Дежавю

      В какой-то момент я начала ощущать только пустоту. Пустота. Не та благословенная тишина после смены, когда можно вдохнуть полной грудью, а гулкая, леденящая пустота в том месте, где раньше была Алина. Имя это теперь обжигало язык и заставляло сворачиваться в клубок на жёсткой постели. Каждый угол моего жилблока кричал о ней. Её кровать, теперь идеально заправленная, — Алина не умела заправлять кровать, она сама много раз признавалась мне, что для неё этот каждодневный ритуал настоящая головная боль; заставляла моё сердце сжиматься всякий раз, когда каждый случайно брошенный в ту сторону взгляд пробуждал во мне воспоминания и то, как мы перешёптывались, держали друг друга за руку; прикроватная тумбочка, раньше каждое утро встречавшая меня чем-то вкусным от неё, разбивала любые остатки былой гордости. Даже воздух в душевой казался чужим, лишённый её смеха.       Я продолжала работать механически, почти не думая. Раньше мою голову занимали мысли об освобождении, о побеге. Об океане. Я действительно прониклась мечтой Алины и не заметила, как её мечта стала и моей тоже. Теперь голова моя была абсолютно пуста. После болезни меня, как и всех других переболевших и чудом выживших, никто не жалел. Через неделю после выписки меня направили в рудник. Удары киркой по породе в «Гамме-7» стали бессмысленным ритуалом. Глазами я по-прежнему искала её, её сигналы, её поддержку. Норма? Перевыполняла. Баллы? Копила, как сумасшедшая, будто их можно было обменять на… на что? На обратный ход времени? На хоть какую-нибудь весть о ней? Никто не знал ничего. «Особо опасная», вот и всё. Предательница. Каждый взгляд надзирателя казался мне обвинением: «Ты знала. Ты не остановила, не донесла».       На допросах, даже с применением дубинки и электрошока я не сказала ничего. Не могла сказать. Сделать обратное означало предать нашу общую цель, нашу общую мечту о свободе. Пока меня били и пытались выбить признания о том, откуда и как Алина узнала о ежеквартальных конвоях, как умудрилась пролизнуть между дежурящими надзирателями, пройти мимо камер, я, стиснув зубы, терпела, мысленно возвращаясь в архив, где наши смелые перешёптывания могли вывести нас на виселицу за клевету и распространение заведомо ложной информации.       Я не видела снов. Точнее, мне так казалось. Однако постепенно я стала видеть кошмары. Я тонула в океане из чёрной руды, а её голос звал с берега, который отдалялся с каждой попыткой подплыть чуть ближе. Просыпалась я в холодном поту, сердце бешено колотилось где-то в горле. Каждодневный ритуал с голосом радиоведущей превращался в неразборчивый шум. Мне казалось, что она говорила обо мне. Говорила, что я следующая. Что побег Алины — моя вина. Что я помогла ей. И за это меня могут отправить на каторгу. Карцера я больше не боялась, после исчезновения Алины на неделе я бывала там стабильно несколько раз.       Сначала я боролась. Точнее, пыталась. Каждое наказание воспринимала как должное, стиснув зубы. Считала это своим испытанием. По утрам, за несколько часов до подъема, зарывалась лицом в колючее одеяло, пытаясь тем самым отогнать гнетущие мысли. Но пустота росла, заполняя всё внутри, подобно ядовитому газу. Она вытесняла разум и любые попытки объяснить себе, что всё оставалось на своих местах, всё было так, как и должно было быть. Алина не обещала мне быть со мной и в горе, и в радости. Я сама отказалась от нас, прикованная к кровати болезнью. Алина изначально не обязана была со мною нянчиться.       Так как я росла беспризорной, в школу меня определили самую обычную. Там я не стремилась выказывать рвения к собственному росту как личности в подобном режиме. Наоборот, проявлялись не самые приятные бунтарские черты моего характера. Я могла срывать уроки и распространять «антиправительственные» лозунги, не понимая их истинного значения. Мне было весело привлекать лишнее внимание и получать выговоры. Перед мальчишками я выделывалась как могла, показывая тем самым им, что я ничем от них не отличаюсь и ещё ого-го как могу задрать планку хулиганства. Заинтересовать меня смогло только черчение, введёное в седьмом классе. За уроками я отключала всё своё бунтарское нутро и старательно выполняла задания учителей, выводя чёткие линии на миллиметровке. Постепенно задания становились сложнее, чертежи — больше. Тогда я не видела ничего интересного в чём-либо другом.       После восьмого класса меня переопределили в школу с техническим уклоном. Видимо, посчитали, что из меня получится воспитать полезную обществу единицу. С черчением появились основы механики и физики, благодаря которым я полностью забывалась и, на удивление, приобретала всё более полезные навыки. Однако с учёта меня не снимали, пусть и идиотские выходки сокращались, а вскоре и вовсе сошли на нет. Я грызла гранит наук (вернее, дешевый бетон учебников ЗКБ-7) с диким упорством, впервые осознав, что смогу сбежать из этого места. Мои старые, идиотские выходки, — мелкие кражи, стычки, саботаж, — сошли на нет. Я стала примерной, не из внезапно появившейся лояльности, а из отчаянного эгоизма. Школу я закончила с отличием. Мой аттестат был одним из лучших в районе. Я почти чувствовала вкус свободы, держа его в руках — хлипкий листок бумаги, который должен был стать моим пропуском в нормальную жизнь.

