Дежавю

      Первое, что я слышала перед тем, как окончательно проснуться, было голос радиоведущей нашей единственно функционирующей радио станции. Он вторил всем нам, рабочим, что настал новый день и пора начинать заниматься своими трудовыми обязанностями. Другое дело было вот в чём… Наш день был расписан по минутно: пропустить что-то из еженедневного графика (который редко менялся, но следить за ним было крайне необходимо), означало получить штрафные баллы. При накоплении достаточного количества штрафных баллов следовала приличная взбучка от личного надзирателя. Надзиратели представлялись к каждому жилому блоку и были обязаны следить за своим участком. Спорить с ними или как-то пытаться убедить в собственной правоте было абсолютно бессмысленно: они редко разговаривали между собой, не то что с нами, обычными людьми. Однако я иногда умудрялась стрелять у них сигареты.       Люди, из-за которых я появилась на свет, — прошу простить, но за родителей я их не считаю, да и язык не повернётся такое про них сказать, — оставили меня на второй месяц жизни под дверями городской библиотеки. Я не знала, за что их сослали, — вполне возможно, что они тут родились, но это я сама ставила под большое сомнение, в таком случае, какие-либо документы или упоминания о них остались бы, — в подобное место, спросить их я не могла — все документы, записи с камер, были утеряны в тот же день.       Со временем тяга к желанию узнать правду сокращалась. Узнать же, какое же такое преступление против нации они совершили, я не особо рвалась. Моей главной задачей было выжить. Люди, воспитывавшие меня здесь, в Закрытом Контрольном Блоке, всегда говорили, что я была неприхотливым ребёнком. Что значило это слово в контексте живого человека я понятия не имела. Я знала, что неприхотливой может быть техника, то есть не требующей особого ухода. Но чтобы неприхотливым был человек…       Спустя много лет я начала осознавать, что у моих биологических родителей не было другого выхода, кроме как оставить меня, и они поступили вполне рационально, выбрав свою, специфичную тактику выживания. Иметь на руках абсолютно неприсосбленного к жизни индивида было просто невозможно тяжело. Взрослые себе до максимально допустимого значения урезали дневные и вечерние пайки, делать то же самое для младенцев — было опасно, прокормить и себя, и меня они, к сожалению, не могли. Возможно, постановление о переводе в ЗКБ-7 застало их тогда, когда мать уже была глубоко беременна и, соответственно, делать аборт ей было бессмысленно. К тому же, навряд ли Партия допустила бы лишение трудящейся единицы.       Я жила не то чтобы плохо, но знала, что жить можно чуть лучше. Улицы всегда были переполнены множественными слухами о счастливчиках, что смогли покинуть ЗКБ-7 и перебраться поближе к столице. После их переездов мало что было о них известно, но иногда проскакивала такая информация, которая леденила сердце: их ловили на границе и переотправляли в другие трудовые лагеря… или подвергали публичным казням в назидание остальным. Изредка к нам приезжали высокопоставленные чиновники и раздавали подарки. В такие дни я всегда старалась держаться в стороне, боясь, что меня могут принять за беглянку из другого подобного места и, конечно, сослать в место похуже. — Лили!       Мягкий голос, похожий больше на ритм запрещённый у нас музыки, ненадолго отвлёк меня. Так звала меня только она. Девушка, по совершенно случайному стечению обстоятельств ставшая моей соседкой в жилблоке, куда меня направили при достижении подходящего для обязательной работы возраста. Первое время я игнорировала её и её попытки подружиться со мной. Глядя на мою неестественную худобу, она всегда оставляла для меня часть своего рациона, — непозволительная роскошь даже для самого успешного и продуктивного рабочего месяца. Несмотря на то, что желудок сводило от боли, на тот момент моя гордость была выше голода, и я, безусловно, отказывалась и от сдобной булочки, и от пачки овсяного печенья, и даже от куриного бульона. И делала я так со всем, что умудрялась мне оставлять соседка на прикроватной тумбочке. В один день это могла быть ещё тёплая похлёбка, в другой кусочек настоящего мяса. После последней подачки терпение моё лопнуло. Я выждала её в слепой зоне камер наблюдения между женским санузлом и душевыми. Жаль, но оттуда он вышла лишь в одном банном полотенца. Я прижала её за шею к стене и потребовала объясниться. А она, расхохотавшись, переспросила: — Отчитаться как перед генералом или достаточно простых слов?       