Возвращение
22 сентября 2025 г., 21:51
Меня встретила пустая комната общежития. После короткого разговора с Арианой в больнице я чувствовала себя отвратительно. С Ханной встретиться не получилось, она отправила мне короткое сообщение, в котором говорила, что Старик не отпускает её с пары на столь важное дело. После того, как Ариана ушла, я ещё несколько минут стояла на месте, пялясь на коробку в руках. Я хотела её выбросить. Но не могла заставить себя сделать и шага в сторону мусорного ведра. Пришлось сунуть эти «Лазурные сны» в рюкзак и закидать сверху одеждой. Путь до общежития я помнила очень смутно. Мне всё ещё было больно свободно дышать и быстро ходить: сломанные рёбра давали о себе знать острой пульсацией.
Тишина в комнате была неприятной и давящей, и от этого ещё более невыносимой. После больничной суеты, шипения аппаратуры и приглушённых голосов за дверью палаты, к которым я успела привыкнуть за достаточно короткое время нахождения там, эта тишина давила на барабанные перепонки. Я поставила рюкзак на пол возле кровати, стараясь не задеть загипсованную руку. Ребро отозвалось тупой болью. «Не перенапрягаться». Слова врача при выписке отозвались в голове идиотским и совершенно несбыточным советом. Как не перенапрягаться, когда само существование было сплошным напряжением? И самое неприятное, что оставила после себя больничная палата — белый цвет. Он был повсюду. Стены, потолок, халаты, простыни… Белый, выбеленный, бездушный. Он резал глаза, вызывая глухое, необъяснимое раздражение, которое сидело глубоко внутри. Я ненавидела его. Ненавидела всей душой, всеми фибрами своего существа, хотя логического объяснения этому найти никак не могла. Просто вид белоснежной стены заставлял мышцы спины непроизвольно сжиматься, а к горлу подкатывал комок беспричинного страха. Именно беспричинного. Объяснить себе эту ненависть я не могла совершенно.
Я медленно, стараясь дышать неглубоко, стала раскладывать вещи. Альма и Ханна постарались на славу: помимо тех конспектов, что они успели принести мне в больницу, на столе лежала ещё одна стопка. Их почерк стал для меня уже почти родныи, и он, казалось, был единственным островком нормальности Я провела пальцами по шероховатой бумаге, но не стала их открывать. Мысли путались, не желая фокусироваться на формулах и тексте. Я постаралась перевести внимание на короткое время и опустилась на жесткий матрас, глаза сами уперлись в идеально белый потолок. И снова я ощутила тот же спазм где-то внутри. Почему? Откуда эта животная, почти паническая неприязнь?
Память услужливо подсказывала: школа, потом грант, университет, общежитие… Никаких травмирующих инцидентов в больницах не было. Ничего, что могло бы вызвать у меня такую реакцию. Только смутное общее ощущение, что белый цвет — это цвет потери. Цвет, в котором стирается всё индивидуальное, совсем как и нужно Партии. Я посмотрела на загипсованную руку. Ещё один кусок белого, приросший к телу. Чужой и ограничивающий. И под ним — я. Та, кого починили. Та, кого… собирались утилизировать? Это слово всплыло из ниоткуда. Утилизировать. Почему именно это слово? Я вообще не использовала в повседневной жизни такие слова. Я зажмурилась, пытаясь отогнать абсурдную мысль, но, когда я открыла глаза, взгляд упал на рюкзак. Подарок Арианы. Неподходящий и такой нелепый, я же хотела выбросить его ещё в больнице, но рука не поднялась. Я объяснила себе это тем, что сработал один из моих главных принципов — не выбрасывать еду. Даже такую.
На удивление, вскоре в тихом одиночестве я смогла найти для себя некую пользу. Не было никаких любопытных взглядов, никаких вопросов и никаких притворных соболезнований от вынужденных соседок, особенно если учесть, что, со слов Ханны, весь поток в университете знал о случившемся со мной. Я просто могла позволить себе посидеть спокойно на кровати и попытаться собрать в кучу обрывки самой себя, примириться с болью в боку, с тяжестью гипса и с той непонятной тревогой, которую оставила после себя больница и всё, что с ней связано. Внутри что-то по-прежнему продолжало настойчиво подсказывать мне, что я что-то упускала. Что-то очень важное. Что-то, что пряталось за белой пеленой отторжения, что-то, связанное с другим белым цветом. Не больничным. Я резко встряхнула головой, отгоняя наваждение. Фантомы. От усталости и боли, и ничего более. Моя реальность была в другом: сломанные кости, конспекты на столе, коробка ненужных конфет в рюкзаке, необходимость возвращаться на учёбу и навёрстывать упущенное. Наверняка мне придётся снять себя со смен в мастерской… Это было не самым приятным решением, которое я собиралась принять. Отказ от смен лишал меня лишних денег. Точно, лишними они никогда не бывали, на одну лишь стипендию было не прожить. Ещё покрывать счёт за лечение. Я лишь надеялась, что Ханна поддержит меня, поможет в чём-то. Я могла бы взять у неё в долг.
Наконец, собрав волю в кулак, я отогнала навязчивые мысли и потянулась за стопкой конспектов, аккуратно подписанных почерком Ханны и более угловатым Альмы. Я тут же почувствовала лёгкие духи подруги и улыбнулась, погружаясь в формулы, схемы и теоретические выкладки. Сначала мысли путались, цепляясь за боль в боку, но постепенно привычное состояние взяло своё. Чистая логика математики и механики была тем самым якорем, который удерживал меня в реальности. С математикой всё становилось проще, благодаря ей я уже продумывала, как оптимизировать свой график, чтобы успеть всё сдать, отложив на время подработку в мастерской. Мысли о деньгах вызывали тошнотворную тяжесть в желудке, но я гнала их прочь, загружая себя новыми задачами.
Дверь распахнулась, впуская внутрь вихрь энергии в лице Ханны.
— Эльстер! Ты уже дома! — громко разнеслось по всей комнате, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Должно быть, подруга улизнула с последнего занятия, иначе объяснить её столь скорый приход я не могла.
Прежде чем я успела что-то сказать в ответ, она уже была рядом, принеся с собой пахнущий морозным воздухом парфюм. Она прижалась ко мне в порыве искренней радости, и её объятие, такое сильное, пришлось прямиком на сломанные ребра. Острая жгучая боль тут же пронзила бок, поэтому мне пришлось резко втянуть ртом воздух, отчего я невольно скривилась и попыталась мягко, но настойчиво высвободиться из её цепких объятий.
— Ханна, полегче… — выдохнула я, стараясь, чтобы в голосе прозвучало не раздражение, а лишь лёгкий укор. Ханна тут же отпрянула. Её широко распахнутые глаза наполнились мгновенным раскаянием.
— Ой, божечки! Прости, прости меня! Я совсем забыла! — залепетала она, суетливо поправляя мою кофту, которую смяла. — Как ты? Как рёбра? Больно?
— Ничего страшного, — буркнула я, стараясь выровнять дыхание. Боль потихоньку отступала, оставляя после себя неприятное эхо. — Просто неожиданно.
— Я так виновата, что не смогла приехать! Этот старик просто приковал меня к стулу на консультации, представляешь? Никаких сил! — Ханна говорила быстро, перескакивая с темы на тему. Её взгляд упал на разложенные конспекты, и лицо снова изменилось, на этот раз в возмущённую сторону. — Эльстер! Да ты что, серьёзно? Ты только из больницы! Ты должна отдыхать!
— Надо навёрстывать, — пожала я плечами, стараясь говорить как можно легче. — Отставание никуда не денется само по себе.
— Ну уж нет! — Ханна упрямо тряхнула головой. — Это мы ещё успеем! А вот отметить твоё возвращение — это святое. Так нельзя. Ты же чудом отделалась, — следом Ханна схватила меня за здоровую руку. — Пошли. Одевайся теплее. Я тебя в «Марфу» тащу. Мой ответственный долг — поднять тебе настроение!
— Ханна, я не уверена… — я попыталась сопротивляться, мысленно прикидывая скудный остаток в кармане. — И денег, честно говоря, не густо.
— А кто тебя спрашивает? — она фыркнула, натягивая на меня куртку, словно я была маленькой и непослушной девочкой. — Я приглашаю! Это мой праздник совести, раз я тебя на выписке бросила. Никаких отговорок! Тебе нужен отдых, хорошая еда и пара глупых историй от меня. Альма потом присоединится, она на сдаче задерживается.
Её энтузиазм был настолько заразительным, речь настолько убедительной, что спорить с ней дальше было бесполезно. Да и… чёрт возьми, возможно, она была права. Сидеть в четырёх стенах и копить мрачные мысли о долгах было явно не самой лучшей затеей. Всего на пару часов я могла позволить себе отдохнуть
— Ладно, — сдалась я, позволяя ей взять меня за руку. — Только без обнимашек.
— Обещаю! — Ханна засияла, хватая свою сумочку. — Только рассказы и вкусная жареная картошка. Идёт?
— Идёт, — кивнула я.
Мы вышли в коридор, наполняющийся жизнью: студенты возвращались с вечерних пар. Как раз к этому времени общежитие начинало свою полную, довольно странную, вечно напряжённую жизнь. Я становилась несколько раз невольным свидетелем, как кто-то с кастрюлей на кухне ругался за своё место за плитой, — совсем как я в первый день поругалась с Ханной за койку. Подходя ближе к лифту, я услышала, как кто-то отчаянно ругался по телефону. Жизнь в общежитии чем-то напоминала мне жизнь в ЗКБ-7: жилблоки, сектора, отдельные места для спецперсонала. Только устроено всё было в разы лучше. Никакой разрухи, никаких снующих туда-сюда надзирателей, чистые стены, высокие потолки. И, как мне кажется, самым главным отличием были свежий воздух и возможность открыть окно в любой удобный момент. Ханна, казалось, не обращала внимания на все эти тонкости, она всё тараторила о том, как «Марфа» снова подняла цены на кофе, а вот картошка у них всё равно стоила того. Я, честно, слушала вполуха, больше концентрируясь на том, чтобы держать дыхание ровным и не вызывать боль каждым шагом.