Должен был.

      Но у Власти на меня были совсем другие планы. Через несколько дней меня вызвали для оглашения приговора по делу пятилетней давности. Тогда я получила судимость за постоянные глупые выходки. Мне казалось, сама судьба смеялась мне в лицо. Меня обязали посещать «Общественно-полезные работы». Звучало почти благородно. На деле? Посадили в тюрьму. После выпуска меня не отправили в столицу, как подобало поступить с блестящей выпускницей. Меня обязали шестилетним каторжным сроком. На «специализированном объекте». Какая ирония! Объектом оказался всё тот же ЗКБ-7, а именно его самые изматывающие участки на опасном производстве, куда ссылали за клевету, мелкие кражи, стычки с полицей. И просто за то, что не нравился Режиму. Мне милостиво объяснили: это — альтернатива. Вместо тюрьмы, вместо каторги в настоящем лагере за мои давние, «идиотские» школьные выходки (за которые, как я прекрасно знала, других либо вешали, либо ставили к стенке), мне даровали шанс. Шанс «исправиться» и «отработать долг перед Обществом». Всего-то. Всего-то длиною в шесть лучших лет моей жизни. Шесть лет рабства под видом «исправления». Был ещё вариант пройти срочную военную службу, но все прекрасно знали, что слово срочная быстро заменялась на «бессрочная», что значило либо скорую смерть на какой-нибудь специальной военной операции, либо реальный срок за «дезертирство». Умирать я совсем не хотела.       Я думала, что смогу получить квалификацию и запросить перевод в столицу. В ЗКБ-7 было такое устройство, как и во многих подобных объектах (не зря же к ЗКБ была приставлена цифра, не так ли), что у людей было несколько путей: работа на опасных производствах, военная служба или, уж в самых редких случаях, свободный переезд. В последнем нужно было обладать чуть ли не безупречной репутацией с раннего детства. Примерно так я и оказалась в подобном месте с подобными условиями.       Шесть лет. Шесть долгих лет исправительных работ. Когда-то эта цифра казалась огромной горой. Но потом появилась она. И гора вдруг обрела тропинки, а на горизонте появился призрачный, но такой желанный выход. Теперь, после её побега, эти шесть лет превратились в бесконечную, выжженную солончаковую пустыню. Без оазисов. Без надежды. Только пыль отчаяния на губах и палящее солнце бессмысленности.       Официально это всё ещё называлось «общественно-полезными работами». Декларация лгала, как надзиратели о размере пайка. Ничего полезного для меня в этом не было. Да и было ли что для общества? Мы копали могилы самим себе в виде руды или чистили солнечные батареи, чтобы система могла эффективнее давить таких же. В архиве работать, казалось бы, было легче, чем на руднике. Но на самом деле это была пытка монотонностью. Пыль времён, оседавшая на магнитных лентах, забивала не только считывающие головки, но и мои мысли. Каждая катушка напоминала бесконечный штрек в никуда. Здесь, в тишине, под мерный гул вентиляторов, призраки воспоминаний были громче всего. Её смех. Её шёпот. Её пальцы, аккуратно счищающие пыль с ленты рядом. Теперь рядом — пустота. И эта пустота звенела.       Ну… поверхность… Поверхность и кислотный дождь — самая что ни на есть откровенная казнь. Жёлтая, едкая жижа, разъедающая робу, кожу, легкие. Каждый вдох отдавался огнём, а каждая капля, случайно попавшая на кожу — жгучей болью. Защитные костюмы были дырявыми, респираторы забитыми. Мы были расходным материалом. И здесь, под шипящим небом в клубах ядовитого пара, я чаще всего видела её. Мерещилась её фигура в соседнем ряду батарей, сгорбленная под тем же кислотным ливнем. Я кричала её имя сквозь респиратор, но ветер уносил звук, а надзиратель бил дубинкой по спине: «Не отвлекайся, 047! Норма не выполнится сама!»       Желание? Мотивация? Они испарились. Раньше я выкладывалась на 150% ради нормы, ради лишнего пайка, ради жалкого шанса скостить срок за «выдающиеся успехи». Я верила, что цифры в ведомости — это мои ступеньки из ада. Теперь я смотрела на эти цифры с ледяным безразличием. Что мне даст лишняя банка тушенки? Ещё один день в этом аду? Зачем? Чтобы ждать следующего дня? Чтобы видеть её пустую койку? Чтобы слышать о том, что она по-прежнему особо опасная? Тело начало сдаваться вслед за душой. Сон бежал от меня. Когда я заставляла себя закрыть глаза, наступали кошмары. Алина в мусорном контейнере. Алина на виселице на площади ЗКБ-7, а надзиратель указывает на меня: «Сообщница!». Алина, зовущая с берега океана, а мои ноги вросли в каменный пол жилблока. Я просыпалась в холодном поту и больше не могла уснуть. Лежала и смотрела в серый потолок, слушая храп соседей и вечный гул систем жизнеобеспечения.       