Я точно опешила и отступила назад, сразу потупив взгляд и, не смотря на неё, протянула упавшее полотенце, чтобы она прикрылась им. — Эм. Это, прости, — едва ли внятно пробурчала я. Соседка лишь улыбнулась. — В таких случаях принято знакомиться друг с другом, ты знала? Мы уже так долго живём в одном жилблоке, и до сих пор не знаем имён друг друга. — Я Алина, — я растерянно смотрела на неё, полуобнажённую, думая об уместности такого «знакомства», когда я схватила её за шею с требованиями объясниться непонятно в чём. И разве в таких обстановках принято знакомиться? — Я. Лилит… — столь же тихо ответила я. — Очень приятно познакомиться, Лилит. Однако! Я хотела бы сразу убрать всякие рамки между нами. Особенно после столь тесной встречи, — Алина немного потупила взгляд, на её ещё влажных после душа щеках выступил румянец. — Я хотела бы звать тебя Лили. Позволишь?       Я опешила и чуть не поперхнулась. Это было уже апогеем абсурдности. До нас донёсся грубый стук дубинкой по одной из кабинок: пора выходить, время, отведённое для принятия водных процедур, закончилось. — Твоё молчание я сочту за соглашение, Лили. Ну, всё. Нам пора, — она легко хихикнула и быстро накинула на себя ночнушку, выходя навстречу надзирателю. Я ещё несколько секунд стояла как вкопанная, пока до меня не донесся грубый голос: — Ито, особое приглашение нужно?!       Я вздрогнула, выходя из ступора. — Нет! Иду! — выпалила я, голос сорвался. Схватив своё грубое полотенце и мыло-порошок (едкое, разъедающее кожу), я ринулась следом за уже удаляющейся фигурой Алины в тонкой ночнушке. Надзиратель, мужчина в сером комбинезоне с нашивкой «НДЗ-7», Надзорный Зоны-7, даже не повернул головы. Камеры по углам у потолка медленно повернулись вместе с мигающими красными огоньками, провожая нас следом.       Наш жилблок представлял из себя небольшой ангар, разделенный тонкими фанерными перегородками на «комнаты» размером с гроб. Наша — 47-я — была в конце ряда. Алина уже юркнула за свою перегородку. Я последовала за ней, сердце бешено колотилось — и от стыда за душевую сцену, и от страха перед опозданием. Штрафной балл. Один. Казалось бы, мелочь. Но десять баллов — карцер. Двадцать — этап в ПУР-12 на «коррекцию».       Я медленно легла на дощатую кровать, накрылась тонким колючим покрывалом и закрыла глаза. В груди растекалось странное тёплое чувство, от которого всё внутри щекотало. Я снова и снова прокручивала в голове наш разговор и понимала, как глупо я выглядела и звучала. С такими мыслями я погрузилась в приятный сон.       С утра нас разбудил монотонный голос радиоведущей, а за ним последовало: — Живо переодевайся, Ито, — из-за перегородки Алины, уже без смеха. — Сегодня нас на рудник направили. Смена «Гамма». Повезло, что хоть не на поверхность.       «Повезло». Рудник в недрах под ЗКБ-7 — не адская жара плавильных цехов и не ледяной ветер карьеров, но свой подземный кошмар. Я медленно села и протёрла глаза, уже потянувшись за пропитанную потом и пылью рабочую робу — грубую, серую, с выцветшим номером «047» на спине. Алина прихорашивалась перед своим самодельным зеркальцем. Я поражалась тому, как такая девушка в подобном месте уделяет столько внимания своему внешнему виду, когда всем тут не было друг до друга никакого дела. Тяжело выдохнув, я надела кирзовые сапоги, тяжелые, как гири. Инвентарь мы обычно получали на выходе: каска с фонариком, респиратор-лепесток, фильтры в котором меняли раз в месяц, и то, если везло, и кирка-лом. Двусторонний: острый клюв для скалывания породы и тупой боек для отжима пластов. Вес у него был где-то под 8 кг. Холодная, зловещая тяжесть в руках. Для моей тогдашней тощей, недокормленной фигуры это было почти неподъёмно. Первые дни я даже падала в обморок от напряжения. Сейчас просто ненавидела каждой клеткой.       