До «Марфы» было несколько минут пешком, и я была крайне недовольна тому, как тщательно меня укутала Ханна. Отдать ей должное, одарила она меня своей заботой сполна. Я чувствовала себя скорее мумией, чем человеком, в какой-то момент такая излишняя забота начинала душить. Невольно мне вспомнился тот день, когда нам так и не удалось насладиться этим уютным тёплым местом с засаленными скатертями в полной мере. Тогда, после «Марфы», мой монолог оборвал визг тормозов… К слову, забегаловка «У Марфы» была настоящим студенческим раем. Сколько бы цены ни повышали, всё оставалось по-прежнему: пахло жареной картошкой и луком, посуда звякала так, будто её били нарочно, а в старых колонках в углу шипела музыка. Любить «Марфу» действительно было за что, тут было всё, чего так не хватало студентам: доступные цены, достаточно удобное расположение и, главное, возможность сбежать от серого бетонного кампуса, хоть какой-то намёк на домашний уют. Достаточно удобное расположение превращало «Марфу» в постоянный пункт притяжения. Сюда бежали после зачётов и провальных лекций, сюда таскали новеньких, чтобы «посвятить» в студенческую жизнь, здесь, под облупленными стенами и потолком с древними вентилями, кипела своя настоящая жизнь. У «Марфы» ещё была своя фирменная особенность — деревянные столы, покрытые резьбой и нацарапанными признаниями в любви. Студенты поколения за поколением оставляли на них свои инициалы, карикатуры на преподавателей и случайные фразы, которые со временем стирались, но никогда не исчезали до конца. Весь зал был как огромная записная книжка, куда каждый мог внести свою строчку, и быть уверенным, что ничего ему за это не будет. Ещё был фирменный суп, густой и острый, его подавали в глиняных мисках. Никто не знал, что именно туда кидали повара, но это всегда было вкусно. И главное — дёшево.
Мы заняли привычный столик у окна, и я позволила себе опереться здоровой рукой на подоконник. Ханна заказала за двоих, даже не спросив меня: я уже знала, что спорить бессмысленно.
— Ты выглядишь лучше, — сказала она, изучая меня поверх меню. — Хотя всё ещё бледная. Как поганка.
— Спасибо за комплимент, — усмехнулась я.
— Я серьёзно, — Ханна прищурилась. — Но знаешь… ты что-то скрываешь.
Я отвела взгляд. Белая крошка штукатурки на раме вдруг показалась подозрительно яркой. Я провела пальцем по столешнице, собираясь с мыслями.
— В больнице… меня навещала одна девушка.
— Ты про ту альбиноску? — Ханна вскинула брови. — Которую я чуть не вытащила за волосы из приёмного покоя?
— Ариану, — кивнула я.
— О да, — Ханна скривилась. — Сама виновата, что тебя сбила, ещё и с видом божьего ангела явилась. Если б не врачи и толпа вокруг, я бы ей доходчиво объяснила, что значит «смотреть по сторонам».
— Она оставила мне… коробку конфет. Дорогих. Таких, что нам на стипендию и не снились, — тяжело выдохнула я. Ханна замерла, потом резко опустила ладонь на стол.
— Что?! И ты молчала?! — с возмущением. — Вот уж спасибо, Эльстер. Я бы преподала ей урок, раз уж совесть у неё такая странная: сначала переломать тебе кости, а потом кидаться в тебя сладким.
— Я не хотела раздувать скандал.
— Скандал? — Ханна фыркнула. — Да это был бы настоящий триумф справедливости!
Я замолчала, уставившись на свою кружку с чаем. Пар поднимался над ней и растворялся в шумной обстановке забегаловки. Ханна была права в своей простоте. Ударил — извинись. Сделал больно — будь готов к ответу. Но мир Арианы, казалось, работал по другим законам. Законам, которые я смутно ощущала, но не могла понять.
— Ты не видела её, Ханна, — тихо сказала я, всё ещё глядя на пар. — Она не похожа на других. Кого видела я. Ты же знаешь, как с ними обычно обращаются. Держат на коротком поводке, не дают даже возможности стать кем-то. А она… — я подняла на неё глаза, — одета с иголочки. У неё дорогая кожаная сумка. И машина. Откуда у альбиноса машина? И такие уверенные манеры? Как будто она и не изгой вовсе. А как же все те истории о целых семьях, отправленных куда подальше? Не говори, что не слышала об этом. Как она тогда выбралась оттуда?
Ханна перестала жевать картошку. Я заметила, как стремительно поползли её брови вверх, выражая явное недоумение:
— Ну… может, она и не из простых вовсе? Может, её семья как-то устроилась? — предположила она. Конечно, как я могла зыбать. Она выросла здесь, в столице. Она знала неписаные правила, но не знала, как они работали. Для таких, как Ариана, не было «устройства». Была только милость Партии, которую в любой момент могли отобрать.
— Нет, — покачала я головой. — Скажи, ты слышала про ЗКБ? Закрытые Контрольные блоки? — Ханна нахмурилась, пережёвывая тщательнее.
— ЗКБ? Слышала, конечно. Где-то на окраинах, какие-то скучные административные комплексы. Провинция, одним словом. А что?
Точно. Провинция. Для неё эти места были простой провинцией. Она никогда не видела шахтёрских комплексов, и заводов тоже не видела. Не вдыхала воздух, в котором были смешаны угольная пыль, машинное масло и вечный запах сырости, как и не чувствовала на языке привкус железа и тоски. Для меня же слово «ЗКБ» не было аббревиатурой или сокращением. Каждое упоминание, каждое случайное воспоминание о ЗКБ-7 отзывались во мне металлическим лязгом бронированных дверей, запирающихся за спиной, бесконечными, уходящими в сырую тьму штреками, где свет тусклых ламп едва разгонял мрак. Я закрыла глаза, и меня накрыло воспоминаниями о том мире, в котором я когда-то существовала.
ЗКБ-7
Название этого места редко произносили вслух. Производственный комплекс как-то когда-то построили, а дальше он врастал в землю подобно раковой опухоли, поглощающей всё, перерабатывающей в уголь, сталь и человеческое страдание. Это был не город и даже не завод. Это был механизм. Огромный ржавый механизм по перемалыванию жизней. Представь, Ханна, мир, где нет и не было горизонта. Ты бы видела только низкое, затянутое вечным смогом небо, окрашенное в грязно-оранжевые цвета от света прожекторов и расплавленной шлаковой пыли. Представь, Ханна, каким бы был густым воздух, им тяжело дышать, он обжигает лёгкие кислотной смесью выбросов. И ты слышишь постоянный грохот, не прекращающийся ни на секунду. Скрежет вагонеток по рельсам, рёв дробильных машин, глухие удары отбойных молотков где-то глубоко под землёй, гул вентиляции, которая пытается и не может выгнать эту ядовитую смесь наружу. Этот звук постепенно становится твоим собственным пульсом. А под землё, под землёй, ещё глубже, ад обретает свою истинную форму. Лабиринты штреков, похожие на петли кишечника, в которых нужно постоянно рыть дальше, сырость, сочащаяся со стен, которую, можно сказать, начинаешь ощущать подкожно. Там время теряло смысл, сутки измерялись сменами, жизни — нормами выработки. Надзиратели были не людьми, а безликими жестокими шестерёнками, чьи лица скрывали противогазы и затемнённые щитки. Их электрошокеры и дубинки были лишь продолжением отбойных молотков. И везде, Ханна, везде ржавчина. Она покрывала всё: стены, машины, трубы, пролезала под кожу, въедалась в поры. Мир цвета старой крови и разложения. А посреди этого — мы. Люди. Вернее, то, что от нас оставалось. Фигуры в пропитанных потом и грязью робах, с потухшими глазами, движущиеся как заводные куклы, чтобы добыть ещё немного чёрного камня для ненасытной утробы государства, скостить свой срок пребывания в этой дыре, чтобы просто иметь малейший шанс сбежать. Это не провинция, Ханна. Это настрящая скотобойня. Конвейер, на одном конце которого загружают ещё живых людей, а на другом получают пустые оболочки и уголь. А самое страшное было осознать, что ржавые стены, ядовитый воздух и этот вечный грохот — и есть вся твоя вселенная. На всю оставшуюся жизнь. Выхода отсюда нет и никогда не было. Только вперёд, в забой, под скрипящие балки крепления, которые в любой момент могут сложиться и похоронить тебя заживо. Или вниз, в ещё более глубокие шахты, откуда уже никто не возвращается. Я открыла глаза. Шум «Марфы» показался неестественно громким после. Я посмотрела на Ханну, на её чистое, полное жизни лицо, на её яркую одежду. Да, ты выросла здесь, в столице. Да, не в самой богатой семье, но в центре, там, где не было места такому мусору, как я, которую бросили собственные родители у библиотеки; у которой за плечами