Пайки я больше не трогала: не было желания. Еда лежала нетронутой. Даже запах тушенки вызывал тошноту. Горло сжималось. Желудок, привыкший к голоду, теперь отвергал пищу с каким-то садистским упорством. Я ела ровно столько, чтобы не упасть в обморок на смене. Худоба, и так моя вечная спутница, стала пугающей. Кости проступали резче, кожа натянулась. Надзиратели тыкали пальцами: «Дохлятина! Еще меньше жри — меньше весишь, легче норму делать!». Силы тоже уходили. Чего таить, руки дрожали, когда я держала кирку или щётку для лент. В глазах часто плыло, а чёрные точки танцевали передо мной даже в относительно безопасном архиве. На поверхности под кислотным дождем, я пару раз едва не теряла сознание, держась за раскаленный каркас солнечной панели. Надзиратели орали, грозили карцером за саботаж, но я пропускала все их слова мимо ушей.       Примерно через неделю я стала видеть тени. Они были повсюду. В углу штрека мог внезапно мелькнуть её профиль. За стеллажом в архиве я могла увидеть силуэт в тонкой ночнушке. В жилблоке, когда свет гас, я чувствовала её дыхание. Я тут же оборачивалась, но никого не видела. К сожалению, ощущение её присутствия оставалось. Липкое и навязчивое. Очень скоро я услышала голоса. Сначала это был шепот. «Лили… почему не ешь?», «Лили, тебе нужно поспать…». А очень скоро голос радиоведущей вдруг начал комментировать мои действия, я точно слышала, как она говорила: «Элемент 047 демонстрирует признаки девиантного поведения. Низкая продуктивность. Отказ от питания. Рекомендовано наблюдение НКВД ЗКБ-7.» Я тут же затыкала уши, тогда голоса звучали внутри. Меня настигла уверенность, что все всё знают. Надзиратель, тот самый, что тащил меня, когда я потеряла сознание, смотрел на меня с особым прищуром. Он точно знал о плане. Он знал, что я помогала. Он следил, чтобы нанести удар исподтишка. Начальник участка, ставящий Алину в пример всем, сециально её выдвигал! Чтобы сломать! Чтобы отнять у меня! В какой-то момент даже смотрительница архива, мирно посапывающая за терминалом, казалась засланным агентом, фиксирующим мои каждые неверные движения.       Все мысли сводились к ней. Но, к сожалению, совсем не к светлым воспоминаниям, а к мучительным вопросам и обвинениям. Куда она пропала? Поймали ли её на границе? Подвергли ли пыткам? Расстреляли? И самое страшное в этом было то, что я начала винить себя. Я не выпила антибиотики… Я была слабой… Я её подвела… Я заставила её бежать одной… Я оставила её… Чувство вины разъедало изнутри сильнее кислоты.       В таких мучениях я прожила ещё один месяц. Ровно до того дня, пока я не напала на надзирателя. Нападение не было спонтанной вспышкой ярости, я знала это. Скорее всего, нападение стало закономерным итогом долгого, мучительного спуска в ад психоза, который я не замечала. Это стало криком загнанного в угол, измученного, потерявшего связь с реальностью существа, у которого отняли последний лучик света в кромешной тьме. Это был акт настоящего самоуничтожения. И сорвалась я ровно в тот момент, когда его рука толкнула меня, а в голове пронеслось: «Он знает! Он виноват! Он отнял её». Я больше не могла терпеть. В тот момент перед глазами то и дело мелькали картинки прошлого: лейтенантка в военной части, осуждающая меня за проникновение на территорию военного объекта; библиотека, где меня оставили на холодных ступенях и где я росла; множество лиц, приложивших руку к моему воспитанию; механика и школа, в которой я время от времени мастерила что-то; наконец, Алина Сео, отчаянно пытающаяся меня накормить в первое время нашего знакомства, — всё слилось в одно неразборчивое пятно, когда я замахнулась киркой, чья острая часть была направлена строго на височную долю мужчины.       Не видя ничего от ослепившей меня ярости, я не почувствовала облегчение ни когда горячая кровь брызнула мне на лицо, ни когда тело мужчины беззвучно упало на пол, а штрек не заполнил звук ломающегося черепа, ни когда меня схватили под локти два других надзирателя, принявшись не жалея сил бить меня по рёбрам. Я не видела перед собой ничего, что могло бы заставить вернуться в реальность и взглянуть на результат сдерживаемых эмоций годами: на размозженный череп, из которого с кусочками разбитой кости вытекали розовато-красные мозги. В чувства меня привёл только мощный разряд тока в области шеи. Пелена перед глазами спала, и я наконец увидела тёмное сырое помещение с первёрнутой вагонеткой, трёх надзирателей, двое из которых держали меня подмышки, а последний стоял передо мной, запыхавшийся и бледный. Всех остальных рабочих уже успели согнать в свои жилблоки, на «Гамме» мы остались одни. — Сука! Тварь! — сиплый