Колонна рабочих, назначенных на смену «Гамма», в таких же рабочих робах, механически двинулась вниз. Лифт-клеть скрипела, медленно спуская нас в сырую вечную тьму. Запах смешивался с каменной пылью, влагой и плесенью. Удивительно едкая вонь пота и страха. Чем глубже, тем сильнее давило на уши, тем тяжелее становился воздух. Фонарики на касках выхватывали из мрака мокрые стены штрека, деревянные крепи, похожие на ребра гигантского скелета, и бесконечные рельсы для вагонеток.       Наш участок назывался «Гамма-7». Узкий штрек, едва позволяющий разойтись двоим. Порода на этот раз — плотный сланец, пропитанный влагой. Задача была одна — расширять штрек, отбивая породу и грузя её в вагонетки. Норма на человека — 1.5 кубометра за смену. Невыполнение каралось штрафным баллом. Перевыполнение — лишняя пайка хлеба и банка тушенки раз в неделю. Большинство едва набирало норму.       Я впилась киркой в трещину породы. Удар! Звон металла о камень, а за ним отдача, бьющая по запястьям до онемения. Ещё удар! Осколки сланца летели в лицо, царапая кожу даже сквозь пыль. Дышать в респираторе было пыткой, воздух был густым, как кисель. Через полчаса спина моя уже горела огнём, руки дрожали, а в глазах стояли черные точки. Я всей душой ненавидела работу на руднике. Вместо этого я предпочла бы отработать смен под сто на швейной фабрике или даже на поверхности. Рядом уже привычно застучали другие кирки.       Внезапно я почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. Я вздрогнула, чуть не выронив инструмент. Алина. Её лицо в тусклом свете фонаря было серьёзным, без следов утренней лёгкости. Она молча указала киркой на участок породы передо мной. — Видишь слоистость? — прошептала она так тихо, что я едва разобрала сквозь гул работы, конечно, для того, чтобы наши надзиратели ничего не услышали. — Бей не прямо, а под углом, вдоль сланца. Так легче. И ноги шире ставь. Центр тяжести смести немного.       Она сама сделала короткий, точный удар своим ломом. Большой пласт породы послушно откололся и рухнул к её ногам. Я попробовала, получилось совсем неуклюже. Удар пришёлся мимо. Алина терпеливо показала ещё раз. И ещё. Её движения были экономичными, она явно не выкладывалась на полную. Её движения были не растрачивающими силы попусту. Она работала не просто крепче меня — она работала умнее. Откуда у неё только был этот навык? В ЗКБ-7 не учили горному делу — только заставляли. — Спасибо… — пробормотала я, когда у меня наконец откололся приличный кусок.       Алина лишь кивнула, её глаза в тени козырька каски блеснули озорным огоньком. Она вернулась к своему участку, её лом застучал снова. Я последовала её совету. Стало… чуть легче. Не сильно, но достаточно, чтобы не чувствовать себя абсолютно разбитой через час. Мы работали молча, лишь изредка перебрасываясь взглядами. В её взгляде не было жалости, которая унижала бы. Было… понимание. Что никто из нас не заслуживал этой каторги, никто не должен был чувствовать ту безысходность, с которой каждый из нас вставал по утрам.       Во время короткого перерыва на паёк, который состоял из холодной каши-размазни в металлической миске, мы сидели на рельсах спиной к холодной стене. Алина достала из внутреннего кармана робы что-то завернутое в чистую тряпицу. Аккуратно развернула, а внутри лежала половинка сдобной булочки. Невообразимая роскошь. — На, Лили, — она протянула мне. — Не спорь. Видела, как ты попросту лупила породу. Энергию надо восполнять.       