были только каторжные годы на «общественно-полезных работах». Ни перспектив, ни будущего. Ты, Ханна, ты знала, куда тебе стремиться. Всегда знала. А… я была лишь «объектом», которым кормили устоявшийся режим. И вот я задумалась: может, я осталась там, а то, что сидело сейчас напротив Ханны, ело жареную картошку и пило сладкий чай, было всего лишь оболочкой, которой позволили выйти наружу? Ты никогда не задавала вопросов. Никогда не интересовалась, что было до. Для тебя я просто Эльстер, подруга, с которой ты в первый же день поссорилась из-за кровати. Ханна, ты довольствовалась этим образом, и я позволяла тебе. Но знаешь… иногда люди устают от молчания. Я вновь взглянула в глаза, полные жизни, на уверенную улыбку. Я знала: если я расскажу, Ханна не стала бы меня отталкивать. Она бы выслушала. Возможно, даже обняла. Я открыла рот, собираясь признаться. — Ханна, я должна тебе сказать… Это не провинция. Это ад. Я… я ведь не всегда была здесь, Ханна, — начала я. — До университета. До гранта… Я… Колокольчик над дверью звякнул, и в «Марфе» появилось слишком яркое лицо. Девушка с красной кепкой вошла внутрь, оглядываясь по сторонам. Многие посетители тут же отвлеклись от своих увлечённых бесед. Уж слишком уверенной была эта девушка, слишком чужая для подобного места. Я не обратила внимания на нового гостя, пытаясь продолжить свою исповедь. — Меня воспитывали в разных… учреждениях. Была и военная часть, и архив… а потом… — Я тебя искала, — перебил меня чужой, но слишком знакомый голос. Я вздрогнула, слова застряли в горле. Подняв голову, я встретилась взглядом с Арианой. Она стояла у входа, специально выбрав такое место, чтобы все взгляды были прикованы к ней. В «Марфе» она смотрелось так же неуместно, как хрусталь на кухонном столе общаги. — После выписки, — продолжила она спокойно, будто мы были старыми знакомыми, случайно пересёкшимися на улице, подходя всё ближе к нашему столику. — Хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. Я быстро ушла… Были дела, не успела спросить. — О, прекрасно! — процедила Ханна, громко отодвигая стул. — То есть теперь ты не только сбиваешь людей, но ещё и преследуешь их? Чего тебе вообще надо от неё? — несколько студентов обернулись в нашу сторону, но Ханну это только подстегнуло. Она прищурилась. — Хочешь ещё раз доказать, что твоя машина важнее человеческой жизни? Или теперь будешь ходить хвостом, пока она сама не скажет тебе «отстань»? Я молчала. Сердце билось слишком громко, перекрывая шум «Марфы», казалось, мой пульс мог услышать каждый. Лицо Арианы оставалось непроницаемым, а она сама будто смотрела сквозь меня. И я вдруг вспомнила. …тёмное платье. Очертания фигуры напротив. Её глубокие глаза, тёплые и печальные. Мы кружились в медленном танце, под мелодию, которой не существовало, но которую я чувствовала всем телом. Я что-то обещала… но что? — Я не хочу ссориться, — сказала Ариана тихо, делая шаг ближе к нашему столику. Говорила так ласково, будто боялась спугнуть кого-то невидимого рядом. — Я просто хотела убедиться, что с ней всё хорошо. Разве это так ужасно? — Ужасно? — Ханна чуть не рассмеялась. — Ужасно — это то, что ты едва не убила её. Ужасно — это таскаться за человеком, когда тебя об этом не просили. А сейчас ужасно то, что ты не понимаешь слова «оставь её в покое», — она встала во весь рост, скрестив руки на груди, пытаясь закрыть меня от Арианы. Я видела, как сильно дрожали её пальцы, хотя она изо всех сил старалась выглядеть невозмутимой. — Послушай, — начала Ариана, но её оборвали. — Нет, это ты послушай, — резко бросила Ханна. — Тебя здесь никто не ждал. Никто не приглашал. Так что возьми свои «дорогие заботы» и катись обратно туда, откуда пришла. И я вдруг поймала себя на том, что не знаю, кого хочу удержать рядом больше: Ханну или Ариану, чей образ тянул меня обратно в тот сон. Он был кошмаром, но оттого не менее притягательным кошмаром. Мне хотелось снова и снова проживать тот танец и слушать приятную слуху музыку, даже несмотря на то, что после я просыпалась в холодном поту и с дрожью во всём теле. — Эльстер, — вдруг тихо произнесла Ариана, — Я лишь хотела убедиться, что ты не одна. — Ты… — выдохнула я, но Ханна тут же резко отодвинула мой стул вместе со мной назад, — Вот что тебе нужно понять, — процедила она. — Эльстер не нуждается в тебе. Она не нуждается в твоих показных подарках, в твоих визитах и в твоей жалости. Всё, что ты можешь сделать, — это развернуться и уйти. Сейчас. — Ариана… — я наконец нашла в себе силы заговорить. Но говорила я тише, чем мне хотелось бы. — Сейчас не лучшее время. Я только вернулась, я хочу просто отдохнуть, — Ариана чуть склонила голову набок, будто не понимала или не хотела понять. Но я продолжила, стараясь, чтобы слова звучали твёрже. — Я принимаю твоё желание извиниться. Но не так. Не здесь и не сейчас. Ариана опустила взгляд, на мгновение лишившись своей самоуверенной маски. Что-то слишком знакомое. На ЗКБ-7, кажется, тоже была фигура рядом со мной… Кто-то, кто держал мою руку, когда казалось, что сил держаться дальше не было. Кто-то, чьё лицо я помнила только ощущением. Кто-то, кого я любила так, что до сих пор ныло где-то в груди. Но ведь… у меня не могло быть там никого. Не могло. — Ты слышала, — перебила мои мысли Ханна, скрестив руки и не скрывая раздражения. — Эльстер сказала ясно. Тебе пора. Я вздрогнула от резкости её слов, но спорить не стала. Внутри было слишком много вопросов. Ариана посмотрела прямо на меня, словно надеялась, что я передумаю, но я отвернулась. — Да, — сказала я почти шёпотом. — Пора. Ариана ушла так же внезапно, как и появилась. Вновь звякнул колокольчик. В последнем брошенном в мою сторону взгляде я увидела то, чего не заметил бы никто другой. Что-то отчаянное и обречённое… — Вот и всё, — резко выдохнула Ханна, она схватила вилку и демонстративно воткнула её в картошку. — Можем наконец спокойно поесть. Она вновь заговорила. Много. С привычным своим напором, рассказывая истории о лекциях, про то, как какой-то первак перепутал аудитории и оказался в кабинете заведующего, но я слышала её будто сквозь воду. Я кивала, улыбалась, поддакивала, но внутри всё ещё звенела та странная мелодия, которая приходила только во сне. — Слушай, — вдруг сказала Ханна, прищурившись. — А о чём ты вообще хотела рассказать? До того, как эта… — она мотнула головой в сторону двери, — ввалилась? — Это неважно. Глупости, — отмахнулась я. Она хотела ещё что-то спросить, но в этот момент вбежала раскрасневшаяся Альма с толстым конспектом подмышкой, вся на радостях, что успела. Заказала себе чай, тёплые булочки с маслом, и разговор понесло в привычное русло: шутки, планы на зачёты, чья очередь мыть раковину. Ханна оживилась и начала много смеяться, Альма размахивала руками, активно жестикулируя. Я сидела напротив них, улыбалась там, где нужно, но мои мысли всё равно блуждали в стороне, в своей тёмной глубине. — Эльстер, — вдруг переключилась на меня Ханна. — А ты как себя чувствуешь? Рука-то не ноет? Голова? Тошнит ещё? — Да-да! Мы же толком ничего не знаем. Ты довольно быстро выписалась. Расскажи, как оно вообще было? В больнице? — тут же подхватила Альма. На секунду я замялась, не зная, с чего начать, и в конце просто выдавила: — Я в порядке. Правда, — пришлось коротко улыбнуться, я постаралась придать голосу лёгкость. — Спасибо вам за заботу. Но прдруги посмотрели на меня с недоверием. Слишком пристально. Повисла короткая пауза. Потом Ханна фыркнула и сказала: — Зато эта Ариана сунула тебе конфеты. — Да ладно! И что ты сделала? Выбросила сразу? — ахнула Альма. Я опустила взгляд и только покачала головой. Ханна сжала губы, явно недовольная ни моим ответом, ни моим поступком. Альма прикусила булочку, не зная, что сказать. А я, чтобы не встречаться с их взглядами, уставилась в чай. Снова. Как будто он мог быть моим спасением от лишних расспросов. Тёмная поверхность в кружке вдруг дрогнула, и на миг мне показалось, что я вижу не своё отражение, а её глаза. Я моргнула, но ощущение не исчезло. И всё же… я не выбросила конфеты. Не смогла. Обещание держало меня на грани, когда мир рушился вокруг. Да, оно было всего лишь во сне, в тех бесчисленных кошмарах, что преследовали меня уже так долго, и я даже не знала, какое именно обещание