когда я, идиот, избегал тебя, а ты даже ни разу не спросил, что со мной?! Где твоё внимание?! Где твоя любовь?! Где ты был, когда я метался по этому лагерю как больной?!       Лицо Бомгю исказилось от гнева и отчаяния, слёзы предательски хлынули по щекам, оставляя влажные дорожки на его лице. Горячие, обжигающие следы безысходности разъедали кожу щёк, оставляя за собой лишь пепел. Руки дрожали предательски, выдавая хрупкость, которую он так отчаянно пытался скрыть. Ярость, словно отступившее войско, оставила после себя лишь выжженную землю смятения и нестерпимой, кровоточащей боли.       — Боже, Бомгю, пожалуйста, прошу… — Ёнджун не выдержал, отчего его голос сорвался. В глазах плескалась обжигающая влага, готовая хлынуть потоком, но застывшая, будто скованная льдом, причиняя невыносимую, колющую боль слизистой. Обессиленный, он рухнул на колени, судорожно вцепившись в ледяные руки Бомгю. Его губы, дрожавшие от раскаяния, жадно впивались в бледные костяшки пальцев, словно взывая о прощении, пытаясь вымолить всю разъедающую его вину. — Всё не так… всё не так, как ты подумал, прости меня…       Бомгю замер, словно громом поражённый. Перед ним на коленях захлёбывался слезами Ёнджун, поверженный, сломленный, разбитый. Невозможно. Это Ёнджун? Тот самый, неприступный, всегда держащий себя в руках, излучавший уверенность и силу, казалось, не знавший ни страха, ни слабости… Этот каменный истукан сейчас дрожал и рыдал у его ног…?       — Ёнджун, пожалуйста, поднимись… — сквозь рыдания, сквозь дрожь, Бомгю попытался вытащить Ёнджуна из этого унизительного положения. Он пытался поднять его, но тот не слушал, продолжая повторять одно и то же, словно в бреду.       — Да, у нас было с ней два года назад… — Ёнджун изливал душу, не замечая ничего вокруг, словно находясь в тёмной бездне. Его голос, сорванный и хриплый, трескался от боли, словно старое стекло, готовое рассыпаться в любую секунду.       — Я прошу тебя, встань, пожалуйста… — Бомгю захлёбывался в собственных слезах, чувствуя, как невидимые когти разрывали его грудь на части. Каждая клетка тела кричала от боли. Но Ёнджун, словно оглохший к его мольбам, продолжал свой измученный рассказ, не замечая, как каждое слово вонзалось в Бомгю, словно кинжал.       — …она тогда поцеловала меня, когда я её стажировал, призналась в чувствах, а я… Я тогда уже понял давно, что мне девушки не нравятся… Я старался мягко ей отказать, но… она всё восприняла в штыки, думала, что дело в ней… Она не была такой… холодной, как сейчас… Это я виноват. Я сломал её… Я просто не мог по-другому, Бомгю…       В его словах, в его взгляде, Бомгю увидел всю боль, все сожаления, все раскаяние. Ёнджун путался в словах, давился слезами, продолжая зацеловывать его руки. Бомгю почувствовал, как все его чувства смешались, как ненависть сменилась жалостью, а боль — сочувствием. Он больше не мог сердиться. Он видел своего Ёнджуна, сокрушенного, подавленного, и хотел лишь одного — помочь ему.       — Но она дорога мне. Очень дорога… Как бы ты ни хотел это слышать, но она дорога. Да, я обнимал её, потому что, сука, мне жаль, что всё так вышло. Я виноват во всём. Это я всё проебал. Мне просто не хватило ума позаботиться о нашей с тобой безопасности. Я же… ослеплён тобой…       — Ёнджун…       — Ты мне очень нравишься, Бомгю, мой хороший Бомгю… Я не сплю ночами, думаю о тебе… А все эти сцены с новеньким были просто поводом тебя позлить, вывести на ревность… Прости, прости, прости… Мне никто, кроме тебя не нужен. Правда… Бомгю, родной, прости меня…       Всё рухнуло. Все сомнения, словно карточный домик, рассыпались в прах, унесённые ураганом нахлынувших чувств. Больше не было сил сдерживаться. Обессиленный, Бомгю рухнул рядом с Ёнджуном, ощутив леденящий кафель под коленями. Его руки, дрожа, нашли лицо Ёнджуна, и он, словно утопающий, вцепился в него. С жадностью, отчаянием, он целовал солёные дорожки слёз, градом катившиеся по покрасневшим щекам, надеясь смыть, исцелить всю боль, всю ложь, все обиды, что съедали изнутри.       — Хорошо, Ёнджун… Хён, я услышал. Только не плачь, пожалуйста… — голос Бомгю дрожал, словно крылья раненой птицы, но в каждом слове сквозила нежность, понимание, всепрощение. Ярость испарилась, страх отступил, оставив лишь всепоглощающую любовь. Он больше не мог и не хотел сердиться, не мог и не хотел бояться. Он просто хотел быть рядом, в этом сейчас заключалась вся его Вселенная. Успокоить, защитить, согреть, любить — вот его единственная молитва.       — Бомгю… мой любимый Бомгю… умоляю, прости меня… — голос Ёнджуна, словно предсмертный хрип, растворился слабым эхом в спертом воздухе, полном боли и отчаяния.       Бомгю крепче прижал к себе дрожащее тело, чувствуя, как под кожей билось испуганное сердце. И в этот самый момент, среди руин их разбитой любви, там, где ещё недавно царила лишь тьма, хрупкий, как первый луч рассвета, пробился робкий луч надежды, освещая путь к исцелению...