Я открыла рот, чтобы отказаться. Гордость снова зашевелилась во мне с новой силой. Но увидела её упрямый взгляд. И почувствовала, как сводит голодный желудок. Вкус булочки был немного сладковатым, с лёгким привкусом маргарина, но в тот момент он показался мне божественным нектаром. Я ела медленно, смакуя каждый крошечный кусочек, стараясь не заплакать от этой простой, но невероятной щедрости. — Почему? — спросила я наконец, не поднимая глаз от пустой тряпицы. — Почему ты… для меня? Мы же… — Потому что мы соседи, Лили, — ответила Алина просто, отламывая кусочек от своей половины. — Потому что здесь, в этой дыре, надо держаться друг за друга. Иначе… — она не договорила, лишь кивнула в сторону надзирателя, тупо наблюдающего за нами из конца штрека, его рука лежала на электрошокере на поясе. — Иначе они сломают нас поодиночке. А вместе… — она слабо улыбнулась, — вместе у нас есть шанс. Минимальный.       Она назвала меня «Лили» снова. Не «Ито», как надзиратель и ведомости. Не «047», как на робе. Лили. Человеческое имя. В этом мрачном подземелье, под вечным гнетом штрафных баллов и норм выработки, оно резало мой слух. Никто и никогда прежде не называл меня так. Ни дети-беспризорники, с которыми я росла на улицах, ни заботливые и небезразличные люди, иногда бравшие ответственность за воспитание меня. Никто. Я ничего не ответила, просто кивнула. И впервые за долгие годы в этом аду почувствовала нечто, отдалённо напоминающее тепло. Не от жалкой булочки. От этого странного, настойчивого человека, назвавшегося Алиной Сео.       Свисток надзирателя пронзительно разрезал воздух. Перерыв кончился. Мы вновь взяли кирки, снова раздались удары, поднялась пыль. Снова боль. Но я знала, что в этой каменной могиле под номером ЗКБ-7 у меня появилась Алина. Это меняло всё. Даже если мне всё равно было невыносимо тяжело.       Постепенно наша работа на «Гамма-7» превратилась в немой диалог. Алина оказалась настоящим мастером своего дела и выработала целую систему знаков. Легкий стук лома о крепь — «Надзиратель приближается». Два коротких удара по вагонетке — «Порода здесь рыхлая, бери». Касание тыльной стороной ладони моей спины — «Отдохни секунду, я прикрою». Эти крошечные жесты, невидимые для камер в тусклом свете и не слышимые под грохотом, стали нашим новым языком. Я училась их читать и отвечать: кивком, мимолетной улыбкой, скрытой за респиратором, или таким же легким прикосновением к её рукаву.       Однажды, когда надзиратель задержался у входа в штрек, проверяя вагонетки, Алина наклонилась, делая вид, что поправляет крепление на своей каске. Её губы почти коснулись моего уха. — Видишь трещину там, вверху? — шепот был тёплым. — Сланец над ней голубоватый. Это признак меди. Если мы её найдём… — но она недоговорила, резко отстранившись. — Что? — прошептала я в ответ, сердце заколотилось. Медь была стратегическим ресурсом. Находка могла принести… что? Повышение? Перевод? Или просто лишний взгляд НКВД ЗКБ-7, что было равносильно смертному приговору. — Шанс, — Алина выпрямилась.       Мы не нашли медь в тот день. Но её фраза, сказанная шёпотом, подарила нам надежду на маленький шанс. Если бы нам всё же удалось найти медь, нас обеих бы перевели на должности повыше: это я узнала уже позже, — если не направили наши кандидатуры на становления надзирателями. Быть надзирателем мне совершенно не хотелось. Да, оплата труда была напорядок выше, присутствовало определённое уважение. Но я не могла бы с такой жестокостью наказывать тех, кто сам буквально недавно был со мной в одной лодке.       Через неделю нас в смену перевели с рудника на другую обязанность — «очистка магнитных лент» в Архиве Данных ЗКБ-7. Это считалось «лёгкой» работой. Вместо кирок нам выдали антистатические щётки и спиртовые растворы. Вместо пыли мы теперь постоянно чувствовали запах окисленного металла и старой бумаги. Вместо надзирателя с дубинкой к нам был приставлен смотритель Архива, пожилая женщина, которая большую часть времени дремала за своим терминалом.       