я дала. Теперь эти конфеты. Такая же нелепая попытка сохранить что-то между нами, хоть я и не понимала, что именно. Ведь сохранять было нечего. — Эльстер? — Альма мягко коснулась моей руки, — Ты уверена, что всё в порядке? — Да, — выдохнула я слишком быстро. — Всё правда хорошо. Ханна бросила на меня пристальный взгляд из-под бровей. Я поняла: она не верит моим «всё хорошо». Но, к моему облегчению, она решила оставить это при себе. Просто отвернулась и снова втянулась в разговор с Альмой. К счастью, мы больше не возвращались к этой теме. Снова болтали о лекциях, смеялись над шутками про нашего завкафедрой. Наконец, тарелки опустели, шум вокруг стал приглушённее, и официант принес счёт. — Сегодня плачу я, — решительно заявила Ханна, вытащив из сумки потрёпанный кошелёк. — Вот так да, — фыркнула Альма, театрально поднимая брови. — Секретная подработка? Или ты разбогатела в тайне от нас? — Тсс, — Ханна улыбнулась уголком губ. — Пусть это будет моей маленькой тайной. Мы вышли на улицу, холодный воздух столицы тут же попал за шиворот и я невольно поёжилась. Почти молча добрались до общежития, усталость неприятно давила, как будто кто-то положил на мои плечи тяжёлое одеяло. Одна за другой девочки улеглись по своим койкам, свет в коридоре погасили. Спать мне совсем не хотелось, поэтому, чтобы не мешать покою остальных, я пошла на кухню заварить чай. Возможно, он должен был меня как-то успокоить. Сама того не заметив, я почти машинально вытащила коробку конфет и принесла их с собой. Вода в старом чайнике закипела слишком быстро, и мысленно я выругалась: чайник не вскипал так быстро тогда, когда это было жизненно необходимо. Я бездумно бросила заварку в кружку с облупленным ободком и тёмным налётом на дне, она казалась мне такой же уставшей, как и я. Я смотрела, как коричневые потёки расходятся по воде, и и думала о том, что раньше даже такой чай казался мне небывалой роскошью. И тогда на кухню вошла Ханна в своём халате едва прикрывающем грудь, — я несколько раз отчитывала её за такой вид, используя в аргументации то, что ходить так просто неприлично, но, конечно, у неё на всё было своё мнение, и менять свой привычный образ Ханна не спешила. Подруга села рядом, подтянув ноги под себя, и положила подбородок на ладонь. Взгляд скользнул по коробке, край которой я нервно перебирала в пальцах, не решаясь открыть. — Эльстер, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Давай без твоего «всё хорошо». Ты ведь не в порядке. Я вижу. Выговорись. Я отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться на кружке, на трещинке на её ручке, на чём угодно, только бы не встретиться с настойчивым, пронзительным взглядом Ханны. — Да ладно тебе, Ханна, — буркнула я, отодвигая коробку с конфетами. — Просто устала. Ребро болит. Всё нормально. Но она не купилась. Её руки — тёплые, с коротко подстриженными ногтями — легли поверх моих, лежавших на столе. Она не сжала их, просто накрыла, преграждая любой путь к бегству. — Нет, — сказала она тихо, но с тем тоном в голосе, который появлялся только тогда, когда она была по-настоящему серьёзна. Или зла. — Не нормально. Я не слепая, Эльстер. Ты не просто устала. Ты… как будто из другого мира вернулась. Или в нём осталась. Выговорись. Пожалуйста. Её «пожалуйста» прозвучало слишком громко. На мгновение мне показалось, что оно ещё несколько секунд эхом отзывалось в голове. Я мягко попыталась высвободить руки, но она удержала их. В её глазах не было любопытства, что несколько удивило меня. Мне почему-то казалось, что знать все сплетни и слухи для Ханны было крайне необходимо, естественно, то, что происходило в больнице, пока мы не могли видеться так часто, не могло не интересовать её. Я увидела только искреннюю, пугающую своей силой заботу. И я сломалась. Сопротивляться было бесполезно. Не перед тем человеком, не перед Ханной. Пусть она и уступила мне кровать в первый день, уступать в чём-либо другом она не собиралась. Стена, что я годами выстраивала внутри себя, зная, насколько жесток мир, и он не примет меня так просто, дала трещину ещё в больнице, а теперь, под её взглядом, рухнула окончательно. Я глубоко вздохнула, и воздух снова зашёл в больное ребро, но на этот раз я почти не почувствовала боли. Внутри всё было онемевшим. — Хорошо, — прошептала я, глядя на наши руки. На её смуглые, полные жизни, мои — бледные, в царапинах и шрамах. — Только… не перебивай, — она молча кивнула, и я приступила к исповеди. — В больнице я сама себя натолкнула на размышления. В последнее время мне снятся только кошмары, и все они как-то связаны с моим прошлым. Образы, места, события — всё это переплетается и сливается в один образ ужаса. Я… не знаю, кто мои родители. Меня подкинули ко входу в библиотеку, и росла я там же среди строгих библиотекарш, которые считали меня обузой. В лучшем случае — невидимой. Я выучила одно единственное правило: бери то, что плохо лежит, ешь то, что перепадает. Не то чтобы у меня совсем не было тех, кто обо мне заботился. Были, многие неравнодушные люди оставляли меня у себя переночевать или кормили «нормальным» ужином. Училась… честно, как придётся. Хотя сейчас так и не скажешь, да? — я замолчала, пытаясь собрать мысли в кучу, воспоминания были обрывочными и туманными, что-то, что я отчётливо помнила до этого момента, почему-то ускользало от меня. — Часто нарушала закон, — горькая усмешка сорвалась с губ. — Не думаю, что у меня был выбор. Проникновения на территории военных объектов, кражи… детские шалости. Я вытворяла такое, за что смело могли подвести под расстрел. Но мне нужно было выжить. Меня ловили. Отправляли в исправительные учреждения, одно другого хуже, — я бросила быстрый взгляд на Ханну. Она слушала, даже не двигаясь, её глаза были широко раскрыты. — А потом… потом я всё же выучилась. Сделала что-то невероятное для такой, как я — получила высший балл на выпускных экзаменах, закончила школу с отличием. Вырвалась. Думала, это конец. Что теперь-то… — голос дрогнул, и я снова уставилась на кружку. — Что теперь-то всё будет по-другому. Что грант в университете — мой билет в лучшую жизнь, — я сделала паузу, собираясь с силами для самой горькой части. — Но система не отпускает так просто. Особенно таких, как я. Вместо письма насчёт университета я получила повестку. «Общественно-полезные работы». Меня приговорили к направлению на Производственный Комплекс ЗКБ-7. Это не провинция, Ханна. Это настоящая мясорубка. Огромная ржавая машина по переработке людей. Шахты, заводы, вечный смог, ядовитый воздух, от которого першит в горле даже сейчас. Работа до изнеможения под кислотным дождём, лишь бы держать солнечные панели в приемлемом состоянии. Надзиратели, которые смотрят на тебя как на расходный материал. И никакого выхода. Никакого света. Ты не представляешь, что там происходило. В таких местах нет места отличительным личностям. ЗКБ, ПУР… Эти места существуют только для того, чтобы держать в страхе собственное население. Ханна, что бы нам ни говорила пропаганда по радио и телевизору, там… устраивают настоящий геноцид. Я замолчала, сил говорить дальше просто не было. И, если честно, я уже наговорила себе на приличный срок, возможно, даже на ссылку. Если нас кто-то подслушивал, ему ничего не стоило донести это куда надо. Что-то внутри меня настойчиво подсказывало, что вспомнила и сказала я не всё. Будто было что-то, — или даже кто-то, — что я забыла, какой-то неясный образ появлялся передо мной всякий раз, стоило мне заикнуться или подумать о ЗКБ-7. Но я не могла понять, кому или чему этот образ принадлежал. В любом случае, я ждала испуга, отторжения, возможно, даже отвращения. Но Ханна в ответ молча сжала мои руки чуть сильнее. Я осмелилась поднять голову и увидела, что она не осуждала меня, наоборот, улыбалась, сдерживая слёзы. — Боже, Эльстер, — выдохнула она. — Я… я не знала. Я не представляла даже… — она осеклась. Слова разбились о барьер, просто не могло существовать фраз, способных что-то исправить. Но, может быть, и не нужны были слова. Ханна стиснула мои пальцы, наклонилась чуть ближе, и её голос прозвучал тише обычного. — Я с тобой. Ты больше не там. Ты здесь. Понимаешь? Сейчас с тобой есть мы, твои подруги. И мы точно не дадим тебя в обиду. И только тогда я поймала себя на