Искусство быть сломанным

Пробравшись в женское общежитие и поднявшись на второй этаж, Чигири остановился перед знакомой дверью. Сердце билось чуть быстрее, чем после подъёма по лестнице. Сказать сестре, что решил расстаться с волосами, оказалось сложнее, чем он думал. Он уже придумывал в голове невнятное объяснение — про перемены, про усталость, про то, что «надоело» — когда за дверью раздался родной голос: — Хёма, хватит топтаться под дверью! Я тебя слышу. Заходи уже. Он вздохнул, опустив плечи. Ну конечно, Коюки всегда чувствует, когда он рядом. Решив не испытывать судьбу, он повернул ручку и вошёл. Комната встретила его мягким запахом яблочного шампуня и теплом батареи. Сестра стояла у стола, раскладывая ножницы и расчёски. — Ты… так быстро подготовилась? — хрипло спросил он, снимая куртку. — Ради такого дела можно чутка поторопится, — улыбнулась Коюки, не отрываясь от своих приготовлений. — Ну что, режем? Хёма закусил губу и кивнул. — Только… короче. Сильно. Сестра подняла на него глаза, в которых промелькнула тень удивления. — Сильно? Каре устроит? — Устроит, — коротко ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Девушка пригласила его сесть на стул у окна. Он послушно опустился, чувствуя, как под ногами мягко пружинит ковёр. Снаружи падал снег, и редкие хлопья прилипали к стеклу, словно пытались подглядеть. — Рассказывай, — отозвалась старшая, накидывая на плечи брата пеньюар для стрижки. — Что уже случилось? Рыжик смотрел на своё отражение в зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, длинные, далеко не в лучшем состоянии, волосы. Казалось, они тянули его пучину несбыточных надежд, что в скоре всё наладится и Ренске снова будет ему улыбаться заплетая красные волосы в небрежные косички. — Я... я так устал, — тихо произнёс он. — Хочу, чтобы стало легче. Коюки не стала расспрашивать дальше, она лишь по одной интонации поняла, что во всём виновны дела сердечные. Она слегка кивнула и запустила пальцы в его волосы, распутывая пряди. Первый щелчок ножниц отозвался в груди странным облегчением. Красная прядь скользнула вниз и легла на пол, как маленькая тень. Потом ещё одна, и ещё. Звук металла был размеренным, почти успокаивающим. Парень закрыл глаза. С каждым срезанным локоном он будто сбрасывал не только волосы, но и всё, что их держало: бесконечные ожидания, память о словах Ренске, ту тяжесть, что висела в сердце последние недели. — Нууу, так намного лучше, — протянула девушка, продолжая работать. — Хоть личико твоё видно стало! Он тихо улыбнулся, не открывая глаз. Прошло, наверное, минут двадцать. Когда ножницы наконец замерли, Коюки отступила на шаг. — Всё, — сказала она. — Посмотри. Хёма открыл глаза и встретился с зеркалом. В отражении он встретился с собой с седьмого класса: волосы едва касались плечей, лёгкая чёлка чуть спадала на глаза, мягкие линии. Лицо казалось светлее, взгляд — яснее. — Нравится? — спросила сестра. Он провёл рукой по коротким прядям. Лёгкость была почти физической, как будто исчезла часть груза, что давил на не него. — Да, — тихо произнёс Хёма, всё ещё перебирая короткие пряди. — Спасибо. Сестра подошла к нему ближе и легонько взлохматила короткие пряди, которые ещё не привыкли к новой форме. — Ну вот, теперь мы не так похожи, — в её голосе прозвучала наигранная грусть, она специально сделала драматическую паузу. Художник усмехнулся, глядя в зеркало. — Зато тебе больше не придётся объяснять комендантше, как ты можешь находиться в двух местах одновременно. Они оба уставились на отражение: два родных лица, теперь