Дежавю

      Наш план был рассчитан до мельчайших подробностей. Мне удалось достать карты слепых шахтёрских зон, разузнать график дежурств почти всех надзирателей. В тайне от Лили я готовила для нас наборы «выжившего». Я сама себе признавалась, что звучало это так же нелепо, как и выглядело: я крала консервы из столовой, покупая молчания поваров не самым приятным для себя образом — телом; приходилось часто задерживаться после смен в столовой, где старший повар с вечно мокрыми от жира руками редко говорил со мной, только ворчал. Чтобы забрать то, что он мне обещал, приходилось заглядывать в его кладовую. Она была очень тесной, в ней стоял ужасно сильный запах кислой капусты и плесени. Он прижимал меня к липкой стене, его тяжёлое дыхание звенело над ухом. Я мысленно отключалась, смотрела на потолок, по которому ползали жирные мухи, и думала об океане. О том, как солёный ветер будет пахнуть по-настоящему. Я считала секунды. Иногда он давал одну банку, иногда две. Это зависело от его настроения и, конечно, моего поведения: была ли я слишком активной, издавала ли те звуки, которые были приятны его слуху. Были и другие, конечно. Молодой прыщавый повар, что тайком пробирался ко мне в прачечную. Он был таким быстрым и трусливым, всё время оглядывался, что мне становилось его искренне жаль: должно быть, ни одна проститутка не была бы готова спать с таким скорострелом. Но зато он платил мне такими нужными бинтами, йодом, и однажды даже принёс шоколадный батончик.       Многое я выменивала на самодельные заколки у воровок из соседнего жилблока, от них я получила почти полную баночку антисептика, а со свалки вытащила старый компас. Всё это я заворачивала в куски ткани и прятала под половицей в жилблоке, называя это нашим билетом к океану. Я научилась разделять себя. Было тело — кусок мяса, который можно было отдать в обмен на банку тушёнки или пару таблеток анальгина. И была я — та, что пряталась где-то глубоко внутри. Та, что составляла карты, считала дни, грела Лилит по ночам, когда её бил озноб, и шептала ей обещания.       Я никогда не плакала. Слёзы были бы роскошью, которую я не могла себе позволить. Они размыли бы ту хрупкую грань, что отделяла меня от того, что делало моё тело. Я почти не спала по ночам, при свете фонарика я чертила линии на самодельных картах, выделяя каждый проход, каждый вентиляционный ход, который я только могла запомнить, пока пребывала на «сделках». Моя Лили помогала, конечно. Она была гением механики, по возможности мастерила для нас самодельные гранаты, начинённые ржавыми гвоздями, чтобы в случае отступления дать себе немного времени скрыться от преследования. Она смогла придумать чертёж защитного костюма, который мы могли бы сшить из имеющихся у нас материалов.       Конец нашей пытки приближался. Я чувствовала его в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, буквально вела обратный отсчёт. Дата конвоя — известна, всё было готово. Наши наборы лежали под половицей, набитые всем, что мы смогли собрать: консервы, самодельные гранаты Лилит, её чертежи защитных костюмов, которые мы тайком сшили из брезента, оставалось только дождаться ночной смены надзирателей-новичков, самых неопытных и трусливых. Мы не говорили об этом вслух. Мы боялись даже взглядами делиться своим будущим, чтобы не спугнуть его. Но я видела, как в её глазах мелькал тот самый свет — тот, за который я её полюбила.

И тогда Лили рухнула.