мысли, что боюсь, но не того, что она отвернётся, а того, что однажды я вспомню всё. Вспомню этот образ, который тянется за мной из ЗКБ-7, и найду смысл тем снам, что посещали меня каждую ночь. И какой же до боли была наивной Ханна, веря, что всё пережитое осталось позади. За время в столице я успела выучить, что жестокие правила, которыми давили в ЗКБ и на окраинах, здесь действовали мягче. В столице не били прикладом за слишком долгий взгляд в сторону и неправильную точку зрения. Здесь улыбались, делали вид, что всё мирно и правильно устроено. Но это не значило, что опасности не было. Она была, просто пряталась за фасадом. Столица требовала осторожности другого рода деятельности: не взболтнуть лишнего, не пошутить не там, не назвать вещи своими именами. Слова могли присудить не меньше, чем кража или побег. Одно неосторожное замечание, и на тебе уже взгляд, долгий и пристальный, человека «на связях», а потом короткий звонок куда-то «наверх» от него же. Ещё в ЗКБ-7 я научилась говорить уклончиво, слушать больше, чем отвечать, и улыбаться, когда внутри хотелось закричать. Научилась шутить так, чтобы не задевать тонкие границы дозволенного. Научилась не доверять. И выбить эту привычку было не так просто. И нельзя. Подпустить ближе означало стать уязвимой перед режимом, стремящимся перемолоть всё чужеродное. Рассказать уже столько было большим риском. — Спасибо, — наконец прошептала я. — За то, что ты просто рядом. Что выслушала. Ханна чуть пожала плечами. Мы ещё посидели немного, молчали, вслушиваясь в каждый звук кухни: шипение чайника, скрип табурета, капли из-под крана. Когда чай окончательно остыл, мы встали и вернулись в комнату. Свет был уже выключен, вынужденные соседки и Альма уже крепко спали, с коридора доносились чьи-то приглушённые шаги и редкий смех. Мы перекинулись парой усталых слов и легли. Я устроилась на своём месте, сверху шуршала Ханна, укладываясь поудобнее. И вдруг вниз с её второго яруса скользнула рука. Я не колеблясь сжала её чуть-чуть, чтобы дать понять, что благодарю её от всей души. Ответа не последовало, но я знала, что Ханна меня услышала. Засыпала я с тревогой, которая не отпускала: будто из тени вот-вот шагнёт тот образ, тот, кого я не могу вспомнить, но чьё присутствие преследует меня везде. Сложно сказать, разгрузила ли Ханна мои мысли и стало ли мне легче после признания, но я очень долго ворочалась на месте, стараясь заставить себя уснуть, пока наконец не увидела падающий из окна мастерской свет. Отчётливо пахло маслом и металлом. Я медленно поднялась с кровати и пошла на звук, доносившийся из самой дальней комнаты. Когда я вошла, я увидела девушку. Она стояла у верстака спиной ко мне, что-то чиня. Её каштановые волосы были собраны в небрежный хвост, оголяя шею. — Лилит, — мягко позвала она меня. — Поможешь мне подержать? Я сделала шаг вперёд, но пол под ногами вдруг резко стал холодным и скользким. Я посмотрела вниз, а вместо дерева оказался отполированный до блеска кафель. Белый. Стерильный. Больничный. — Алина? — позвала я, но голос куда-то пропал. Кто это? Кому принадлежало это имя? И почему я его знала? И почему эта девушка казалась мне знакомой? Почему она назвала меня Лилит? Или не меня? Она обернулась. Её лицо было закрыто маской из белого, глянцевого фарфора, без единой трещинки, у неё не было рта, носа. Только зияли два больших, бездонных чёрных глаза, почти как пуговицы, пришитые к гладкой поверхности. Свет погас, сменившись резким, безжалостным светом люминесцентных ламп. — Почему ты не ешь? — сказала она, но её голос шёл не из-под маски, а отовсюду сразу, механический и искажённый, как из сломанного радиоприёмника. — Ты должна есть. Чтобы расти. Чтобы быть полезной. Из-за её спины из темноты выползли щупальца ржавых, скрипящих механических рук, с зажимами и сверлами на концах. Они потянулись ко мне. Я сразу отшатнулась и попятилась назад, прямо в распахнутую дверь лифта. Но вместо лифта на том месте оказалась вагонетка из шахты «Гамма», первёрнутая набок. Внутри лежало тело надзирателя с размозжённой головой. За вагонеткой на меня смотрели десятки таких же фарфоровых лиц, как у Алины, безликие, с чёрными пуговицами вместо глаз. Все они повторяли хором: — Она была стабилизирующим фактором. А где она сейчас? Что ты сделала? Механические руки Алины схватили меня за плечи, повалили на холодный кафель. Я пыталась вырваться, но противостоять такому механизму было невозможно. Одно из щупалец с острым сверлом на конце медленно приближалось к виску. — Мы поможем тебе забыть, — просипело из радиоприёмника голосом Алины. — Мы поможем тебе исправиться, — сверло дотронулось до кожи, я почувствовала холод металла и ощутила давление. — Нет! Я проснулась с коротким вскриком, сорвавшимся в подушку. Сердце колотилось где-то в горле, тело было покрыто липким, холодным потом. В ушах всё ещё стоял навязчивый гул и скрежет металла. Ещё какое-то время я лежала неподвижно, вглядываясь в потолок, слабо освещённый отблесками уличных фонарей из окна. Я пыталась успокоить дыхание, но оно срывалось, цепляясь за боль в рёбрах. Я медленно подняла дрожащую руку и провела пальцами по лбу. Кожа была целой, неповреждённой. Но я всё ещё чувствовала ледяное прикосновение сверла, готового войти в мозг. Я прислушалась к сонной тишине комнаты, теперь она казалась мне зловещей. Каждый скрип кровати, каждый вздох одной из спящих девочек заставлял вздрагивать. Я боялась снова закрыть глаза. Боялась, что маска из фарфора и ржавые щупальца могут ждать меня сразу за порогом сна. Ничего, кроме как остаться лежать, уставившись в потолок, и ждать рассвета, мне не оставалось, хоть я и знала, что новый день не принесёт облегчения. Сон больше не пришёл, я и не ждала, что смогу вновь уснуть. Я бесцельно смотрела в потолок, считала секунды до рассвета и ловила каждый вздох спящих девочек, как будто проверяла, живы ли они. Стоило рассветному лучу появиться в нашей комнате, как первой зашевелилась Ханна. Она привычно сбросила одеяло с шумом, объявляя всему общежитию о своём пробуждении, потянулась, нарочно скрипнув перекладиной, и тут же заговорила сквозь зевок: — Ну всё, девчонки, армейский подъём. — Отстань, — пробормотала Альма, уткнувшись в подушку, но через пару секунд тоже ожила: я услышала шуршание одежды, глухое «ой!»: наверняка она ударилась об тумбочку. Комната заполнилась просыпающимися звуками. Команда вынужденных соседок по очереди расчёсывали волосы, Альма немного повозилась с тетрадями, а после быстро собрала привычный пучок. Смешно, но всё это звучало даже утешительно, как доказательство, что мир ещё не сошёл с ума вместе со мной. Я поднялась с большим трудом последней. Мне не хотелось готовиться и заниматься утренней рутиной. Я медленно натянула кофту на одно плечо, второе закрывая лишь рукавом, пока девочки переговаривались и спорили, кто возьмёт чайник первым. Альма хихикала, когда Ханна зачем-то решила примерить носки разного цвета. — Пойдём, или нас опять вычеркнут с переклички, — бросила Ханна, надев яркую шапку, будто собиралась на парад. На кухне пахло вчерашним хлебом и заваркой. Мы наскоро перекусили: кто булку, кто печенье. Ханна громко рассуждала, как профессор по механике наверняка сегодня нацелится на прогон меня по пропущенному материалу. Хотелось сказать подруге спасибо за то, что вчера она оторвала меня от, как раз-таки, навёрстывания отставания. Альма вслух строила планы на вечер. Я слушала их вполуха, жевала медленно и чувствовала, как внутренний холод всё равно отказывался уходить. Мы ещё немного посидели и приняли решение выйти немного раньше. На улице было прохладно. Асфальт блестел после ночного дождя, капли ещё висели на ветках. Ханна шагала впереди уверенно, болтала без умолку, Альма шла совсем рядом. Я держалась чуть позади, считала шаги: раз — вдох, два — выдох, три — мимо витрины, четыре — не смотреть на своё отражение. Когда мы вошли, лекционный зал был полон, я заняла привичное место… и мне показалось, что в одно мгновение в зале я оказалась одна, отгороженная невидимой стеклянной стеной от гула голосов. Слова профессора по теоретической механике долетали до меня обрывками, тонули в навязчивом гуле, что звенел в ушах с самого утра — отголосок того ночного кошмара.— Эльстер, к доске.