крик надзирателя передо мной вернул к остаткам реальности. Его лицо, бледное от ярости и, возможно, отвращения, было искажено до безобразия. Он держал электрошокер, контакты которого ещё дымились. Двое других, те, что держали меня подмышки, впились пальцами в плоть так, что я невольно вздрогнула. Ребра ныли от недавних ударов, каждый вдох давался с хрустом и болью. Кровь с лица — кровь убитого мною надзирателя — застывала липкой маской на коже. Я чувствовала её тёплую тяжесть. — Держи её крепче! — рявкнул тот, что со шокером, — Смотри, что учудила! Сволочь конченная! — Рабочих всех загнали? — спросил один из держащих. — Да, — отрывисто бросил с шокером. — Чисто. Только мы и… это, — он кивнул на труп, а потом на меня. Его взгляд скользнул по размозженной голове и он резко отвел глаза, сглотнув. — Надо вызывать… коменданта. И санитаров. С этим мясом.       Слово «мясо», брошенное так цинично, ничего во мне не вызвало. Они говорили обо мне? О нём? Неважно. Всё по сути своей было мясом. Я была мясом. Он был мясом. Мы все здесь были мясом. Просто кого-то уже перемололи. — А её? — спросил левый, сильнее вдавливая пальцы мне в бицепс. Боль пронзила руку, но я лишь зажмурилась на секунду. Главный посмотрел на меня. Его глаза, всё ещё полные ненависти, вдруг стали холодными. Он вытер шокер о брючину. — Её? — он усмехнулся. — Её путь известен. Скорее всего, её в ПУР… Но сначала на допрос, — он сделал долгую паузу, явно наслаждаясь моментом, глядя мне прямо в глаза, пытаясь пробить ледяную скорлупу пустоты. — Вероятнее всего, на Утилизацию. Сегодня.       Должно быть, они и их слова должны были испугать меня, вызвать во мне истерику, заставить кричать и молить о плщаде. Но во мне не было ничего. ПУР? Утилизация? О, нет, это был просто другой уровень ада. Или выход из него? Мысль об этом, туманная и далекая, не вызвала ни страха, ни надежды. Только усталое безразличие. Алина… Её лицо, когда она пыталась накормить меня в ту первую встречу, промелькнуло перед глазами и тут же растворилось в кровавом тумане штрека. Её отняли. Всё отняли. Даже саму себя я уже отняла.       Двое надзирателей переглянулись. Третий достал рацию, вызывая коменданта. Его голос, докладывающий о «ЧП на Гамме, убийстве надзирателя заключенной Ито», звучал приглушённо, будто из другого мира. Держащие меня мертвой хваткой, напряглись ещё сильнее, ожидая, что я рванусь, попытаюсь вырваться в последнем порыве. Но я не двигалась. Я стояла, ощущая липкую кровь на щеке, боль в ребрах и глухую ноющую ломоту в мышцах от удара током. Я смотрела сквозь них, сквозь стены штрека, в темноту, где ждал конвейер смерти под названием Утилизация. Последний акт в моем падении. Закономерный финал. И странно, но в этой пустоте, среди запаха крови и угольной пыли, я нашла каплю горького, безнадежного облегчения.       Я знала, что впереди меня ждёт допрос. Я знала, с кем и где мне придётся говорить. Как и знала, что церемониться со мной не собирались. Меня не вели, меня волокли. После «Гаммы» сознание плавало где-то между жгучей болью в ребрах, — одно точно было сломано, каждый шаг отдавался острой болью в лёгком, — тупым гудением от электрошока и ледяной пустотой, растекающейся в груди. На подходе к служебной, особо охраняемой части блока, шахтёрских крыс сменили другие надзиратели, более крупные и молчаливие, их хватка под мышками не пыталась сломать кости, они просто не оставляли мне шанса пошевелиться. Мои ноги болтались, шаркая подошвами по стерильному, холодному бетону переходов. Глаза застилала пленка от крови и пота.       Впервые я почувствовала не сырость угля и затхлого помещения, а терпкий запах антисептика и окисленного металла. В воздухе стоял гул от скрытой вентиляции и системы жизнеобеспечения, свет лился жёлтым потоком из длинных люминесцентных трубок, отражаясь в полированных до зеркального блеска полах. Стальные двери с глазками, решетки на окнах, ведущие в темноту, датчики и камеры на каждом углу. Мы подошли к комнате. К Белой комнате. Название возникло само собой, когда дверь отъехала в сторону с тихим шипением, и я увидела то, что скрывалось внутри. Чистота здесь была почти хирургической: белые стены, белый потолок, белый стол, закрепленный болтами к полу, и два белых пластиковых стула. Один — по мою сторону стола, с ремнями на подлокотниках и ножках. Единственным отличимым цветом был красный — кнопка вызова на стене и холодные серые глаза человека, уже сидевшего за столом.       