      Это случилось так внезапно в нашем секторе на «Гамме». Мы проснулись, как обычно, под несменный голос нашей единственной радиоведущей, собрались с мыслями. Я нежно коснулась её руки, и в первый раз ощутила, что с её температурой что-то не так: обычно холодные пальцы были безумно горячими, лицо было бледным и явно нездорового цвета. Я успокоила себя тем, что моя Лили невероятно сильная девочка и точно протянет ещё несколько дней до нашего отбытия, а дальше я смогу о ней позаботиться. Но как же я ошибалась… По пути на смену она была несвойственно молчалива, пошатывалась из стороны в сторону и извинялась, если задевала плечом кого. Я продолжала твердить одно: несколько дней. Всего несколько дней. Уже на нашем месте Лили просто шла к вагонетке, таща свою кирку, и вдруг её ноги подкосились. Она упала прямо лицом в шахтёрскую пыль. Сначала я подумала, должно быть, это истощение, она просто устала, ведь в последние дни мы так старались и почти не спали, я подумала, что сейчас, я подниму её, она передохнёт и соберётся с силами. Но, когда я подбежала и дотронулась до её лба, моё сердце, казалось, остановилось. Он был сухим и горячим. — Лили! — я потрясла её за плечи, но она лишь тихо простонала.       Надзиратели не стали церемониться. Один из них грубо схватил её под мышки и потащил по земле, как мешок с мусором. Я тут же бросилась в её сторону, метаясь рядом, пытаясь подложить руку под её голову, чтобы она не ударилась лишний раз, но надзиратель оттолкнул меня с такой силой, что я отлетела к стене, ударившись спиной. — Чумазыя! — рыкнул он. — В инфекционку её, в карантин!       Карантинная зона в медблоке — это преддверие морга. Туда попадали те, кого система считала безнадёжными, тех, кого было невыгодно лечить. Естественно, мне не позволили войти с ней. Я могла только остаться и смотреть, как её тело, такое лёгкое и хрупкое, волокут по коридору и бросают на одну из коек в забаррикадированном крыле. Дверь захлопнулась, и я осталась снаружи, прижавшись лбом к холодному стеклу смотрового окошка. Тогда внутри меня что-то оборвалось. Весь наш план, наша мечта об океане рассыпались в прах в один миг. Но я не могла сдаться. Не сейчас.       Я рванула прочь по коридорам, превратившись в одержимую. Мне нужны были антибиотики, я знала, что именно случилось. Я знала, что Лили заразилась гриппом. Я должна была найти таблетки, сильные. И я платила. Как раньше, безусловно. Снова и снова. Я шла к тем, к кому никогда бы не пошла в здравом уме. К толстому фельдшеру, который всегда смотрел на меня голодными глазами. К надзирателю, что вёл учёт медикаментов и любил, когда ему «составляли компанию» в подсобке. Я отдавала всё, что у меня было: своё тело, своё достоинство, последние крохи своей души. Я торговалась за каждую ампулу, за каждую таблетку.       Я пробралась к ней ночью в тот же день. Лили лежала в бреду, вся в поту, её тело трясло в лихорадке. Я медленно протёрла её лицо мокрой тряпкой, начав шептать слова надежды, в которые уже не верила сама. И на следующий день, в одну из таких ночей, в полубреду, она схватила мою руку, когда я поднесла флакон к её губам с нежным словом: «Выпей». После она тут же отпихнула её. — Зачем… — прохрипела она, её глаза были мутными, невидящими. — Молчи! — в горле встал колючий ком. Я сжала её руку в ответ, прижалась лбом к её плечу, чтобы она не видела моих глаз. — Ты выздоровеешь. Мы… мы отложим. До следующего квартала. — Алина… — Лили сглотнула. — Беги. — Нет! — возмущённо выпалила я. — Не говори так! Мы вместе! Ты обещала! — Я… умру здесь, — сказала она мне. На миг я видела, что жар спал. — Беги. Пока можешь. Для… для нас обеих. — Лили… — лбом я коснулась её ладони настойчивее, — я не смогу без тебя. — Сможешь. Увидь океан… За меня. Расскажешь… как-нибудь. Когда-нибудь. — Обещаю, — выдохнула я, и это признание было самым горьким в моей жизни. — Мы увидим его. Вместе. Я тебя вытащу. Я обещаю.       Она слабо улыбнулась мне, и её сознание снова уплыло туман. Она не помнила этого разговора позже. Для неё это осталось лишь смутным обрывком кошмара. Она снова уснула, а я просидела у её кровати ещё какое-то время, сжимая в кармане два пропуска. Два билета. Один — к свободе. Другой — в один конец. И я понимала, что должна выбрать. Оставить её здесь умирать или уйти, чтобы однажды вернуться и спасти её. Ценой своего тела, своей души, ценой всего. Последний раз я коснулась её горячего лба. — Жди меня, — прошептала я. — Я вернусь. Как бы я ни выглядела. Я найду тебя.       Мне пришлось. Я собрала все вещи, что мы наскребли, и отправилась. Ночь, когда я сбежала, была грязно-серой от смога и тусклого света прожекторов. Казалось, я привыкла к этому тяжёлому воздуху, пока работала на поверхности, но на деле я едва не закашлялась, стоило мне подойти к грузовой зоне. Я прижалась спиной к ржавому борту грузовика, в кузове которого лежали отбракованные детали и прочая «отработка», закрывая ладонью нос, чтобы лишний раз не дышать. Сердце колотилось в груди так сильно, будто хотело вырваться и остаться здесь, с ней. Каждый вдох был похож на последний. Я впилась пальцами в щель между бортом и кузовом, чувствуя, как ржавчина впивается под ногти, бросила последний взгляд на огни ЗКБ-7, на тусклое окно медблока, где она горела в лихорадке.