Я вздрогнула. Профессор смотрел на меня поверх очков, держа в руке указку. В аудитории тут же стало напорядок тише, можно было услышать лишь сдержанные перешёптывания. Все знали, что я только выписалась, все ждали, как я опозорюсь. Я поднялась, чувствуя, как на меня смотрят десятки глаз. Дорога к доске показалась бесконечно длинной, и боль в боку напоминала о себе тупым уколом с каждым шагом. Я взяла мел и обвела взглядом доску. На ней была написана сложная задача по кинематике про расчёт траектории движения объекта под нагрузкой. Формулы плясали перед глазами, но, странное дело, руки сами вспомнили, что делать. Пальцы, привыкшие к инструментам и чертежам, сами выводили символы, расставляли интегралы и производные. Мозг, затуманенный страхами и воспоминаниями, на время отключился, уступив место мышечной памяти, той, что была выдолблена годами зубрёжки и практики в ЗКБ-7. Я решила задачу абсолютно механически, бездумно, внутри я ничего не чувствовала, но на доске росло безупречное, элегантное решение. Когда я закончила, в аудитории повисла уже полная тишина. — Принято. Вижу, пробелы в знаниях вас не коснулись, это достойно похвалы, — медленно кивнул профессор. Я кивнула в ответ и молча пошла на место, не глядя ни на кого. Кто-то тихо присвистнул. Кто-то прошептал: «Ну и ботанка». Обижу, это не было проявлением гениальности. Это была выстраданная автоматизация. Умение работать, даже когда сознание разорвано на части. То, что я была вынуждена выработать за время жизни на производственном комплексе. На перемене ко мне подошла одна из одногруппниц, с которой мы иногда пересекались в мастерской, и я бы искренне хотела, чтобы наши встречи ограничивались лишь ею. — Эльстер, привет! Как ты? Слышала, тебя машина чуть не переехала? Правда, что ты отлетела на несколько метров? — её глаза горели неподдельным жутким любопытством. Спина непроизвольно выпрямилась, а пальцы сжались в кулаки, мне не хотелось обсуждать это с кем-то не из моего окружения. — Всё в порядке, — ответила я. И сколько раз за эти несколько дней я уже говорила «всё в порядке»? — Просто неловкое стечение обстоятельств. — Но тебя же в больницу забрали! Насколько это серьёзно? Там правда жёсткие врачи, как говорят? И кем была та девушка, что тебя сбила? Она из наших? — каждый её вопрос бил по открытой кровоточащей ране. Я видела не её лицо, а фарфоровую маску из своего кошмара, слышала не её голос, а металлический скрежет. — Врачи… просто делали свою работу, — выдавила я, отводя взгляд. — А девушка… я её не знаю. Всё было слишком быстро, — одногруппница наконец заметила моё напряжение и отступила на шаг, смущённо улыбнувшись. — А, ну… ты уж извини, выздоравливай скорее! Она ушла, оставив меня стоять у стены с колотящимся сердцем. Я чувствовала себя так, будто только что избежала другой, более страшной аварии. Остаток дня прошёл в том же ключе. Я была физически здесь, но умом в лабиринтах своих страхов. На лабораторной работе я собирала схему с такой мёртвой точностью, что преподаватель только хмыкнул и поставил «отлично» без лишних вопросов. За обедом я сидела молча, в то время как Ханна и Альма спорили о чём-то незначительном, совершенно не было аппетита. Я клевала носом, уставшая не от дня, а от постоянной внутренней борьбы. Перед последней парой Ханна задержала меня взглядом. — Ты как? Совсем от нас уплыла. — Устала, — ответила я, и это была чистая правда. — Держись, — она похлопала меня по здоровому плечу. — Сегодня снова в «Марфу». Мои условия. Никаких отговорок. — Нет, сегодня я пас. Извините, девочки. Я, наверное, уйду с последней пары. Передайте преподавателю, что я обязательно отработаю. Девочки испуганно переглянулись, но после кивнули. Я благодарно опустила голову и поспешила выйти с кампуса. Втянув в себя холодный, вечерний воздух, я попыталась смыть с себя остаток дня, плечи ныли под невидимым грузом, а ребро по-прежнему напоминало о себе с каждым шагом. Мой план побега был прост и ясен, я уже представляла, как возвращаюсь в полупустое общежитие, завариваю чай, принимаю горизонтальное положение и просто отключаюсь. Прямо так, как я и представляла, я дошла до ворот, но меня окликнул голос, прозвучавший прямо за спиной. — Эльстер! Я замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Медленно обернулась. Она стояла в нескольких шагах, прислонившись к чёрному лакированному капоту своей же машины, которая выглядела инородным телом на потрёпанном тротуаре. Её фигура была закутана в длинный плащ цвета воронова крыла, а лицо наполовину скрывали большие, затемнённые очки, несмотря на то, что солнце уже давно скрылось, на голове была чёрная кепка. В одной руке она держала тонкий серебряный портсигар, а в другой небрежно тлеющую сигарету с золотым ободком. Выглядела она так, будто сошла со страницы глянцевого журнала о жизни, которую никто из нас, обитателей общежития, никогда не знал. Мне было слишком плохо, чтобы я могла любезничать. — Серьёзно? Очки ночью? Ты хоть что-то видишь или просто отрабатываешь образ «таинственной незнакомки»? Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Она медленно сняла очки, сложив их дужкой на пальцах. Холодные красные глаза уставились на меня. — Спасибо за напоминание. Вижу я достаточно. Например, то, что ты выглядишь так, будто тебя только что вывернули наизнанку и собрали обратно кое-как, — она сделала неглубокую затяжку, выпуская струйку дыма, который смешался с паром моего дыхания. — И всё равно пытаешься казаться колючей. — Это не попытка, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как под курткой напрягаются мышцы. — Это констатация факта. Ты стоишь на моём пути. Убери свою иномарку с тротуара и пропусти меня. — Ну… — протянула она, оттолкнувшись от капота и сделав шаг вперёд. Сладковато-пряный запах её духов стал навязчивее. — Какие у тебя планы на этот вечер? — Очень важные. Подушка. Одеяло. Не вижу там места для чего-то другого, — съязвила я. — Ску-у-у-чно. Это всё, на что ты готова? — Это всё, чего я хочу, — парировала я, отступая на полшага, но она тут же сократила дистанцию. — Врёшь, — мягко сказала она. Её взгляд скользнул по моему лицу. — Ты хочешь забыться. Заглушить то, что стучит у тебя в висках. Убежать от картинок, которые преследуют тебя даже здесь, среди этих… — она презрительно мотнула головой в сторону потрёпанного общежития, и мне хотелось показать ей всю ненависть, которую испытывают студенты к подобного рода шишкам, — студенческих стен. Я предлагаю другой способ. Как насчёт ужина? Вино, хороший ресторан. Заманчиво, не так ли? — Ужин? Вино? — я фыркнула, но внутри всё сжалось. Она слишком точно описала мои кошмары. — Спасибо, не нуждаюсь в твоей благотворительности. Или в твоём раскаянии. Отвали, — я попыталась обойти её, но она снова оказалась передо мной, — Это не благотворительность. Это предложение. Ты сказала, что признаёшь моё желание извиниться и загладить вину. Я хочу это сделать, — уже шёпотом продолжила она. — Ты всё время бежишь, Эльстер. От себя. От своего прошлого. От меня. Разве не устала? Разве не хочешь наконец узнать, почему я здесь? Почему ты здесь? Почему именно тебя сбила моя машина? Последнюю фразу она произнесла с особым ударением. Моё сердце пропустило удар. Это уже не было случайностью. Не могло ей быть. Как же эта девушка искусно меняла свой обманчивый образ. В первую встречу она была застенчивой паникёршей, на выписке заботливой дамой, в «Марфе» подозрительно дерзкой бунтаркой. А сейчас? Сейчас казалась недоделанным шпионом. Знала, где я чаще бываю, знала о ночных кошмарах. Кем, чёрт возьми, ты была, Ариана? — Что ты знаешь? — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Ариана улыбнулась так, будто ожидала этого вопроса. Её улыбка была лёгкой, почти детской. Она вновь опёрлась плечом о капот и, не спеша, убрала в карман портсигар. — Больше, чем ты думаешь, — ответила она тихо. — Или, может, меньше, чем тебе хотелось бы. Зависит от того, насколько глубоко ты готова копать, Эльстер. Она провела пальцем по краю кепки, и мне показалось, что она со мной заигрывает. Я попыталась понять: она шутит? Или действительно знает? В голове снова всплыли звуки сверла, багровое свечение: всё то, что я никак не хотела поднимать со дна своего подсознания. Следом я почувствовала, как в горле встал комок. — Ты специально это делаешь, — сказала я. — Специально ищешь повод, чтобы… чтобы появиться и всё осложнить. Что тебе нужно? Ариана откинулась назад, усмехнулась и в одно движение снова надела очки — теперь они были уже не странным аксессуаром, а маской, скрывающей выражение её лица. — Мне нужно одно: чтобы ты перестала притворяться, — мягко произнесла она. — Чтобы ты вспомнила. Или хотя бы попробовала вспомнить. Ты бежишь — это правда. Но бег не решает ничего. — Как трогательно. Ты прямо психотерапевт на ночь. Может, оставишь визитки у входа в «Марфу»? — с фальшивым смехом я попыталась отмахнуться. — Я не лечу, — спокойно ответила она. Кто-то из студентов прошёл мимо, бросил косой взгляд, потом ускорил шаг, на улице вечером всегда хотелось выглядеть вовлечённым в свою жизнь. Я на секунду позволила себе злость, взяла себя в руки и решила показать, что мне всё равно. Но… было ли мне всё равно на самом деле? — Ладно, — сказала я весьма резковато. — Если тебе так хочется быть доброй феей, то… оставь меня в покое. Я сама справлюсь с памятью. И с тобой тоже справлюсь, если понадобится, — Ариана кивнула, но в её следующих словах я уловила явный огонёк удовольствия, будто игра, которую она задумала, лишь начиналась. — Ты всегда так уверена в слове «сама», — прошептала она. — Но иногда «сама» — это просто слово, за которым прячется страх попросить помощи. — Спасибо за заботу, доктор. Сейчас меня нет в свободной форме, — я сделала шаг назад. Сердце накренилось к привычной панике, но я сплюнула, выдавив холодную шутку, и, не дожидаясь ответа, резко повернулась и пошла прочь, внутри что-то требовало от меня движения, кричало не останавливаться, не слушать. В общежитие я вернулась глубоко заполночь. Мне просто не хотелось возвращаться так быстро, особенно после встречи с Арианой. Оставалось только бродить по округе с тяжёлыми мыслями, которых меньше не становилось. Наоборот, Ариана как будто подкидывала в топку сухие дрова, заставляя костёр замешательства разгораться всё больше. Я постаралась войти тихо на цыпочках, но дверь в комнату скрипнула так громко, будто я собиралась разбудить всех на этаже. Внутри было темно, горел только маленький ночник. Лина злобно сверкнула глазами в этом полумраке, мне пришлось сделать вид, что я глубоко сожалела. — Эльстер? Это ты? Боже, где ты шлялась? Мы уже думали вызывать поисковый отряд! — шёпотом спросила Ханна. Альма перевернулась на другой бок и приподнялась на локте, протирая глаза. — Ммм? Эльстер? Мы волновались. Я остановилась в дверном проёме не в состоянии сделать шаг вглубь. Их забота, их тёплые, сонные голоса задели меня за остатки живого. Они были такими искренними. В то время пока я скрывала от них столько всего… Так несправедливо. Иначе я просто не могла, мне было сложно поверить в то, что две такие светлые девушки искренне переживают за меня, совершенно отличной от их привычного мира. — Всё нормально, — выдавила я. — Просто гуляла, — прошла к своей койке, скинула куртку и ботинки, двигаясь наощупь. — Гуляла? До часу ночи? — не унималась Ханна. В её голосе я слышала не только беспокойство, но и лёгкую обиду. — Ты могла хотя бы сообщить! Мы же… — Я сказала, отстаньте, — перебила я её. — Мне нужно спать. Повисло тяжёлое обиженное молчание. Ханна с шумом плюхнулась на подушку и резко натянула одеяло до подбородка, Альма тихо вздохнула и тоже легла. Я чувствовала их недоумение и тревогу почти физически, но была не в силах их успокоить. Стена между нами выросла мгновенно, и я сама её и возвела. Следом я легла на койку лицом в подушку, стараясь дышать ровно, но внутри всё кричало. Слова Арианы звенели в ушах: «Ты всегда так уверена в слове «сама». Чёрт бы её побрал. Чёрт бы её побрал со всей её проницательностью и её деньгами. Сон, на удивление, пришёл быстро.«Де-ви-ант».