Работа была монотонной: берёшь катушку с лентой, аккуратно чистишь щеткой от пыли и возможных сбоев магнитного слоя, проверяешь на считывателе. Скука. Но для нас настоящий рай. Мы сидели рядом друг с другом, почти касаясь локтями, за длинным столом, а шум вентиляции заглушал наши тихие разговоры. — Знаешь, Лили, — Алина говорила, не отрываясь от ленты в руках, её пальцы двигались с привычной ловкостью, — я иногда представляю себе океан. — Океан? — я удивлённо посмотрела на неё. Изображения океана были в старых книгах из разряда «запрещёнки», которые иногда конфисковывали и сжигали на площади или которые мы могли передавать друг другу для чтения на досуге в жилблоке. — Угу. Говорят, он огромный, просто невероятно огромный. Больше, чем шахты! Солёный ещё и шумит, как штрек во время обвала, но… красивый. И пахнет чем-то другим. Свободой, наверное, — она мечтательно улыбнулась. — Я хочу его увидеть. Не на картинке. По-настоящему. — Но как? — прошептала я в ответ, оглядываясь на дремлющую смотрительницу. Сама мысль о побеге из ЗКБ-7 казалась безумием. Алина наклонилась ближе: — Транспортные конвои. Раз в квартал на поверхность идёт грузовик с рудой и отработанным оборудованием. Он следует до узловой станции «Восход». А уже оттуда поезда. Они едут во всех направлениях, в том числе и к морю, — она сделала паузу, глаза её вдруг стали серьезными. — Бункер для мусора у гаража видела? Иногда люди исчезают.       Я поняла. Она говорила о нелегальном пути. О том, чтобы залезть в контейнер с мусором или рудой и проехать сквозь КПП, надеясь, что дозиметры или датчики жизни не сработают, а охрана не станет копаться в отходах. Это был путь самоубийцы. Или очень отчаянного человека. — Ты… ты серьезно? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы. Алина посмотрела прямо на меня. Выглядела она явно решительно, так, словно уже давным-давно уже всё решила и рассчитала. Казалось, ей даже не нужно было моё одобрение. Или, возможно, согласие на участие в совместном побеге. — Я не могу умереть здесь, Лили. Не в этом каменном гробу. Я увижу океан. Или умру, но хотя бы пытаясь, — она положила свою руку поверх моей, на мгновение, пока смотрительница не зашевелилась во сне. Её прикосновение было теплым. — Но пока… пока я здесь. Расскажи, какой ты представляешь себе океан?

***

      Вечера в жилблоке стали временем тихого существования. Свет гас ровно в 22:00. Любое нарушение порядка — штрафной балл. Мы лежали на своих жестких кроватях, разделенные тонкой фанерой. Но фанеру можно было отодвинуть на сантиметр, у пола была незаметная щель, через которую можно было шептаться. — Лили? Ты не спишь? — доносился тихий голос Алины сквозь щель. — Нет. — Расскажи что-нибудь. Не увидела ничего «противозаконного» на магнитной плёнке? — она всегда находила повод для лёгкой шутки.       Я рассказывала, часто придумывала тупые истории, совсем не подозревая, что у меня были такие способности. Она смеялась тихим, счастливым смехом, который грел меня лучше любого одеяла.       После долгого и кропотливого труда в Архиве нас снова перекинули на другое место. Это было нормой. И каждый раз приходилось гадать, в какое такое место нас могут закинуть и с какой целью: часто казалось, что НКВД нравилось глумиться так над нами, иначе объяснить столь частую перестановку я не могла. Нас перевели на поверхность… Если меня спросили, где работать было тяжелее, я бы без сомнения сказала — поверхность. Как-то ночью, после особенно тяжелой смены там: мы чистили солнечные батареи под кислотным дождем, и моя кожа горела, — я не смогла сдержать стон, переворачиваясь на кровати. Боль в мышцах была невыносимой. — Лили? — немедленно послышалось из-за фанеры. Голос был полон тревоги. — Всё… всё нормально, — прошипела я сквозь зубы. — Враньё. Дай руку.       Я нерешительно просунула руку в щель. Через секунду её пальцы нашли мои в темноте. Она начала медленно массировать мою ладонь, больное запястье, потом предплечье. Её прикосновения снимали спазмы. — Где ты научилась…? — начала я, но она мягко прервала: — Шшш. Просто дыши. Представь океан. Шум волн.       