чуть более разные, чем прежде. «Не так похожи» — слова сестры эхом раздались в голове Хёмы. Странно, но от этого становилось легче. Будто и правда нужно было отделить себя от прошлых лет, от всех воспоминаний, что держали. Коюки, заметив его задумчивость, мягко подтолкнула его в плечо. — Ну? Ты хоть доволен? — Более чем, — честно ответил он и ощутил, как уголки губ сами собой поднимаются. До самого вечера он так и отсиживался в её комнате. Сначала они вместе собрали с пола алые пряди, сложили их в пакет — Коюки шутила, что теперь можно сделать парик для кого-нибудь из подружек. Потом заварили чай, достали из буфета остатки печенья и устроились прямо на ковре, разложив кружки и тарелки между собой. Разговоры текли без спешки. Сестра делилась новостями из своего факультета, рассказывала про строгого преподавателя по санитарие и про «нового ухажёра», который уже третью неделю пытается пригласить её в кино. Хёма смеялся, подкидывал шутки и даже спорил о модных тенденциях — всё то, что в последние дни казалось невозможным. Комната была залита тёплым светом лампы, за окном медленно темнело, снег шёл плотной стеной, и время будто растворилось. Чигири поймал себя на мысли, что совершенно не хочет уходить. Здесь не было гнетущей тишины его собственной комнаты, не было телефонных уведомлений, напоминающих о ссоре, не было пустоты. Красноволосая, словно чувствуя это, не спешила выгонять. Она рассказывала истории из детства, которые рыжик едва мог вспомнить, смеялась так, что сама закрывала лицо ладонями, и каждый раз, когда их взгляды встречались, Хёма ощущал простое, но настоящее тепло — такое, которое давно не приходило ни от кого. Коюки действительно казалась настоящим солнцем. Яркая, шумная, теплая — она умела притягивать людей так же естественно, как утренний свет притягивает сонных птиц к подоконнику. Подружки из общежития, сокурсники, даже строгие преподаватели — все тянулись к ней, будто подсолнухи к небу, и, кажется, сами не понимали, как сильно жаждут её внимания. Хёма провёл пальцем по ободку кружки и почувствовал, как от этой мысли в груди разливается лёгкая горечь. Он никогда не был таким. Не был солнцем, не был даже лучиком, пробивающимся сквозь облака. Вся та наигранная уверенность, что он демонстрировал друзьям или знакомым, была лишь жалкой попыткой походить на сестру — отражение, которое всегда тускнело рядом с настоящим светом. В школе это ощущение только крепло. Одноклассники подходили к нему не за общением, а чтобы выудить что-нибудь о сестричке: «А твоя сестра сегодня на тренировке?», «Она правда будет участвовать в фестивале?» Он привык отшучиваться, но в глубине души каждый раз чувствовал себя пустым переходником между людьми и её сиянием. Лишь двое не смотрели на него сквозь призму «брата Коюки». Первый — Рео. После того случая с преподавательницей, когда та зперла их одних в ллассе , он будто выстроил вокруг себя невидимую стену. С девушками разговаривал коротко и осторожно, с парнями не и вовсе не говорил, а с Хёмой мог часами обсуждать всё — от кино до бессмысленных футбольных матчей. Не нужно было притворяться, оба молчали или смеялись, когда хотелось, и никто не пытался заглянуть в чужие секреты, они и так всё знали. Второй — Ренске. Ну, по крайней мере, Чигири хотелось в это верить. Иногда он сомневался, не видит ли Кунигами в нём всё того же «брата Коюки» или ещё хуже, «замену Коюки». Но каждый раз, когда Ренске внимал его рассказам не о чём или перебирал пряди отросших волос, казалось, что тот смотрит именно на него, а не на отражение