Тёмные зеркала Бангкока

Слова Хенга висели в воздухе склада, как ядовитый газ. «Она сломала лучших, чем ты.» «Ты не первая её кукла.» «Проект Валькирия.» Они въелись в Бекки глубже пуль, оставив рваные раны в только что натянутой броне «новой Фрин». Она стояла, глядя в спину уходящей настоящей Фрин, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Кто она? Пародия? Орудие? Следующая сломанная игрушка? Ярость, еще минуту назад направленная на Хенга, обрушилась внутрь, смешавшись с ледяной пустотой отчаяния. — Ты куда?! — крикнула Бекки, голос сорвался, выдав дрожь. Фрин не обернулась, лишь резко махнула рукой — жест «следуй или отстань». Бекки не двинулась. Гнев клокотал. На Хенга. На Фрин. На саму себя. За эту жалкую попытку стать кем-то другим. За то, что позволила втянуть себя в этот ад, стоивший жизни Нам. Нам. Имя пронзило болью, свежей и жгучей. «Она мертва из-за тебя. Из-за твоей игры в детектива с этой… этой машиной!» — Я не твоя собака! — выдохнула она, но Фрин уже скрылась в проёме выбитой двери, в слепящем свете бангкокского пекла. Бекки осталась одна среди ржавых скелетов механизмов. Запах крови наемников смешивался с пылью и ее собственным страхом. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль была реальной. Якорем. «Кто я?» — вопрос висел в спертом воздухе. Бекки Армстронг? Субъект 7 проекта «Зеркало»? Мини-Фрин? Никто? Она резко развернулась, намереваясь уйти в противоположную сторону — прочь от склада, прочь от Фрин, прочь от этого кошмара. Но тени вокруг… они сгустились. Не просто мрак. Белые тени. Те самые. Они висели в углах, за грудами хлама, бледные, полупрозрачные, лишенные лиц, но полные ледяного, безмолвного внимания. Сегодня они не просто наблюдали. Они вибрировали. Как струны, натянутые до предела. От них исходил не просто холод — пронизывающий, парализующий ужас. Ужас смерти Фей. Ужас Нам. Ужас самой Бекки, потерявшей себя. — Отстаньте! — прошипела она, отступая. — Убирайтесь! Тени не исчезли. Одна из них, чуть плотнее других, отделилась от стены и поплыла к ней. Медленно. Неотвратимо. Бекки почувствовала, как этот леденящий ужас проникает под кожу, сковывает мышцы. В ушах зазвенело. Вспышки образов: холодный свет операционной, скальпель с синей насечкой, крик Нам… «Субъект 7, индукция эмпатического резонанса на уровень 4. Готовность к проекции…» Голос хирурга из прошлого слился с шепотом самой тени в ее сознании: «Разбитое зеркало… Осколки… Кто соберёт?» Она вскрикнула, зажав уши, но голос звучал внутри. Тень приближалась. Бекки отчаянно попыталась вселиться, как во Фрин, как в наемника. Схватить этот ледяной ужас, обратить его против самой тени. Но тень была не человеком. Не живым. Она была сгустком чистой, нечеловеческой пустоты, обернутой в эхо боли. Бекки наткнулась на бездну. Холод ударил по сознанию, как удар током. Она пошатнулась, споткнулась о ржавую трубу и рухнула на колени. В этот момент в проёме двери возникла Фрин. Она стояла, залитая солнечным светом, силуэт резкий и черный. Ее взгляд мгновенно оценил ситуацию: Бекки на полу, сжавшуюся в комок, и… бледную, колеблющуюся дымку перед ней. В глазах Фрин не было удивления. Была мгновенная, хищная ярость и… страх? Не за себя. За Бекки. — Нет! — рявкнула Фрин, резко шагнув вперёд, выхватывая пистолет. Она не стреляла. Она бросилась между Бекки и тенью. Как живой щит. Белая тень коснулась Фрин. Не физически. Пространство вокруг Фрин искривилось. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, как от удара ножом в живот. Ее лицо исказилось гримасой невыносимой боли. Она отпрянула, спина ударилась о ржавую балку. Пистолет выпал из ослабевшей руки. По ее лицу струился пот, но это был не пот от жары. Это была реакция на ледяное прикосновение не-жизни, на взрыв чужого ужаса, направленный прямо в ее незащищенную психику. Она почувствовала то, что чувствовала Бекки. Усиленное в сто раз. — Фрин! — Бекки вскочила. Ужас за себя сменился паникой за нее. Она увидела, как сильная, непробиваемая Фрин корчится от невидимой агонии. Это было страшнее любой раны. Тень, словно удовлетворившись, отплыла назад, растворяясь в полумраке склада. Холод и давление ослабли. Бекки бросилась к Фрин. Та скользнула по балке вниз, прижав руку к виску, где пульсировала старая боль. Дыхание ее было прерывистым, хриплым. — Ты… — Фрин попыталась говорить, но слова срывались. — Она… твоя боль… она… как скальпель… — Она сжала веки, стиснув зубы. — «Валькирия»… не… не учили… против… этого… Бекки опустилась перед ней