И рухнула с кровати на пол, ударившись плечом и головой о холодный линолеум. Воздух вырвался из легких со свистом, сердце колотилось так бешено, что казалось вот-вот разорвёт грудную клетку. В горле стоял комок, а в ушах высокочастотный гул, теперь уже явно фантомный. Я лежала в поту, дрожа, и пыталась понять, где я. В комнате было тихо. С соседней койки раздалось сонное ворчание Альмы. Ханна не шевелилась, но я чувствовала, что она не спала и всё прекрасно слышала. Видела моё падение. Но не подала вида. Стена, возведённая мной вечером, всё ещё стояла нерушимой. Я не стала подниматься, просто свернулась калачиком на холодном полу, прижав ладонь к лицу, стараясь заглушить остаточные образы очередного кошмара. — Эльстер, — прошептала Ханна, вынимая меня из полудрёмы. — Ты в порядке? Я слышала, как ты упала с кровати. Она старалась говорить тихо, чтобы никто из наших соседок не услышал то, о чём мы перешёптывались. Слова-то простые, а в них таилась настоящая тяжесть полуночной вахты. Я прижала ладонь к боку и на секунду задумалась: стоило ли говорить правду? Я знала, что у Ханны не было упрёков в мою сторону, только беспокойство. Она без разрешения села на край моей кровати, не делая резких движений, как будто боялась, что её шевеление сможет разбить что-то хрупкое внутри меня. — Что случилось? — снова спросила она. — Ты ведь рассудок не потеряла там, да? Я поморщилась. Падение было нелепым и очень больным одновременно: рука зацепилась за одеяло, нога запуталась о простыню, и я с тихим стуком ударилась об пол. Воздух вырвался, и на пару секунд мир сдвинулся. Потом снова тишина, потом этот туман в голове. Я не поднялась сразу, потому что внизу, на холодном полу, было безопасней, чем в кровати, где подстерегали ужасные сны. — Всё нормально, — пробормотала я, но голос дрожал. — Просто… кошмар, — в ответ Ханна сжала мои пальцы в своей руке. — Ты не можешь так себя загонять, — сказала она. — Я не буду просто стоять в стороне, Эльстер. Если что-то — ты мне всё рассказываешь. Поняла? Я ловила себя на мысли, что все её слова добивали, но не вызывали раздражения. Наоборот, что-то тёплое разливалось внутри. Я по-прежнему не могла поверить в то, что такой человек как Ханна искренне поддерживал меня, заботился обо мне. Никто и никогда не уделял мне столько внимания. В ЗКБ-7 я была никому не нужна: каждый переживал только о том, как ему выжить в зубодробительной машине и не более. Или… рядом кто-то был? Мимолётной вспышкой я увидела образ девушки, протягивающей мне кусочек булочки. Я не смогла уловить ни черт лица, ни телосложения; только ноги в рабочих штанах грязно-синего цвета, рука с булочкой и длинные каштановые волосы. И следом меня пронзила мысль о том, что мне предложила Ариана. Ужин. Вино. Причина, по которой она явно намеренно сбила меня. Причина, которую она, возможно, и не собиралась объяснять открыто. Ханна не отступала. Она распиналась дальше, что было правильно: «Не надо нагружаться, не надо разговоров с теми, кто делает тебе плохо, не загоняй себя, всё отложи, отдохни». Её слова были правильными, но где-то между «не надо» и «отрезаю разговор» в моём животе развернулась бездна. Я мысленно увидела её — Ариану — в чёрной кепке, услышала снова в ушах: «Ты хочешь забыться». И что-то внутри, странно, тянуло к ответу. — Она просила встретиться, — выдавила я наконец. — Предлагала ужин в ресторане. — Ханна замерла, я не могла разобрать, что именно мелькнуло в её глазах, возможно, то, что могло бы быть раздражением или обидой, но она только глубоко вдохнула и проговорила ровно: — Нет. Нет, слушай меня. Не нужно. Ты же ед ва на ногах. Давай я пойду с тобой. Или, даже лучше, вообще не иди. Ты останешься дома, я принесу тебе суп, и весь вечер будем смотреть ненужные сериалы. Я не позволю… Я поежилась от заботы и в то же же время поняла, как мало в мире осталось мест, где мне разрешают просто быть. Ханна предлагала крышу, простую, надёжную крышу. Но предложение Арианы было как двери в другой пугающе чужой дом. Я посмотрела на её ладони, на те пальцы, которые удерживали меня от побега. — Ханна, — сказала я тихо, — я думаю… я пойду. Я… не знаю, зачем. Но я пойду, — в ответ она приподняла бровь, потом улыбнулась и толкнула меня мягко плечом. — Эльстер, — прошептала она, — только обещай: если будет худо — ты позвонишь. И не будешь молчать. Ни минуты. Поняла? Я кивнула. Слова «я не буду» вырвались предательски быстро, но звучали они истинно. Сердце где-то в груди снова застучало, к счастью, не так громко. Мы более не возвращались к этому разговору. Прошла неделя, вторая. Я ловила себя на том, что перестала замечать лица. Две недели. Четырнадцать дней, расплывшихся в бесконечную муку. Я искала её. Как последняя дура, прочёсывала улицы вокруг кампуса, высматривая в толпе мелькнувшую белую голову, плащ или похожую улыбку. Я торчала у ворот, задерживалась после пар, болталась в «Марфе» до закрытия — всё впустую. Она растворилась. Словно и не появлялась вовсе. Я сворачивала в боковые улочки, замедляла шаг, разглядывала витрины кофеен. На парах механически записывала формулы и схемы, но строчки сливались в один мутный узор. В голове было только одно: где она? Как она снова найдёт меня? И когда? И мысленно постоянно проигрывала наши встречи. Каждую её фразу, каждый взгляд. Она знала что-то. Что-то, связанное со мной. С моим прошлым. Каждый вечер я возвращалась в общежитие вымотанной не от занятий, а от этого бесконечного поиска. Даже Ханна перестала пытаться отвлечь меня вопросами — видела, что меня заклинило. Я почти смирилась. Почему? Решила, что это игра, и игра окончена. Что я просто развлечение для скучающей столичной куколки. И от этой мысли становилось горько и обидно до слёз. Я каждый раз стояла одна посреди тусклого освещённого тротуара, а город вокруг продолжал жить как ни в чём ни бывало. Дышать было тяжело. Каждый вдох, каждая частичка воздуха казалась чужой. Мне хотелось вспомнить, когда это всё началось. Где и когда я утратила право выбирать? Аристократичные жесты, ухоженные пальцы, её суматоха в больнице, коробка дорогих конфет: всё это вдруг стало таким далёким, как будто я наблюдала всё это со стороны. Я постоянно находилась в ожидании, что сейчас последует ещё один ход. И так до состояния, когда я уже не знала, чего хочу: вернуть прошлое или просто уйти, чтобы больше не быть игрушкой. Я пыталась смеяться. Смех застревал в горле. Мне хотелось кричать, чтобы она услышала; услышала, чтобы почувствовала, как это — быть использованной. Но крик превращался в шёпот, шёпот в мысли, мысль — в обломки. Обломки складывались в картину: «Она — красивое окошко твоего забвения. Подайся, и оно закроется». И я поняла: я не боролась с ней. Я боролась с самой собой — с тем наивным желанием верить в хорошее. И тогда, в один из совершенно заурядных дней, когда я уже автоматически шла к выходу с кампуса, уткнувшись в землю, я услышала голос. — Две недели — это даже мило. Я начала думать, ты не захочешь меня искать. Я замерла, медленно поднимая голову. Она стояла там, где и в прошлый раз, прислонившись к своей чёрной машине. На ней был тёмно-синий плащ, подчеркивающий белизну кожи и волос. В руках портсигар. Казалось, она даже не двигалась с этого места все эти дни. Она медленно убрала портсигар в карман и сделала шаг вперёд. Близко я почувствовала её запах: сладкий и пряный, слишком дорогой для этой улицы. На губах у неё играла лёгкая улыбка Я хотела ответить сарказмом. Хотела сказать, что две недели — смешное преувеличение, что я занималась важными делами. Но слова остались за стиснутыми зубами. — Я не искала тебя, — солгала я. — Конечно, нет, — она улыбнулась, прищурившись. — Ты просто внезапно прониклась любовью к долгим прогулкам в самом скучном районе города, когда у тебя перелом рёбер и гипс на руке. И к тому же развила в себе недюжинные навыки наблюдения. Ты пялилась на каждую светловолосую девушку в радиусе километра. Я покраснела от злости и унижения. Она следила за мной. Все эти две недели. Знала, что я ищу. Две недели. Знала, как я ходила по улицам, как пыталась подцепить чужие лица взглядом, как останавливалась на каждом белом затылке. Она видела моё отчаяние, мою беспомощность. Монстр? Издевательница? Садистка? Все слова казалось слишком не подходящими. — Чего ты хочешь? — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Надоело уже просто стоять и смотреть? Решила выйти на финальный акт своего представления? — Я ценю пунктуальность, — она сделала лёгкий жест рукой, как будто отмахивалась от моей ярости, как от назойливой мухи — И вижу, когда кто-то готов к серьёзному разговору. Ты готова, Эльстер? Или тебе нужно ещё две недели на прогулки? — Выкладывай уже, — просипела я. — Или отойди с моей дороги. — Не здесь, — она покачала головой, открывая дверь с пассажиркой стороны. — Вино, хороший ресторан. Не забыла ведь, верно? Всё внутри кричало: «Разворачивайся и уходи!». Только вот какая-то более настойчивая часть меня тянулась к