сестры. Из размышлений его вырвало лёгкое потрёпывание по голове. Хёма поднял взгляд: Коюки уже разложила на ковре яркую скатерть и достала из шкатулки колоду таро. Ни одна их вечерняя посиделка не обходилась без гаданий — маленький семейный ритуал, который они обожали. — Прости, сестрица, но не в этот раз, — красноволосый попытался отодвинуться, но она уже уселась по-турецки и сверкала красными глазами. — Мне хватило гаданий от Хиираги. При упоминании брюнета, Коюки театрально закатила глаза. — Хиираги, Хиираги… — передразнила она, растягивая слоги. — Шарлатан этот твой Хиираги! Я ж тебе говорила: настоящий расклад только у меня. — Он хотя бы не тащит меня к ковру каждый раз, — проворчал Хёма, но без злости. — Вот и зря, — отрезала девушка и уже уверенно тасовала карты. — Сегодня у нас гадание на любовь! Первокурсник обречённо вздохнул и сел напротив, понимая, что спорить бессмысленно. Когда сестра принималась за карты, остановить её было так же сложно, как остановить снег за окном. — Давай руку, — велела она, и брат, сам не заметив, положил ладонь на скатерть. Коюки закрыла глаза, глубоко вдохнула, словно действительно что-то слышала в шорохе карт, и начала раскладывать их веером. Коюки вытянула одну карту, положила её в центр и прищурилась, словно перед ней лежала не простая картонка, а целая книга с секретами. — Ну-ну… — протянула она, поднимая взгляд на брата. — Старший Аркан. «Влюблённые». Прямо судьбоносно, Хёма. — Да ладно, — он фыркнул, пытаясь спрятать внезапный жар на щеках. — Ты же всегда говоришь, что эта карта не обязательно про любовь. — Верно, — сестра улыбнулась уголком рта. — Но сегодня я хочу так. — Она потянулась к следующей карте, вытянула её и положила рядом. — «Луна». Тайны, сомнения, скрытые чувства. Хм… всё интереснее. Хёма скрестил руки на груди. — Ты подбираешь слова, чтобы меня поддеть. — А ты не даёшь картам говорить, — легко парировала она и, не дав ему вставить слово, разложила третью. — «Башня». Разрушение старого, перемены. Комната на миг стихла. За окном шелестел снег, в батарее тихо потрескивали трубы. Коюки постучала ногтем по «Башне». — Вот она, ключевая. Стрижка — первый шаг, но перемены только начинаются. — Серьёзно? — Хёма попытался усмехнуться, но внутри что-то отозвалось холодком. — Ты хочешь сказать, что дальше будет… апокалипсис? — Не апокалипсис, — мягко возразила она. — Иногда нужно разрушить старое, чтобы построить новое. Ты ведь и сам это чувствуешь, да? Он отвёл взгляд к окну. Снеговые хлопья медленно сползали по стеклу, тая от тепла. Да, чувствовал. Ссора с Ренске, бесконечная усталость, попытки жить прошлым, закрывая глаза на нынешнее — всё это и правда казалось началом чего-то, что он ещё не мог назвать. — Ладно, колдунья, — наконец произнёс он, возвращая взгляд на карты. — Допустим, я готов к переменам. Но куда они меня приведут, в своих картах ты не видишь? Коюки улыбнулась и сложила ладони домиком. — Это уже тебе решать. Карты только шепчут, а не командуют. Она собрала колоду, постучала ей о пол и, словно подытоживая, добавила: — Главное, не бойся. Даже если всё рассыпается, иногда именно из осколков выходит что-то стоящее. Художник молчал, глядя на перевёрнутую «Башню». В груди смешались тревога и странное облегчение — словно кто-то уже сделал первый ход за него, и теперь оставалось только идти дальше. Коюки встала, разлила остатки чая по кружкам и поставила одну перед братом. — А теперь пей, дорогой братец, — сказала она весело, но взгляд её оставался внимательным. — Тебе ещё домой по снегу