Прости меня…

      Грузовик дёрнулся и поехал. Я зарылась в груду мусора, накрылась куском брезента, вжалась в пол. Холодный, он обжигал щёку, пока я старалась не дышать, когда мы проезжали через ряд КПП, чтобы счётчики не заметили колебания веса в грузе. Я слышала невнятные голоса, звуки открывающихся и закрывающихся шлагбаумов, а за всем этим — ухабистая дорога, и наконец ровный гул скоростного шоссе. Несколько дней в этом стальном гробу слились в один бесконечный кошмар. Темнота прерывалась лишь редкими лучами света через щели, было душно. Очень. Голод быстро стал тупой фоновой болью, самое мерзкое из всего этого ужаса — жажда. Я слизывала конденсат с металлических стенок, жевала тряпку, чтобы обмануть желудок хоть как-то, а времнами я и вовсе проваливалась в беспамятство, и мне чудился её голос.       Когда грузовик наконец остановился и я услышала звуки чужого города, я чувствовала себя ожившим трупом. Сил почти не оставалось. Я выползла из кузова на рассвете в промозглом промышленном районе на границе с регионами ЗКБ, не понимая, живу ли ещё или просто двигаюсь по инерции. Стоял лёгкий туман, на редкой траве осел иний. Этот район мало чем отличался от других, что мне доводилось видеть: заводы, фабрики, грязные улочки, залитые смолой. Я сделала глубокий вдох, пытаясь привыкнуть к новому воздуху, и побрела, спотыкаясь, в сторону, где, по слухам, должна была быть станция «Восход», сверяясь с собственной картой. Мой замызганный вид не должен был вызвать подозрений — я казалась одной из многих бродяг. Но я знала, что главную опасность таила не грязь, а метка на левом плече. Чёрный штрих-код, вытатуированный лазером при поступлении в ЗКБ-7. Любой сканер, любой бдительный полицейский или случайный прохожий мог опознать его с первого взгляда.       На вокзале я забилась в самый тёмный угол, зажав в кулаке горстку монет. До столицы оставалось несколько часов на скоростном поезде. Мне было плевать на сон или еду, это я могла успеть сделать уже там. Там, где действовали другие правила, там, где я могла найти юристов, правозащитников, возможно, даже старых коллег родителей. Я перебирала в голове варианты, как будто строила план побега заново — только теперь не для себя, а для Лили. Я знала, что она была невиновна. Что всё, что произошло, — это ошибка. Если бы я смогла добраться до адвокатов, я могла бы начать процесс пересмотра. Или хотя бы выкупить её под предлогом медицинских испытаний. Любая лазейка подошла бы.       Я думала о ней, о том, как она сейчас там, справлялась ли с болезнью? Она, наверное, скорее поверит в то, что я мертва, чем в то, что смогла добраться до столицы. Подумает, что предала. Но я не предавала. Я просто собиралась найти путь обратно. Я уже воображала, как войду в приёмную комитета с нужными бумагами, с печатями, с именами тех, кто не смог бы отказать. Как они отыщут её в списках заключённых и скажут: «Освобождена по пересмотру дела». И она выйдет, в том же сером комбинезоне, худющая, измученная, но живая. Моя Лили. Я представляла, как мы стоим на берегу моря, только это больше не было мечтой. Если я выбралась, значит, и она сможет. Я просто должна добраться до столицы. Должна научиться быть сильнее. Должна стать тем монстром, которого система боится, чтобы вытащить единственного человека, ради которого ещё хотелось жить.       Я подошла к кассе, стараясь дышать ровно: — Один билет до столицы.       Кассирша медленно протянула руку за деньгами, и в этот момент чья-то ладонь накрыла мою руку на прилавке. Я вздрогнула и подняла глаза. Передо мной стоял мужчина в длинном тёмном пальто с безразличным выражением лица. Его вторая рука легла мне на плечо, прикрывая штрих-код. Он приложил указательный палец к своим тонким губам. — Тише, — сказал он беззвучно одними только губами. Ледяной ужас сковал меня. Поймали. Всё кончено. Но он не вызвал охрану, а лишь мягко отвёл меня от кассы в глухую нишу между киосками, где нас точно не было слышно посторонним и никто не смог бы подслушать. — Побег из ЗКБ-7, — произнёс он тихо, изучая моё лицо. — Дорогое удовольствие. И опасное. Особенно для дочери расстрелянных диссидентов. Я могу дать тебе кое-что, и это не просто билет. Я могу дать тебе новую жизнь. Доступ туда, куда тебе нужно.       Я сглотнула. Сердце бешено колотилось в горле. Я предполагала, какую цену обычно просят за такие услуги, и уже была готова кивнуть. Снова отдать своё тело, ведь это была уже знакомая валюта. — Что ты хочешь? — прошептала я. Он улыбнулся, и улыбка его была больше похожа на оскал. — Не то, о чём ты подумала. Твоё тело… оно сейчас ничего не стоит. Оно — доказательство. Его нужно изменить. Кардинально, — я смотрела сквозь него, не понимая, к чему он клонит и что хочет услышать от меня. Заметив моё замешательство, мужчина продолжил: — Внешность. Голос. Отпечатки. Всё, что связывает тебя с Алиной Сео, должно исчезнуть. Навсегда.       Его холодные и проницательные глаза сверкнули, заставив невольно поёжиться. Я по-прежнему не могла уловить явной мотивации в его словах, и понять, откуда он знал мои имя и фамилию. — Бродяжка с меткой заключённой никому не нужна. Бродяжка, чьи родители были объявленя предателями родины — тем более. Мне нужна идеальная марионетка с твоими мозгами, с твоей мотивацией. С твоей ненавистью, что породила в тебе система. Такая девушка может быть очень полезной в определённых кругах для распространения нужного мне влияния.       Я бросила взгляд на свои грязные руки, на отражение в глянцевой стене киоска, на измождённое и испуганное лицо Алины. А потом я представила Лилит. Я понятия не имела, что он хотел со мной сделать, что предлагал, но как такового выбора не оставалось. Я, конечно, могла положиться на собственные силы, на себя, убедить себя в том, что, оставаясь Алиной Сео, я смогу что-то изменить. Но этот мужчина, встретивший меня на границе двух разных миров: роскошного, снисходительного, и зубодробительно-жестокого, — говорил подкупающие меня вещи, давая ясно понять. что наш разговор неслучайный. Я решительно встретила его взгляд. — Я согласна.