Она говорила тихо, пока её пальцы творили чудеса, снимая боль и напряжение. В темноте, под шум вентиляции и храп соседей по блоку, её голос и прикосновения были единственной существующей реальностью. Я закрыла глаза, и впервые представила не абстрактную свободу, о которой мечтала, а конкретную: себя и Алину, вместе стоящих на берегу того самого океана, ветер, играющий в волосах, солёная влага на коже. И её рука в моей — не в щели между койками, а свободно, на открытом пространстве. Сердце сжалось от желания. Не просто выжить рядом с ней. А быть с ней. Вне этих стен.       Она закончила массаж, её пальцы легонько сжали мои. — Лучше? — Да… — мой голос дрогнул. — Спасибо, Алина. — Спи, Лили. Завтра будет новый день, — она отпустила мою руку, но тепло её прикосновения осталось.       Я уснула, впервые за долгое время не думая о штрафных баллах или норме выработки. Я думала только о тепле её рук, о звуке её голоса, говорящего об океане, и о том опасном, безумном плане, который теперь жил и во мне. План увидеть океан. Вместе. Или умереть пытаясь. Потому что жить без надежды в этой каменной могиле было уже невозможно.       Не помню точно, но в какой-то момент я согласилась на план. Наша подготовка к нему превратилась в изощренную пытку. Внезапно были введены удвоенные нормы выработки. Приказ спустили сверху — «Укрепить обороноспособность Родины». При работе на руднике это означало уже 3 кубометра породы на человека. Невозможное. Те, кто не выдерживал, падали к вагонеткам, их уносили в медблок с кровавым кашлем или переломами. Штрафные баллы сыпались как каменная крошка. Вместе с этим участились «случайные» обыски. Надзиратели рылись в наших жилблоках с особой яростью. Искали «контрабанду» — лишнюю пайку хлеба, клочок бумаги, карандаш. Фанерную перегородку между нашими койками разломали «для проверки на дефекты». Щель исчезла. Теперь шептаться можно было только украдкой и то в туалете.       Самое ужасное заключалось в том, что появилось давление на Алину. Её навыки заметили. Начальник участка при любом случае ставил её в пример: «Смотрите на 047-Б! Работает за двоих! Так и надо!». Начальство даже распечатало плакат с ней… Это был приговор. Её норму подняли первой. Я видела, как её руки дрожали после смены, как она прятала кровавые мозоли под обрывками ткани. Но мы всё еще находили секунды и обменивались взглядами, к сожалению, слишком быстрыми. «Терпи» — её глаза, когда надзиратель орал на меня. «Скоро» — мой взгляд в ответ, когда она выбивалась из сил.       Дата конвоя была высечена в наших памятях. Через 9 дней грузовик с маркировкой «Руда/Утиль» отбывал у ворот гаража в 04:30

И тогда меня сразил костяной тумак.

      Так в ЗКБ-7 звали жестокий грипп, который косил людей пачками. Началась настоящая эпидемия. Симптомы были следующими: ломота в костях, как после удара тумаком, температура под 40, кашель, рвущий легкие. В нормальном мире — постельный режим, приём антибиотиков. Здесь же — смертельный приговор.       Я продержалась два дня. На третий — рухнула у вагонетки, выплюнув слюну с розовой пеной. Надзиратель не стал вызывать санитаров, он просто волоком потащил к выходу. Последнее, что я видела перед тем, как отключиться — это глаза Алины, полные ужаса, чистого немого ужаса.       Пришла в себя я уже в медблоке. Меня окружали стерильно-белые стены, запах хлорки и гниющей плоти. Я слышала хрипы умирающих в соседних занавешенных койках. Меня бросили на прокапанный матрас. Диагноз: «грипп, осложнение — двусторонняя пневмония». Общий прогноз: 50/50. Если повезёт. Я постоянно проваливалась в бред. Мне снились океаны из гноя, где я тонула, Алина, зовущая с берега, до которого нельзя дотянуться, чёрный грузовик, везущий для меня гроб. И тогда я почувствовала её прикосновение. Реальное. Она положила холодное полотенце на лоб, и я услышала шёпот: — Лили… Держись. Слышишь? Держись.       