этой чёртовой двери. К ответам. Я сдалась. Дверь захлопнулась с мягким тихим щелчком, воздух в салоне был пропитан запахом натуральной кожи и её духами. Я утонула в мягком кресле, чувствуя себя пойманным зверем в роскошную клетку. Ариана заняла место водителя, и машина тронулась с места. — Ну? — не выдержала я, не глядя на неё. — Я здесь. Говори. Зачем? Почему я? Почему ты меня сбила? Что ты вообще от меня хочешь? — Какая нетерпеливая, — Ариана покачала головой с явным разочарованием. — Разве хорошее вино пьют залпом? Его смакуют. Наслаждаются каждым глотком. Как и хорошей беседой. — Не трави меня. Это не беседа. Это допрос с пристрастием, и я в роли подследственной. Отвечай на вопрос, — она вздохнула так, как вздыхают взрослые, уставшие от капризов ребёнка. — Стечение обстоятельств. Рок. Судьба. Выбери определение сама. Разве не интереснее узнать, что будет дальше? — Мне не интересно, мне страшно! — голос мой дрогнул, выдав меня с головой. — Ты говоришь намёками, как гадалка на перекрёстке! Ты влезла в мою жизнь, переломала мне кости, а теперь ведёшь себя так, будто я должна быть тебе благодарна за уникальный опыт! — А разве нет? Разве не будешь? Когда узнаешь всё. — Узнаю что? — я почти крикнула. Но она снова ушла от ответа, свернула на широкий проспект, где мигали яркие рекламные огни. — Кстати, о твоём здоровье, — произнесла она. — Не беспокойся насчёт счёта из больницы. Я его оплатила. Всё до копейки. Считай это моим извинением за случившиеся. Воздух вырвался из лёгких, как будто меня ударили в солнечное сплетение. Оплатила. Оплатила. Прозвучало это унизительнее любого оскорбления. Всё становилось на свои места. Я — нищая студентка с тёмным прошлым, она — богатая стерва, которая может купить всё. Даже право сбить меня на пешеходном переходе и не понести за это никаких последствий. Даже моё молчание, моё присутствие в этой машине. Она могла купить всё, что угодно, стоило ей только захотеть. Колючая, острая зависть захлестнула меня с головой. Я хотела потребовать её остановить машину прямо на проезжей части и выйти. Вскоре Ариана остановилась у подъезда, который больше походил на вход в музей или дворец. Передо мной предстали высокие стеклянные двери с позолоченными ручками. Мужчина в ливрее открыл дверь машины с почтительным наклоном головы. Я вылезла, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке. Мои потрёпанные ботинки и простая куртка выглядели кощунством на фоне этой мраморной роскоши. Ариана вышла с другой стороны, ловко сунув ключи парковщику. Она поймала мой потерянный взгляд и едва заметно улыбнулась: — Расслабься. Здесь кормят хорошо, а не едят таких, как ты. Возможно, это должно было прозвучать как шутка, но получилось вполне нелепо. И, признаюсь, зловеще. Она провела меня внутрь, и мы оказались в помещении с приглушённым тёплым светом, редко-редко можно было услышать тихий перезвон посуды. Меня тут же охватила паника. Я чувствовала себя волком, забредшим на званый ужин к овцам в дорогих одеждах. Только в этой метафоре всё оборачивалось наоборот: здесь именно я была чужой, которую все видели насквозь.Метрдотель вопросительно взглянул на Ариану, она небрежно кивнула, и нас тут же провели сквозь зал. Я шла за ними, стараясь не спотыкаться о ковры. Казалось, что каждый взгляд за столиками цеплялся за мою фигуру: гипс на руке, дешёвая куртка, тяжёлые ботинки, которые никак не сочетались с шелестом костюмов и платьев вокруг. Я чувствовала себя не просто неуместной, а выставленной напоказ. Мы свернули в нишу, скрытую полупрозрачной ширмой. К моему облегчению, здесь не было десятка любопытных глаз, только маленький круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, и два высоких кресла с резными спинками. Ариана первой заняла своё место, я опустилась в напротив, неловко поправляя куртку и пряча руки под столом. Ариана напротив, развалилась с непринуждённым видом хозяйки, приняв из рук официанта меню. — Посмотрим, что они сегодня могут предложить… Рекомендую утку, она здесь божественна. И вино… нам нужно хорошее вино. Чтобы разговориться. Она сделала заказ, не спрашивая моего мнения. Официант исчез. Повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тихой музыкой. Я не могла выдержать её взгляда и уставилась на сверкающие столовые приборы, думая о том, сколько смен в мастерской нужно отработать, чтобы купить один такой нож. — Знаешь, — начала Ариана, разминая длинные пальцы, — я всегда находила интересной природу памяти. Как легко её обмануть. Стереть одно, подсунуть другое. Это как переписать книгу, вырвав самые важные страницы и вклеив новые. — К чему это? — сердце тревожно застучало в горле. — Просто… размышления вслух, — она улыбнулась. — Вот ты, например. Уверена, что твоя жизнь началась с библиотеки? Никаких пробелов? Никаких… тёмных пятен, которые не хочется трогать? — откуда она могла знать о библиотеке? — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что иногда то, что мы считаем своим прошлым — всего лишь красивая легенда. Удобная и приемлемая. Та, что дают нам в придачу к новому имени и гранту на обучение. Официант принёс вино. Ариана одобрительно кивнула, попробовала его и жестом разрешила налить. Мне она тоже налила. Я машинально взяла бокал, но не пила. Рука дрожала. — Подумай, — продолжила она, пристально глядя на меня поверх бокала. — Вспомни самые ранние воспоминания. Они чёткие? Или больше похожи на сцену из плохого фильма? На чужие рассказы, которые ты просто приняла за правду? В горле пересохло. Она говорила то, о чём я боялась думать даже в самые тёмные ночи. Ощущение фальши, которое преследовало меня с тех пор, как я «проснулась» в приёмном покое после аварии с пустой головой. Воспоминания детства действительно были смутными, обрывочными, как заимствованные из чужой биографии, я почти не помнила своё пребывание на производственном комплексе. — Молчание — это тоже ответ, милая, — мягко сказала Ариана. — Ты боишься копнуть глубже. Давай порассуждаем. Вот этот ресторан. Под всем этим мрамором и золотом — старые, гнилые перекрытия. Но кто станет копать? Кому интересно, что там, за фасадом? — она отпила вина, оставив на бокале след от помады. — Почему ты это делаешь? — прошептала я. — Зачем тебе это? — Твоя история одна из самых интересных. И я почти уверена, что ты сама ещё не знаешь, насколько. Хочешь узнать? Или предпочтёшь и дальше пить свой дешёвый кофе в «Марфе» и делать вид, что ты всего лишь сломанная, но исправленная девушка из провинции? Она откинулась на спинку стула, наслаждаясь эффектом. Я сидела, парализованная, чувствуя, как земля уходила из-под ног. Я не могла сосредоточиться ни на чём. Даже тогда, когда официант принёс нам хвалёную Арианой утку, я продолжала пялиться в собственное отражение в бокале с вином. Она смотрела на меня с интересом, с удовлетворением наблюдая за тем, как менялся весь спектр эмоций на моём лице. В какой-то момент её тонкие пальцы скользнули в изящную сумочку и достали оттуда не портсигар, как я ожидала, а небольшой, поцарапанный по краям прямоугольник. Она положила фотографию на белую скатерть между бокалами, и, не спуская с меня взгляда, подтолкнула ближе. — Смотри, — мягко произнесла она. — Смотри внимательно, Лилит. Это имя я слышала в одном из своих кошмаров. Ко мне так обращалась девушка, которую я назвала Алина. Я не хотела смотреть. Всё во мне сопротивлялось: хотелось отшвырнуть эту фотографию, перевернуть стол и убежать прочь. Но глаза предали меня. Они уже жадно впивались в снимок. На фото были две девушки в грязных, пропитанных маслом робах, на фоне ржавой стены и сети труб. Одна из них тощая и высокая с собранными кое-как волосами. Это была я. Нет, не я. Я не знала этого человека. Рядом с ней стояла другая. Девушка с каштановыми волосами, выбившимися из-под каски, и с яркими тёплыми карими, сияющими даже на выцветшей бумаге, глазами. Она обнимала Лилит и прижималась щекой к виску. Я медленно подняла взгляд на Ариану. На её идеальные черты, на холодные красные глаза, на белые волосы, уложенные так безупречно. — Нет… — выдох сорвался сам собой. Это было невозможно. — О да, — прошептала она с горькой усмешкой. Я уже не слышала её. Вспышка. Запах ужасно кислый, медный, тошнотворно-сладкий. Ощущение липких брызг на лице, на губах, на руках, и чувство солёного железа. Звук глухой, влажный хруст. Как трескается арбуз. Удар за ударом. Человек в форме на коленях, потом на боку. Голова его вдавлена, как мятый металл, из пролома сочатся алые и серые массы, осколки черепа торчат, часть кости разлетелась в разные стороны. Буря, торжество, ярость, ликование. Это мои руки сжимают кирку. Это я разнесла его череп. Я отпрянула так резко, что кресло рухнуло на пол с грохотом. Мир поплыл. Я схватилась за стол, чтобы не упасть самой, следом со мной полетела белая скатерть, сметая со стола все роскошные блюда. Раздался треск битого стекла. — Вспомнила? — её голос пробился сквозь гул в голове. — Наконец-то. Добро пожаловать домой, Лили.