***

      Моё согласие стало ключом, повернувшим замок в двери, за которой начинался ад похлеще любого ЗКБ, которые теперь казались мне лишь суровой школой выживания, подготовкой к предстоящим мукам. После нашего короткого разговора мужчина назвался Опекуном и привёз меня в место, не обозначенное ни на одной карте. Снаружи это здание было ничем не примечательным исследовательским институтом, но внутри оказался настоящий лабиринт из стерильных комнат, кабинетов, аудиторий и множества коридоров, в которых я могла бы с лёгкостью заблудиться. Опекун соответствовал своей внешности и оказался вполне молчаливым человеком. По пути мы не обменялись ни единым словом: я боялась уточнять, он не стремился начать разговор первым.       Началось всё с малого. На стойке меня оформили как одну из постоянцев, на руку надели жёлтый браслет и провели в лабораторию, сопровождая со словами о том, что беспокоиться не о чем. Уже в лаборатории без лишних слов меня пристегнули к креслу, похожему на стоматологическое, но с более жёсткими фиксаторами. Пристегнули руки, ноги и голову, обеспечивая полную обездвиженность. — Отпечатки — это первое, что нужно стереть, — бесстрастно пояснил техник, пока его аппарат с тонким жалом стал выжигать узоры на моих подушечках пальцев. Я кусала губы до крови, но не издала ни звука. Ради Лилит. Когда он закончил, кончики моих пальцев были покрыты сплошной, блестящей от застявшей крови коркой. Гладкие… Ни истории, ни предназначения.       После меня, шатающуюся и шокированную, отвели в другую часть комплекса. Задавали несущественные вопросы, на которые я могла только кивать. Ответы мне никто давать не собирался. Когда мы остановились, я упёрлась лицом в гладкую дверь, передо мной её любезно открыли сопровождающие, и я замерла на пороге. Это была не комната, а скорее номер в хорошей гостинице. Чистый и светлый, в нём не было и намёка на сырость, ржавчину или запах, присущий ЗКБ-7. — Отдыхайте, — сказал один из сопровождающих безразличным тоном и закрыл дверь.       Я остановилась посреди комнаты не в силах поверить. Ощущения мягкого ковра под ногами, вид нормальной кровати с белоснежным бельём, наличие санузла с душевой кабиной за матовым стеклом, — всё это вызывало у меня внутренний диссонанс. Даже небольшой стол и стул. Это была уютная, такая тёплая ловушка. Скованно и всё ещё неуверенно, я зашла в душ. Горячая вода, первая по-настоящему горячая вода за долгие годы, сначала обожгла кожу. Я встала, прислонившись лбом к прохладной плитке, и смотрела, как грязь и пыль смываются в слив, образуя тёмные потоки. Я провела пальцами по лицу, по шее, по плечам и остановилась. На левом плече чётко выделялся чёрный штрих-код. Последнее, что связывало меня с тем миром, с Лилит. Я провела по нему подушечками пальцев, вернее, тем, что от них осталось болезненными, гладкими участками, покрытыми заживающей корочкой. Они ещё не тронули его. Они стёрли отпечатки, но оставили это. Почему? Напоминание? Или он был на очереди?       Я вышла из душа, завернувшись в мягкий, пушистый халат и прилегла на кровать. Тело утопало в мягкости и комфорте, но мышцы оставались в напряжении. Я лежала и смотрела на свой штрих-код, ловя его отражение в тёмном экране монитора на столе. Он был моим якорем. Единственным доказательством того, что Алина Сео существовала. Я не могла уснуть. Роскошь этой комнаты была страшнее заплесневелых стен ЗКБ-7. Она усыпляла бдительность. А я не могла себе этого позволить. Я сжимала и разжимала онемевшие пальцы, чувствуя тупую боль, и шептала про себя, как мантру: «Ради Лили, ради океана. Всё ради этого».       Утром меня разбудил тихий щелчок открывающейся двери. В комнату вошла та же женщина в белом халате, что вчера оформляла меня на стойке. Её лицо было безмятежным, не выражающим никаких эмоций. — Время процедуры, — сказала она ровно.       Мне выдали чистую, просторную медицинскую пижаму. Никаких личных вещей, конечно. Как будто они у меня были. Женщина провела меня по коридорам. Я тут же почувствовала изменения в воздухе, он стал другим: стерильным, с едва уловимым химическим запахом, от которого легко слезились глаза. Мы вошли в новое помещение. На этот раз это была просторная лаборатория, заставленная оборудованием с непонятным для меня предназначением. В центре стояла прозрачная капсула, похожая на саркофаг, опутанная проводами и трубками. — Разденьтесь и войдите внутрь, — сказала женщина, указывая на капсулу, её лицо по-прежнему не выражало эмоций. — Мы будем проводить коррекцию фенотипа.       Я стояла неподвижно какое-то время, пытаясь поймать холодный свет ламп который мерцал и отражался в полированном металле. На какое-то мгновение мне показалось, что всё это — сон, и сейчас я проснусь в ЗКБ-7 под привычный гул систем жизнеобеспечения рядом с Лили. Моё отражение в стекле капсулы казалось чужим — исхудавшая фигура, тени под глазами, ссадины на шее. Алина Сео. Так звали ту, кто всё это пережила. Но сейчас я смотрела на неё как на покойницу. Я сделала глубокий вдох, и пальцы сами потянулись к завязкам больничной пижамы. Ткань сползла с плеч, упала к ногам, и по коже пробежал холодок. Я шагнула внутрь. Холод металла обжёг ступни, дверца капсулы закрылась за мной с медленным тихим шипением. Сначала передо мной был только лёгкий туман, невесомый, даже почти красивый. Потом он стал гуще, темнее, тяжелее. Я рефлекторно вдохнула и тут же закашлялась. В горле вспыхнул огонь, кожа начала зудеть, гореть, я хотела закричать, но рот наполнился привкусом металла. Боль нарастала. Медленно. Жгло только лицо, потом руки, потом всё тело. Я чувствовала, как сходит верхний слой кожи, как химикаты выжигают старые клетки, слёзы (или газ) жгли глаза, и казалось, что они испаряются, не успевая скатиться по щекам. Я прижалась к стенке капсулы, оставляя на стекле отпечатки ладоней, надеясь, что смогу пережить эту пытку. Больше не было ни времени, ни пространства, ни мыслей. Сквозь шум в ушах я слышала жжение, треск кожи, гул внутри капсулы и редкие обрывки воспоминаний — смех Лилит, её голос, запах угольной пыли, «держись». Когда туман начал рассеиваться, я уже не чувствовала тела. Только тяжесть век и странное, холодное безразличие. Я открыла глаза — и впервые увидела своё новое отражение. С лица сползали куски ткани, но я видела свой новый цвет кожи, почти прозрачный. Волосы побелели и клочками без особых усилий спадали сами по себе. И глаза — красные. Чужие.