Я открыла глаза. Сквозь туман жара и боли увидела её. Она была бледной, с ужасными синяками под глазами. Каким образом она просочилась сюда, рискуя попасть в карцер, осталось загадкой. В руке у неё был зажат крошечный флакон. Антибиотики. Неизвестно где и как добытые. — Выпей… — она поднесла флакон к моим потрескавшимся губам. Голос её дрожал. — Пожалуйста.       Я отпихнула руку. Флакон едва не упал. — Зачем? — прохрипела я. Каждое слово как удар ножом по горлу. — Конвой… через… три дня… — Молчи! — её шёпот стал резким. — Ты выздоровеешь. Мы… мы отложим. До следующего квартала.       Ложь. И мы обе это знали. Следующий конвой — через три месяца. Шанс провернуть это снова был нулевым. Нас могли перевести или вовсе ликвидировать как «неэффективных единиц». Я собрала все силы, взяла её руку. Её пальцы были ледяными. — Алина… — выдохнула я, глотая кровь. — Беги.       Она замерла. Её зрачки расширились. — Нет! — прошептала она отчаянно. — Не говори так! Мы вместе! Ты обещала! — Я… умру здесь, — сказала я с ужасающей ясностью. Жар спал на миг, и я видела всё: серые тени под её глазами, дрожь в уголках губ, безысходность на лице. — Беги. Пока можешь. Для… для нас обеих.       Слезы брызнули из её глаз, но она не всхлипывала. Просто слёзы текли по её грязным щекам, оставляя белые дорожки. Она сжала мою руку так сильно, что кости хрустнули. Но боли я не почувствовала. Только её болезненное отчаяние, передающееся через прикосновение. — Лили… — она наклонилась, её лоб коснулся моей горячей ладони. Дрожь пробежала по спине. — Я не смогу… без тебя… — Сможешь, — прошептала я в ответ, с трудом поднимая другую руку, касаясь её мокрых от пота волос. Последний жест нежности в этом нескончаемом аду. — Увидь… океан… за меня. Расскажешь… когда-нибудь… Как-нибудь…       Она задрожала всем телом, точно в лихорадке. Потом резко выпрямилась. Её лицо исказила боль, но в глазах отразилось что-то сломленное и твёрдое одновременно. Решение. Она сунула флакон с антибиотиками мне под подушку. — Выпей. И выживи. Это приказ.       Она встала. Посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом, впитывая каждую чёрточку моего лица, каждый хриплый вздох. Как будто хотела запечатлеть навсегда. Потом резко развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Её осанка была прямой, но походка шаткой, как у приговорённой к смертной казни. Дверь медблока закрылась за ней с тихим щелчком.       Я зажмурилась, чувствуя, как слёзы жгут веки. Это точно было прощание. Без слов. Но всё было сказано. В каждом взгляде. В каждом прикосновении. В каждой непролитой слезе. Флакон под подушкой давил на меня подобно камню. Я не стала принимать таблетки, что толку?

На следующий день Алина Сео исчезла.

      На утренней поверке её койка в жилблоке 47 была пуста. Личные вещи остались на местах. Надзиратели орали, обыскивали блок, устроили допрос с особым пристрастием к соседям. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал.

«047-Б СЕО АЛИНА. ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ. ОБЪЯВЛЕНА В РОЗЫСК. КАТЕГОРИЯ: ОСОБО ОПАСНАЯ» — гласил приказ, зачитанный перед строем.

      Меня умудрились поставить на ноги за несколько дней, чувствовала я себя немного лучше, выглядела не лучше ожившего мертвеца. На утреннем строе, опираясь га кирку, чтобы не упасть, я вглядывалась в расклеенные объявления с кратким описанием внешности. Сквозь гул в ушах, сквозь боль в легких, сквозь ледяную пустоту внутри, я знала только одно: она сделала это.       Я бросила взгляд на чёрный проём штрека, куда нам предстояло спуститься. Я снова на «Гамме-7». Но в этот раз без неё, без её знаков. Без её улыбки. Впервые за долгое время я почувствовала не боль. Не страх. Я почувствовала зависть.       Она была свободна. Или мертва. Но даже смерть была лучше, чем эта каменная могила без неё. Я впилась киркой в породу. Удар! Звон. Боль. Пыль.

«Увидь океан за меня, Алина», — вторило моё сердце в такт ударам. «Увидь его… и будь свободной».