Казалось, его лицо было выточено из того же серого камня, что и стены ЗКБ-7. Мужчина средних лет с коротко стриженными седыми волосами сидел неподвижно, его безупречная, но лишенная знаков отличия форма защитного цвета, говорила мне о том, что он если не из высшего руководства, то явно связан с ним. На груди у него был лаконичный значок: «ЗКБ-7. Сектор Аналитики». На столе перед ним лежал тонкий планшет и стопка бумаг. Он не смотрел на меня, когда меня втолкнули внутрь, а изучал что-то на бумаге. Надзиратели молча пристегнули мои запястья к подлокотникам стула, а лодыжки к ножкам. Ремни впились в уже израненную кожу. Дверь за ними закрылась с мягким чмоканьем, оставив меня наедине с этим мужчиной.       Он явно никуда не спешил. Медленно закончил читать и только потом поднял глаза. Взгляд его не был не злым, даже не был ненавидящим, как у надзирателей в шахте. Он был… пустым. Мужчина рассматривал меня: мою рваную, запачканную кровью и шахтёрской пылью робу, слипшиеся от той же крови волосы, синяк под глазом, губу, распухшую от удара. Он видел разбитое тело, но искал что-то за ним. — Лилит Ито, — его голос был ровным, тихим, слвсем без эмоций. — Объект ЗКБ-7, сектор «Гамма». Инцидент 17:34, — он коснулся планшета. — Убийство надзирателя с применением подручного инструмента. Преднамеренное. В присутствии свидетелей.       Он сделал паузу, ожидая… чего? Оправданий? Истерики? Раскаяния? Во мне всё ещё была та же пустота, лишь немного разбавляемая физической болью. Я смотрела сквозь него, на безупречно белую стену за его спиной. Мыслей не было. Только ощущение ремней, давящих на кости. — Твой путь к этому, — он продолжил, перекладывая бумаги, — интересен. Военная часть, множественные нелегальные проникновения. Государственная библиотека №5, где ты выросла, судя по записям. Механико-техническая школа при заводе №14. Оттуда — направление в ЗКБ-7 за систематические акты неповиновения и агрессии, даже несмотря на твои блестящие, не побоюсь признать, успехи в последние годы обучения, — он поднял глаза, впервые в них мелькнул намёк на что-то, похожее на любопытство. — И везде… проблемы. Конфликты. Агрессия. Почему?       Я не отвечала. Слова казались бессмысленными песчинками в этом стерильном аду. Что я могла сказать? Что они меня ломали, а не воспитывали? Что было проще плюнуть патрульным в лицо, чем покорно встать и отдать честь? Он бы не понял. — Тебя должны были утилизировать немедленно, — его голос стал чуть жёстче, но не громче. — Но твой случай привлёк моё внимание и я отдал приказ, чтобы этого не делали. Всё твоё время пребывания здесь ты не проявляла никаких признаков явной агрессии, следовала установленным предписаниям, выполняла норму. Несколько раз даже была отмечена ведущим рабочим месяца. Убийство надзирателя — вопиющее нарушение, никто не спорит. Но тот способ, который ты выбрала, ярость, предшествующие события… и твои прежние места пребывания. Особенно в архиве… — он отложил планшет, сложил руки на столе. — Здесь мы не будем заниматься твоим наказанием. Если ты расскажешь мне, что произошло и что подтолкнуло тебя на убийство… Мы проанализируем, найдём корни и источники угрозы, чтобы предотвратить подобное в будущем. Ты — уникальный образец девиантного развития в рамках государственных институтов. Меня очень интересует твой разум, Лилит Ито. Что сломалось? Или… что так и не было построено правильно? Твои показатели ухудшились после перенесённого заболевания… Возможно, тому виной грипп? Как думаешь?       Его слова стекали по мне, как вода по стеклу. «Уникальный образец». Лабораторная крыса. Корни? Они были выжжены давно. Осознание абсурда заслоняло собой всё остальное. Он хотел понять? Теперь? Только теперь? Понять что? Что система, построенная на умышленном забое собственных граждан, сомнительная идея? — Мы знаем о твоих связях, — он продолжил, не ожидая ответа. — Ограниченных, но… значимых для тебя. Алина Сео, — он произнёс её имя без эмоций, однако при произношении этого имени что-то дрогнуло уже во мне. Не боль и не тоска. Я не отвела взгляда от стены, но пальцы под ремнями непроизвольно сжались. — Она была отмечена как стабилизирующий фактор для тебя. На короткий период, — мужчина следил за малейшей реакцией. Его взгляд был теперь прикован к моему лицу. — Что случилось с Алиной Сео, Лилит?       Давление в точке напряжения росло. Образы смешивались друг с другом, тёплая булочка, спрятанная в складках одежды, овсяное печенье, что она так отчаянно совала мне, суп на прикроватной тумбочке, тёплая миска с тушёнкой в моих холодных руках, разделённая на двоих. Её глупое, навязчивое упорство. Единственный лучик. Погасший. — Где она сейчас? — спросил мужчина, его голос оставался ровным. — Что произошло, что стало триггером для твоего окончательного срыва? Что именно отняли у тебя?

«ОНА.»