Я не узнала себя. Это был не человек. Алина умерла в этой капсуле.

      Я не помню следующих дней, сколько их было. Я ещё несколько раз посетила ту капсулу для укрепления результета, а после были инъекции, от которых кости горели изнутри, а мышцы сводило судорогой. Дни и ночи под лампами ультрафиолета, выжигающими любой намёк на пигмент. Волосы выпали пучками. Когда начали расти новые, они были белыми. Белее снега, безупречные и мёртвые. В глаза мне капали едкий раствор ежедневно, чтобы медленно вытравить карий цвет, оставляя лишь сетку кровеносных сосудов, зрение моё после таких испытаний сильно просело, но жаловаться было не на что, взамен пообщели подобрать мне контактные линзы, чтобы исправить это «недоразумение». Я смотрела в зеркало, которое любезно ставили передо мной каждое утро, и видела демона. Не себя. Ничего от прежней меня не оставалось. Боль была постоянной спутницей. Её не устраняли, ею управляли. Её дозировали, чтобы я не забывала, что я чей-то проект. Переделываемая глина.       Когда физическое преобразование было закончено, началось ментальное. Старая Алина должна была умереть окончательно. Меня учили новым правилам, тому, чему я должна была следовать безотказно. Сначала я пыталась задавать вопросы, но после шестичасовой лекции о расстрелянных диссидентах и предателях Родины вовремя прикусила язык. Излишнее любопытство и стало той тропинкой, что привела меня в ЗКБ. За любой неправильный жест или вырвавшийся акцент, меня лишали еды и сна, чтобы стимулировать на исправление. Меня учили ходить, говорить, есть, дышать заново. Я зазубрила этикет высшего общества так же, как когда-то учила графики дежурств надзирателей. Я училась улыбаться, скрывая презрение, говорить намёками, носить неудобную, но роскошную одежду как вторую кожу. Меня готовили к роли идеального шпиона для влиятельных кругов. Я должна была втереться в доверие, подмечать слабости, собирать информацию и быть оружием в руках Опекуна. Я была почти согласна. Но оставалось одно «но». Всё это могло с лёгкостью завершиться, стоило только мне сказать о том, что я с лёгкостью найду выход, если захочу. —, Мне нужно поговорить с Опекуном, — я не просила, я требовала.       Сначала меня окинули презрительным взглядом, после снисходительно посмеялись. Но, когда я повторила свою «просьбу» настойчивее и с применением того, что я успела уже выучить, со мной согласились. Опекун пришёл в мою комнату в тот же вечер. Он вошёл без стука, я привыкла к тому, что его появление всегда было бесшумным. Он присел на край моей кровати, слишком фамильярно, намеренно демонстрируя, кто здесь хозяин. — Я слышал, ты требовала встречи, — его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое, снисходительное раздражение. — Надеюсь, это того стоит. Ты на стадии, когда капризы непозволительны.       Я не отводила взгляда. Внутри всё переворачивалось от волнения, но внешне я сохраняла абсолютное спокойствие. Я стояла посреди комнаты, руки вдоль тела, поза, которую они же и вбили в меня, уверенная, но не вызывающая. — Это не каприз, — произнесла я тихо, но чётко.