топать. Перебежка с женского общежития до мужского заняла всего три минуты. Холодный воздух бодрил, и снег, мягко оседающий на плечи, уже не казался таким колючим, как днём. В комнате было тихо: Наги ещё не вернулся. Хёма повесил куртку, стянул шарф и сел на край кровати. Странно — ни тревоги, ни одиночества. Лишь усталость и лёгкое чувство завершённости после тёплого вечера у сестрицы. Он разблокировал телефон. Несколько сообщений от Рео и Алексиса мигали на экране: «Ты где пропал?», «Мы с Лекси переживаем», «Ответь, ты хоть живой?». Хёма долго смотрел на текст, прежде чем пальцы сами заскользили по экрану: «Всё оке. Подробности будут завтра». Перезванивать не хотелось — сил вести длинные разговоры не было, всё было потрачено на дорогую сестричку. Он откинулся на спинку кровати и на миг прикрыл глаза. Снизу донёсся знакомый смех. Голос Рео легко угадывался в вечерней тишине, чуть позже к нему присоединился ленивый, тянущий интонации баритон Сейширо. Хёма поднялся, подошёл к окну и выглянул. У входа в общежитие стояли Наги с Микаге. Снег медленно кружился вокруг, фонарь отбрасывал мягкий золотистый свет на их плечи. Они говорили вполголоса, смеялись, и в этой лёгкости было что-то неуловимое . Чигири прижался лбом к холодному стеклу. Слова Рео улавливались обрывками, голос Сейширо вовсе терялся. С улицы картинка выглядела безмятежно: два силуэта, чуть наклонившиеся друг к другу, будто весь мир за пределами фонаря перестал существовать. Он наблюдал, пока Наги не махнул рукой на прощание и не скрылся за дверями общежития. Когда щёлкнул замок, Хёма отступил от окна и сел обратно на кровать. Дверь распахнулась — в комнату вошёл Сейширо, стряхивая снег с капюшона. Блондин остановился как вкопанный. Его взгляд скользнул по комнате и застыл на Хёме. Несколько секунд он просто моргал, словно проверяя, правильно ли видит. — …Что ты сделал с волосами? — наконец вырвалось у него. Красноволосый усмехнулся, проведя рукой по коротким прядям. — Подстригся, — спокойно ответил он. — Решил, что пора что-то сменить. Сейширо медленно снял куртку, не отрывая взгляда. — Ты… — он прищурился, — совсем другой. — В хорошем смысле? — Хёма поднял бровь. Наги подошёл ближе, наклонился, будто рассматривал новое лицо соседа при свете лампы. — В… неожиданном, — наконец сказал он и лёгко тронул короткую прядь пальцами. — Но тебе идёт. Чигири чуть улыбнулся. — Спасибо. Какое-то время они и правда сидели в мягкой, выверенной тишине — не в той, что давит и заставляет искать слова, а в ровной, почти уютной. Лампа на тумбочке светила рассеянно, снег за окном шел густой пеленой, и в комнате было только их размеренное дыхание. Наги вытащил из кармана небольшую блистерную упаковку — те самые таблетки, о которых утром просил Хёма. Он покрутил их в пальцах, разглядывая под светом лампы. — Забирай, — наконец сказал блондин, протянув. — Но, похоже, сегодня они тебе уже не нужны. Хёма покосился на серебристую пластинку, но лишь покачал головой. — Положи в аптечку. Может, пригодятся завтра. Наги пожал плечами и не стал настаивать. Он убрал таблетки в аптечку, устроился поудобнее на своей кровати и на мгновение прикрыл глаза. Тишина снова воцарилась, но теперь в ней чувствовалась невидимая нить — спокойное согласие, что разговоров не требуется. Парень улёгся, почувствовав, как матрас под ним будто принял его усталость. Тело расслабилось, мысли растворялись, не зацепившись ни за что привычно тревожное. Он успел заметить лишь ровный свет лампы и лёгкий хруст снега за окном, прежде чем сон мягко накрыл его с головой.