      Слово вырвалось само по себе. Оно       просто сорвалось с губ хриплым, чужим звуком, подобно скрежету камня по металлу. Одно единственное слово, заряженное всей сконцентрированной яростью, болью и безысходностью, которые копились годами и выплеснулись в тот роковой удар кикой. — Она…       Я не кричала, не рвалась с ремней, просто произнесла это слово, глядя сквозь него, сквозь стены ЗКБ-7, в какую-то точку прошлого, где ещё теплился свет, где ещё была хоть какая-то надежда. В одном только слове слилось всё: обвинение, отчаяние, потеря, и признание — да, именно её отняли, именно её забрали. Именно это стало последней каплей, сломавшей хрупкую плотину сдерживания. Мужчина не дрогнул, однако его глаза сузились на долю секунды. Он увидел реакцию. Следом он медленно кивнул, как будто получил ожидаемое подтверждение, и сделал пометку на планшете. — «Она», — повторил он без интонации, фиксируя. — Алина Сео. Признано ключевым фактором дестабилизации, — он поднял взгляд, и в его серых глазах теперь читалось холодное удовлетворение охотника, нашедшего след. — Спасибо за сотрудничество, Лилит Ито. Это проясняет картину. Допрос окончен. Я назначаю тебе перевод в ПУР-12 для реабилитации. Конвой отбудет в полдень. До того времени у тебя есть возможность взять все необходимые вещи с собой.       Он нажал кнопку, дверь открылась и вошли сопровождающие меня надзиратели. Они отстегнули ремни и подняли меня. Пустота вернулась, но теперь в ней зияла трещина, пробитая одним словом. Они нашли слабое место. И я поняла, что утилизация была бы милосердием по сравнению с тем, что ждало меня дальше. Путь в ад сделал новый, ещё более страшный виток.       Путь в мой жилблок был молчаливой процессией. Меня не волокли, но вели с такой жестокой эффективностью, что каждый толчок под локоть отзывался жгучей болью в рёбрах. Стерильные коридоры сменились знакомой сыростью и грохотом вентиляции шахтного комплекса. Запах антисептика уступил место вездесущей угольной пыли и машинному маслу. Дверь жилблока 047 открылась и меня грубо втолкнули внутрь. Моя комната… ну, как комната, наша клетка. Три шага в длину, два в ширину. Голая кровать, металлический столик, прикрученный к стене, выбитое окошко под потолком, затянутое решеткой и вековой грязью, сквозь которое не проникал ни один луч света: весь мой мир уже столько долгих лет. Что ждало меня дальше?       Я стояла посреди этой конуры, не двигаясь. Пустота, наступившая после взрыва ярости на «Гамме», снова накрыла с головой, но теперь она была иной. В ушах ещё звенел ровный, бесстрастный голос человека, проводивщего допрос, его слова об уникальности моего случая, слова, сказанные без тени сочувствия. И что он сделал? Решил направить меня в ПУР-12. Там не «исправляли». Я видела, что делали с теми, кого уводили в сектор коррекции. Возвращались немногие. А те, что возвращались… они были пустыми оболочками. Стеклянный взгляд, трясущиеся руки, полное отсутствие воли, они боялись теней, собственного отражения, громких звуков. Их «исправили». Что именно ждало меня там? Электрошок, пока сознание не разорвётся? Наркотические коктейли, растворяющие волю и память? Изоляция в полной темноте и тишине, где время теряет смысл, а собственное сердцебиение сводит с ума? Мысль о том, что они могут копаться в моей голове, вытаскивая на свет самые сокровенные, самые хрупкие воспоминания — об Алине — и разрушать их… Эта мысль была страшнее любой физической боли.       Медленно я опустилась на табурет у стола. Глаза бесцельно скользили по серому бетону стен. Пальцы сами нашли потайной шов в подкладке робы, у самого подола. Там, под грубой тканью, был спрятан крошечный, истертый по краям уголок картона. Я извлекла его. Единственная фотография, сделанная украдкой кем-то из рабочих на старенький контрабандный комуникатор. На снимке был «Гамма». Фонарь на каске выхватывал из полумрака штрека два лица. Алина Сео. Её каштановые, чуть растрёпанные волосы выбивались из-под каски, глаза её яркие, наполненные смехом, а на губах та самая настойчивая тёплая улыбка, с которой она совала мне еду, несмотря на отчаянные попытки отгородиться. А рядом — я. Лилит Ито. Я тоже улыбалась. Неловко, смущенно, уголки губ были едва приподняты, но это была несомненно улыбка. В глазах всепоглощающее спокойствие. Миг, выхваченный из тьмы, когда я была уверена в том, что у меня, у нас, был завтрашний день, что мы справимся и переживём всё вместе.       Я смотрела на снимок, на её улыбку, на свой собственный, почти забытый намёк на счастье ещё немного, но ничего не чувствовала. Ни тепла, ни тоски. Только острое осознание: это всё, что у меня осталось. От неё. От той Лилит, что могла улыбаться. После её побега… после того, как её отняли… это был единственный осколок прошлого, который удалось спасти.       Гул вентиляции внезапно показался зловещим. Шаги за дверью? Или просто кровь застучала в висках? Я резко спрятала фотографию обратно в потайной шов, прижав ладонь к грубой ткани. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось каменным. Пустые глаза снова уставились в стену.       «Помочь исправиться». Что они уничтожат первым? Воспоминания о её навязчивой заботе? О том, как она отчаянно пыталась пробиться ко мне? Или… саму фотографию? Сотрут ли они Алину из моей памяти, как стирают данные с поврежденного носителя?       Я сидела на табурете, скованная дурным предчувствием. Ждала полудня. Ждала конвоя. Первый раз без следования расписанию, первый раз без чуткого надзора над собой. Я ждала отправления в самое пекло, где «исправление» означало окончательное убийство всего, что когда-то отзывалось при упоминании её имени. Всё внутри сжималась, превращаясь в тяжёлый, неподвижный камень страха. Самого большого страха — страха потерять последние крохи себя.       Полдень наступил слишком быстро. Ко мне подошли два новых надзирателя, они не сказали ни слова, даже не посмотрели на меня. Наручники никто из них не достал: просто схватили, один за левую руку, резко заломив её за спину, второй за правую, проделав то же самое с грубой силой, от которой что-то хрустнуло в плечах. Боль от сломанных рёбер резко вспыхнула внутри, вырвав из горла хриплый стон, но я не сопротивлялась. Они могли сломать кости, разорвать связки: мне было уже всё равно. Пусть делают что хотят.       Меня грубо потащили по коридору, я то и дело билась коленями о выступы бетонного пола и получала толчки в спину, как напоминание, что я собиралась отправиться явно не на курорт; всё слилось в один поток безличного насилия. Вскоре меня вывели на поверхность в серый, затянутый вечным смогом от работающих без конца шахт и фабрик день комплекса ЗКБ-7. Мне пришлось зажмуриться после привычного света катакомб. Ну хоть работая на поверхности я могла видеть какой-никакой естественный свет, правда, всегда сталкивалась с этой резкой болью в глазах в первые минуты пребывания снаружи. Подъехал грязный бронированный фургон с решётками на окнах, двигатель его низко урчал, напоминания хищное животное, следом распахнулась дверь кузова. — Залезай, отброс! — рявкнул один, а за его словами сильный толчок в спину отправил меня вперёд лицом. Я влетела внутрь кузова, ударившись коленом о металлический пол и, кажется, разбив нос: я не могла разобрать этого из-за полумрака, но чувствовала, как по губам стекает тёплая кровь. Дверь захлопнулась с грохотом, и фургон дёрнулся и рванул с места. В кузове было ещё двое заключенных: съежившиеся, испуганные тени в углу. Они не смотрели в мою сторону. Я прижалась спиной к холодной стенке, закрыв глаза, вслушиваясь в гул двигателя, ощущая вибрацию и боль: фон для всепоглощающей пустоты. Что ж. Мой путь на «реабилитацию» начинался здесь.       Поездка была короткой и очень нервной, фургон подпрыгивал на кочках и ямах, а потом резко затормозил. Дверь вновь распахнулась, впуская резкий свет и новые крики надзирателей. На мне опять сомкнулись чужие руки, меня снова тащили по бетону, я не открывала глаз, боясь увидеть хоть что-то. Знакомый запах антисептика, смешанный с чем-то резко-химическим и сладковато-гнилостным, ударил в ноздри. В этот раз меня не вели по коридорам, лишь бросили на холодные металлические носилки с ремнями. За этим щёлкнули крепления на запястьях, лодыжках, груди. Подвижность исчезла полностью. Я с трудом разлепила глаза и увидела потолок с тусклыми люминесцентными лампами. Вскоре он поплыл над головой, раздался скрип колес. Я услышала, как с шипением открылись двери гидравлики. И тут настала тишина. Только краем глаза я увидела — «палата №9»       Меня приставили к стене, и дверь закрылась. Теперь тишина стала абсолютной, если не считать навязчивого едва слышного гудения где-то в стенах. Свет был ярким, даже белым. А вокруг меня были белые кафельные стены, блестящий линолеум пола, стальные блестящие кронштейны с инструментами на стене, похожими на стоматологические, но крупнее. Посередине стояло кресло. Массивное, литое кресло с кожаными ремнями на подлокотниках, подголовнике, ножных упорах.       Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем надзиратели молча отстегнули ремни с носилок и переложили меня в кресло. В кресле они затянули уже другие ремни с такой силой, что кожа впилась в края, перекрывая кровоток. Запястья, предплечья, лодыжки, бедра, грудь, лоб — всё было жестко зафиксировано, стальная обойма с электродами сомкнулась на голове, холодные присоски прилипли к вискам. Я могла только дышать и смотреть в ослепительно белый потолок, после чего дверь открылась и вошли двое в белых халатах, к сожалению, не врачей. Как бы мне хотелось, чтобы на их месте оказались врачи. Лица были скрыты хирургическими масками и прозрачными щитками. Один подошёл к панели с тумблерами и экранами у стены, второй встал рядом с креслом, в руках у него было нечто, напоминающее гибрид шприца и дрели с тонким длинным сверлом. — Объект Ито, Лилит. Диагноз: Декомпенсированная агрессивная девиация. Резистентность к стандартной коррекции, — безжизненно прозвучал голос из-под маски того, что у панели. — Назначена реабилитация. Этап первый: соматическая апривация. Цель: снижение нейрорезистентности через пиковый болевой стресс.

Он щёлкнул тумблером.