— Это условие. Я согласна на дальнейшее сотрудничество. Но только при одном, — его брови взметнулись вверх с преувеличенным, почти театральным удивлением. Он даже сделал вид, что поперхнулся. — Условие? — он рассмеялся. — Милая девочка, ты, кажется, забыла, в каком положении находишься. Ты — мой проект. Инвестиция. Инвестиции не выдвигают условий. Их используют. — Ошибаетесь, — парировала я, не меняя интонации. — Ценные активы всегда имеют способность вести переговоры. И я — ваш самый ценный актив. Потому что я единственная, кто добровольно прошла через вашу «коррекцию». И единственная, у кого есть причина быть идеальной. Без этой причины я — просто кукла. А куклы ломаются. Или… сбегают, — он резко перестал улыбаться, его глаза сузились до щёлочек. — Ты угрожаешь мне? — Я озвучиваю переменные в нашем уравнении, — ответила я спокойно. — Вот моё условие. Вы найдёте Лилит Ито, заключённую из ЗКБ-7. Вы получите всю возможную информацию о её текущем статусе. И вы сделаете всё, что в ваших силах, чтобы извлечь её оттуда. Легально или нет — меня не волнует, — он смотрел на меня несколько долгих секунд, потом медленно покачал головой. — Абсурд. Ты просишь меня бросить большие ресурсы на поиски какого-то отброса из шахт? Ради чего? Сентиментальных воспоминаний? Я думал, мы вытравили из тебя эту слабость. — Вы вытравили из меня всё, кроме этого, — мои пальцы непроизвольно сжались. — Это не слабость. Это мой двигатель. Без неё ваша инвестиция теряет свою ценность. Я становлюсь нестабильной. А нестабильные активы… вы сами знаете, что с ними делают. И подумайте вот о чём, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Если я, полумёртвая и необученная, смогла сбежать из ЗКБ-7… то что мешает мне, обученной, сильной и знающей ваши методы, сбежать отсюда? Ваша охрана? — я усмехнулась, впервые позволяя ему увидеть оскал, скрывавшийся под маской послушания. — Я изучила каждую щель в этой системе, пока вы учили меня этикету. Я знаю ваши процедуры лучше некоторых ваших техников. Поверьте, я найду выход. И тогда ваши вложения — и ваша репутация — обратятся в пыль.       Он замер. Я видела ярость в его глазах, расчёт, и, наконец, холодное, неохотное уважение. Он понял. Повисла тяжёлая пауза, и следом он поднялся с кровати. — Ты играешь в очень опасную игру, девочка, — произнёс он тихо, и в его голосе не было больше насмешки. — Это не игра, — так же тихо ответила я. — Это сделка, — он медленно кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, будто заново оценивая каждый сантиметр. — Хорошо, — выдохнул он. — Сделка. Ты продолжаешь обучение. Ты становишься тем, кем мы тебя задумали. А я… я начну искать твою Лилит. И способы её извлечения, — он развернулся и направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь. — Но запомни, Ариана. Если ты хоть раз оступишься… если твоя полезность хоть на йоту уменьшится… я сотру её из реальности так, что ты не найдёшь даже могилы. Ты поняла? — Вполне, — ответила я, глядя ему в спину.       Дверь закрылась. Я осталась одна. Дрожь, которую я сдерживала всё это время, наконец пробежала по моим рукам. Я глубоко вздохнула и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня бледная девушка с алыми глазами, ожидавшая только одного: когда «обучение» завершится. Ни единой черты старой Алины. Ни единой веснушки, ни намёка на прежнюю жизнь. Я стала Арианой и заплатила самую высокую цену за это. Я уничтожила себя, чтобы однажды вернуться за ней. Чтобы, глядя в её глаза, уже ничего не помнящие, сдержать своё обещание. И когда Опекун с холодной улыбкой спросил: «Ну что, готова начать?», я посмотрела на него своими алыми глазами и так же холодно ответила: «Да. Я готова».

***

      Моя готовоность оказалась всего лишь словом. Настоящая работа началась с момента, когда меня поселили в легенду, и я уже не знала, готова ли я на самом деле. Меня привезли в личные апартаменты, которые находились в «Башне Авроры», небоскрёбе в самом сердце столицы. За панорамными окнами я могла видеть правительственный квартал, мосты из светящихся арок, извив реки, на гладкой поверхности которой отражались яркие рекламные баннеры. Всё это выглядело нелепо и жалко. На столе ждали документы. Ариана Ёнг. Ей было двадцать два года, а родилась она в промышленном кластере Норд-А3. Образование получила в частных пансионах за границей будучи сиротой, но при этом наследницей умеренного состояния. История была идеальной.       Первые недели я училась быть ею в реальном мире. Мне предстояло двигаться, говорить, смотреть на мир с безучастным превосходством, как это было свойственно Ариане. Я сдала на права с первого раза, вскоре мне выдали ключи от чёрного автомобиля бизнес-класса. Чем я заслужила такую милость высших сил, если они существовали, после всего вынесенного мною кошмара, я не могла объяснить. А ещё чуть позже у меня появилась Тина — личная стилистка. Она измеряла меня как материал, но ни в коем случае не как человека. — Плечи прямее, — повторяла она, закалывая очередной образец ткани. — Вы — наследница. Помните всегда.       Мы проводили часы в примерочных среди зеркал и чуждых мне шёлка, кашемира, кожи: слои новой дорогущей ткани ложились на тело идеально. Тина подбирала цвета, которые подчёркивали бледность моей кожи и нереальный алый оттенок глаз. Дефект становился подписью и личной изюминкой.       Я смотрела на своё отражение в трёхстворчатом зеркале и где-то в глубине груди, под слоями льда, тихо ворочалась старая, голодная Алина, та, что дрожала в шахтах и гладила шершавую ткань серого комбинезона, не веря, что можно дышать свободно.       Первые миссии назывались у Опекуна «полевыми». Сначала я встретилась с низшим чиновником с жадными глазками и слабостью к молоденьким девушкам из Министерства ресурсов. Место было назначено им лично, отель «Империал», дорогущий ресторан с наименованиями блюд, которые я не выговорила бы в прошлой жизни. Цель — компромат. На встречу я пришла в тёмно-синем платье, которое делало мою кожу почти светящейся. Мне предстояло играть роль юной, впечатлительной наследницы, восхищённой «важной работой» мужчины в дорогом костюме. Я улыбалась, смущалась, опускала взгляд, когда его пальцы задерживались на моём запястье чуть дольше, чем позволено. Я ловила его глаза, краснела (научилась вызывать румянец по желанию, который на бледном лице проявлялся особенно ярко), смеялась его плоским шуткам и ждала, когда лёд тронется.       И он клюнул. Предложил «продолжить общение» в его номере. Я сделала вид, что смущаюсь, но согласилась. Он повёл меня к лифту. Его дыхание пахло коньяком и самодовольством. Я лишь продолжала улыбаться, когда он откровенно лапал меня, пока мы поднимались на верхние этажи. В номере, когда он наливал вино, я подошла сзади — будто просто хотела посмотреть на вид города. Один быстрый подготовленный укол, игла вошла в кожу у основания шеи. Он дёрнулся, глаза округлились, потом закатились. Тело осело, тяжело рухнув на ковёр. После я открыла его портфель, сняла все документы, черновики отчётов, переписку. Сфотографировала всё до последней страницы. Аккуратно уложила обратно, застегнула пиджак, поправила галстук. У двери я оглянулась — просто чтобы убедиться, что он дышит, — и пошла прочь.       В машине я набрала короткое сообщение: «Задание выполнено. Материалы получены»       Вернувшись в апартаменты, я сняла платье, повесила его в шкаф рядом с десятками других. В ванной долго стояла под горячей водой, пока кожа не начала краснеть. Я думала не о чиновнике. Я думала о ЗКБ-7. О том, что каждая выполненная мною миссия — кирпич в лестнице, по которой я поднимаюсь, чтобы дотянуться до Лилит. Меня звали Ариана. Когда-то — Алина. Теперь — никто. Каждая капля крови, каждый ложный жест, каждый шаг по мрамору — ради того, чтобы однажды вернуть свет тому, кто стал моим смыслом.