      Боль.       Она пришла не сразу. Перед этим я ощутила жужжание, довольно низкое, идущее из глубины кресла, впивающееся в кости таза, позвоночник и потом только череп. Постепенно вибрация нарастала, превращаясь в глухое, рвущее внутренности бульканье. Кости начали ныть, потом гореть, как будто изнутри их поливали кислотой. Я зажмурилась, стиснув зубы. Не могла позволить им роскоши видеть свои мучения. Потом я ощутила сверло. Оно коснулось чуть выше левой брови, за этим последовало небольшое давление. И потом проникновение. Хруст пробиваемой кости был оглушительно громким внутри черепа. Боль была острая, яркая; она пронзила мозг, вырвав дикий вопль, застрявший в горле. Сверло вошло глубже, жужжа, вибрируя, разрывая ткани, и кровь тёплой струйкой потекла по виску. — Нейротрансмиттерный дисбаланс подтвержден, — констатировал голос у панели. — Вводим ингибитор BDNF и антагонист дофаминовых рецепторов. Усиливаем соматический сигнал.       Из «дрели» что-то жгучe-холодное впрыснулось прямо в мозг. Одновременно вибрация кресла усилилась в разы. Каждая кость, каждый сустав, каждая мышца взвыли от невыносимой ломоты, как будто тело пытались размолоть в порошок изнутри. Боль от сверла в черепе слилась с этой всеобъемлющей агонией в один сплошной шум страдания. Тело дёргалось, мышцы сводило судорогами, я задыхалась, в глазах плясали кровавые пятна, но не могла пошевелиться достаточно для того, чтобы как-то облегчить эту боль. — Физиологический отклик в пределах прогноза, — равнодушно отметил второй человек в белом. Он взял со стола длинный, тонкий зонд с шариком на конце. — Переходим к модуляции лимбической системы. Стимуляция центров страха.

Нет. Пробилось сквозь боль. Нет, только не её.

      Шарик зонда коснулся обнаженного участка мозга там, где сверло проделало отверстие. И в него ударил ток. Я испытала чистый, нефильтрованный ужас. Древний, животный и парализующий. В глазах взорвалась карусель кошмаров: Алина, лежащая в луже крови с размозженной головой, как тот надзиратель, но это была её кровь на моих руках; Алина, смотрящая на меня глазами полными ненависти и отвращения; Алина, превращающаяся в гниющий труп прямо у меня на глазах. Запах её разложения заполнил нос, смешавшись с запахом собственной крови и химикатов. Голос в голове, её голос, но искаженный до неузнаваемости, шептал проклятия, обвинял, кричал, что это я её убила, я во всём виновата. — Нет! — хрип вырвался из пересохшего горла. — Не тро… Не тронь её! — Эмоциональный отклик на стимул «Сео» — экстремальный. Регистрируем активацию миндалевидного тела и гиппокампа, — голос у панели был спокоен, как будто он комментировал погоду. — Продолжаем стимуляцию. Увеличиваем амплитуду. Сопутствующий соматический стресс — на максимум.       Ужас достиг апогея. Одновременно вибрация кресла стала такой силы, что казалось, кости вот-вот раскрошатся. Боль от сверла в черепе превратилась в ослепительную вспышку, сжигающую сознание. Зонд копался в тканях мозга, посылая волны отвращения, паники, невыносимой вины, привязанные к образу Алины. Они хотели превратить её, единственное светлое пятно, в источник самого жуткого кошмара. Я кричала. Долго, пока хватало воздуха в лёгких. Кричала не от физической боли, а от этого насилия над самой сокровенной, последней нерушимой вещью внутри. Кричала, пока горло не разорвалось. Потом из меня выходили только хрипы и судорожные всхлипы. Тело билось в конвульсиях, стирая кожу о ремни. — Показатели на пороге толерантности, — произнёс голос у панели. — Прекращаем стимуляцию. Вводим седативный коктейль №19. Первый этап завершён. Подготовка к этапу два: когнитивное разобщение. Начнем с химической лабильности памяти.       Через зонд в мозг хлынула ледяная волна. Физическая боль и кошмарный ужас стали резко затухать, как будто их залили жидким азотом. Но на смену пришла жуткая, химическая пустота, мысли расползались, точно дождевые черви. Образы Алины — и теплые, и только что навязанные кошмарные — стали мутными. Я пыталась вспомнить её лицо на фотографии, её улыбку… но картинка расплывалась, теряла цвета и эмоции. Оставалось только смутное чувство потери и всепроникающий холод. Я стояла на краю бездонной пропасти, куда падало мое сознание.       Человек у кресла вынул зонд. Кровь из ранки замедлила течение, он посмотрел на меня своими пустыми рыбьими глазами сквозь щиток. — Отдыхайте, объект Ито, — сказал он без интонации. — Следующая фаза начнется после стабилизации.       Они выключили яркий свет, оставив меня в полумраке, пристегнутую к креслу пыток, с дырой в черепе, и с сознанием, залитым химическим туманом, в котором тонуло последнее сокровище — память о тёплой руке и упрямой улыбке. «Помочь исправиться». Теперь я понимала, что это значило. Уничтожить Лилит Ито как самостоятельную единицу. И процесс уже шел полным ходом.