***

      Так и проходили мои дни, неделя за неделей, месяц за месяцем. Время не текло, оно кристаллизовалось, слой за слоем, превращаясь в прочную маску. Сколько ночей я провела, каждая из которых начиналась и заканчивалась одним и тем же вопросом, застывшим в голове: «Где же ты?»       Я научилась быть невидимой на виду, быть тенью в ослепительном свете хрустальных люстр. Моё отражение в витринах бутиков и полированных дверях лимузинов было идеальным. Я привыкла к роли юной загадочной наследницы с состоянием, источник которого был туманен и потому не вызывал вопросов, лишь почтительные кивки. Я впитывала правила этого нового мира, как губка — не из любви к ним, а как инструкцию по эксплуатации сложного механизма. Этикет, светская беседа, искусство намёка, язык вееров и взглядов, скрывающий стальные лезвия намерений. Всё это стало моим вторым «я», надетым поверх первого.       Первое время Опекун появлялся на пороге моих апартаментов с букетом или предложением выпить дорогого вина. Конечно, появлялся он только для внешнего контроля, чтобы удостовериться в том, что я шла по правильной начерченной им дорожке. Мы проводили длинные вечера, говоря ни о чём, он спрашивал меня о прогрессе в поставленных им миссиях, я, конечно, отчитывалась как подобает. Я задавала встречные вопросы о Лилит, но не слышала ничего нового. «Ищем», «Пока нет результатов». Я уже отчаялась узнать что-то стоящее, почти смирилась с тем, что, скорее всего, она мертва. Пока от Опекуна не пришло сообщение, что Лилит Ито как существующего человека больше нет. Но, вероятно, теперь её звали Эльстер; недавно она получила грант на обучение в столичном университете и должна перебраться в общежитие. Этой информации было достаточно, чтобы возродить внутри меня надежду. Очень скоро его голос превратился лишь в звук, который я слышала из динамиков телефона редко-редко, ведь справлялась на «ура». Его присутствие в моей жизни ощущалось лишь лёгким давлением, тенью за спиной. Он дал мне длинный поводок, и я научилась на нём ходить, зная, что любое неверное движение — и удавка затянется. Но с каждым выполненным заданием, с каждым чиновником, оставшимся без сознания в номере отеля, с каждым переснятым и переданным еиу документом я чувствовала, как моя собственная сеть становится прочнее. Я уже была не просто насекомым в чужой паутине. Я начинала плести свою.       Жизнь расписалась по часам, к чему я успела привыкнуть ещё при жизни в ЗКБ-7. Утром я устраивала изматывающую тренировку, на которой отрабатывала удары на выживание для самообороны. День был заполнен бесконечной чередой встреч, где я была милой и недалёкой, ловя на себе снисходительные взгляды мужчин, уже мысленно считавших мои деньги своими. Вечера отводила приёмам, на которых я разворачивала самые долгоиграющие стратегии.       И ночи. Самые долгие часы в моей жизни. Я возвращалась в свои апартаменты. В них не было ни пылинки, ни намёка на что-то настоящее и живое. Кроме одного. На дне шкафа лежал свёрток, завёрнутый в шёлковый платок. Старый, пропитанный потом и угольной пылью комбинезон и ржавая отломанная пуговица от формы Лилит. Я почти не вынимала их. Просто иногда, в особенно тяжёлые для себя ночи, прикасалась к грубой ткани, чтобы ощутить связь с той настоящей Алиной, чтобы напомнить себе о том, кто я и зачем всё это. Я смотрела в зеркало в своей гардеробной, окружённая платьями, которые стоили целого состояния, и почти не видела в нём себя. Видела лишь инструмент, мечтая вернуться в те дни, когда я была счастлива, находясь рядом с Лили.       Это случилось в один из тех дней, что ничем не отличались от сотен других. Обеденный час. Я пересекала атриум центрального торгового комплекса, возвращаясь с бессмысленной встречи с очередным поставщиком роскоши. Я двигалась на автопилоте, мысленно составляя отчёт для Опекуна.

И вдруг — тишина.

      Не настоящая, конечно. Но некий звуковой вакуум, возникший вокруг одного единственного пятна в моём восприятии. Я замерла на полпути к эскалатору.

Она.

      Стояла у цветочного киоска, встроенного в колонну, и рассматривала скромный букет белых хризантем. Свет софа, падающий сверху, выхватывал её профиль. Она была худее, чем в моих воспоминаниях. Линии лица были резче. Простой плащ, поношенная сумка через плечо. И на руке была видна плотная повязка, как будто недавно она получила травму.       Но глаза. Боже, её глаза.       В них не было прежней всепоглощающей ярости, того огня, что готов был спалить всё дотла. Не было и той мёртвой пустоты, в которую она уходила после особо тяжёлых дней. Они были уставшими. Всё внутри меня сжалось до крошечной точки. Сердце заколотилось с такой силой, что я почувствовала его в висках. Звуки вокруг — смех, звон монет, шаги — обрушились на меня лавиной, оглушительной и бессмысленной. Я инстинктивно схватилась за холодные поручни лестницы, чтобы не упасть, пальцы онемели. Она подняла голову. Её взгляд, рассеянный и немного отстранённый, скользнул по моему лицу. Он задержался на долю секунды — ровно настолько, чтобы отметить ещё одну безликую, хорошо одетую фигуру в толпе. Ни искры узнавания, ни тени сомнения. Просто нейтральное скольжение взгляда по чужому, незначительному объекту. И затем она отвернулась, отдала продавцу несколько монет, взяла цветы и растворилась в потоке людей, уходя к выходу.       Я так и осталась стоять, вжавшись в поручень, не в силах сдвинуться с места. Горло сжалось. Она была здесь. В пяти метрах от меня. Живая. Дышащая. И абсолютно не знающая, что её прошлое только что смотрело ей в спину. Вернувшись в апартаменты, я не включила свет. Подошла к панорамному окну и бросила взгляд на раскинувшийся внизу город, на его бесчисленные огни, собиравшиеся в её образ. Я встала босиком на холодный подоконник, и дрожь, наконец, отпустила меня. Она не умерла. Система не смогла её сломать до конца. Отнюдь, во мне не было радости и облегчения тоже не было. Я осознала, что ожидание закончилось. Призрачная цель, согревавшая меня изнутри, обрела плоть и кровь. Но как моя Лили попала в столицу? Я шагнула назад, позволив шторе мягко сомкнуться. Город за стеклом исчез. — Как ты выжила, Лили? — прошептала я. — Кто тебя вытащил? Или ты вытащила себя сама?

Ответов у меня не было.