на колени. Руки дрожали. Она хотела прикоснуться, помочь, но боялась причинить еще большей болью. — Почему? — выдохнула Бекки. — Зачем ты…? Фрин открыла глаза. Темные, полные незнакомой муки. В них не было привычной стены. Была растерянность. Уязвимость. И та же ярость, но направленная теперь на собственную слабость. — Потому что ты… — голос ее сорвался. Она резко встала, опираясь на балку, отталкивая Бекки. — Потому что ты не можешь с ними! Потому что ты… ломаешься! И мне… — она замолчала, сглотнув ком. — …нужно, чтобы ты была целой. Пока. Для мести. — Отговорка звучала фальшиво даже для нее самой. Ярость, тлеющая в Бекки, вспыхнула с новой силой. От страха. От беспомощности. От этого жалкого оправдания. — Нужна?! — закричала она, вскакивая. — Как орудие?! Как «мини-Фрин»?! Как следующая игрушка, которую ты сломаешь?! Как Нам?! — Последнее слово вырвалось как нож. Оно достигло цели. Фрин вздрогнула, как от удара. В ее глазах мелькнуло что-то дикое — боль, вина, ярость. Она рванулась вперед, не для удара. Чтобы схватить. Чтобы заставить замолчать этот крик правды, который резал глубже любого лезвия. — Заткнись! — прошипела она, хватая Бекки за плечи. — Ты ничего не понимаешь! — Понимаю! — Бекки вырвалась, оттолкнув ее. — Понимаю, что я всего лишь расходный материал в твоей войне! Как Орм! Как Хенг! Как все! И когда я сломаюсь, ты просто найдешь замену! Они стояли лицом к лицу, грудь вздымалась от гнева и боли, разделял их лишь сантиметр воздуха, наэлектризованный ненавистью и чем-то еще — невыносимым притяжением, смешанным с отчаянием. Запах крови, пыли, пота и их собственный — адреналин и ярость — витал вокруг. Фрин первой не выдержала. Не раздумывая, движимая слепой яростью, виной и невозможностью выразить то, что клокотало внутри, она набросилась. Не кулаком. Губами. Грубо. Жестоко. Почти кусая. Это был не поцелуй. Это была атака. Попытка заглушить крики, слова, правду физическим шоком, знакомой им обеим территорией боли и страсти. Бекки ответила с той же яростью. Они сцепились, как звери, не для любви, а для битвы. Губы, зубы, язык — оружие. Руки рвали ткань — черную водолазку Фрин, тонкую майку Бекки. Ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы на спине, плечах. Они спотыкались, падали на колени на грязный бетон, не отпуская друг друга. Дыхание свистело, прерывалось рычанием, стонами боли-ярости. Мысли Фрин: «Что я делаю? Это безумие. Она права. Права во всем. Я — машина для ломания. Валькирия. Орудие. Орм сломан. Хенг сломан. Те медсестры, информаторы… все сломаны или мертвы. И она… эта девочка с глазами полными моего же отражения… она следующая. Я втянула ее. Нам мертва из-за моей старой ошибки. Из-за Орма. Из-за МЕНЯ. И теперь я ломаю ее здесь, в этой вонючей дыре, потому что не могу вынести правды в ее глазах. Потому что боюсь. Боюсь этой… связи. Боюсь, что она видит МЕНЯ. Настоящую. Ту, что под броней. Ту, что помнит боль на столе «Валькирии», страх, когда Орм чуть не добил, пустоту после Хенга. Она видит это. И я ненавижу ее за это. И… Боги, я боюсь ее потерять. Не орудие. ЕЕ. Этот огонь. Эту боль. Эту жизнь, которая жжет, как спирт на ране. Я не могу… не хочу… чтобы она сгорела дотла. Но это я подношу спичку. Снова. Как всегда. Любовь? Нет. Это не любовь. Это медленное убийство. И я плачу за него. Внутри. Где никто не видит. Где только холод импланта и шрамы.» Они рухнули на пол. Фрин сверху, придавив Бекки, ее руки заломили Бекки руки назад. Больно. Унизительно. Но в глазах Бекки не было страха. Была та же ярость. Вызов. — Сломай! — выдохнула Бекки, ее губы в синяке, в углу рта — капелька крови. — Сломай, как сломала других! Докажи, что ты все та же «Валькирия»! Бесчувственная машина! Слова ударили Фрин сильнее любого удара. В ее глазах что-то надломилось. Не гнев. Не холод. Каменная маска треснула, обнажив немыслимую боль и усталость. Руки, сковывавшие Бекки, ослабли. Не отпустили. Задрожали. — Я… — голос Фрин был сломанным шепотом, чужим. — …не хочу… тебя ломать. Это признание, вырванное из самого нутра, прозвучало громче крика. Бекки замерла под ней. Ярость схлынула, оставив изумление. Она увидела в глазах Фрин не расчетливого убийцу, не холодного стратега. Она увидела человека. Искалеченного. Напуганного. Заблудившегося. Фрин наклонилась. Следующий поцелуй был другим. Не атакой. Не обладанием. Он был… отчаянным. Исследующим. Глубоким. В нем была вся боль, вся вина, вся невозможность выразить словами. Ее руки не удерживали, а притягивали, ища не контроля, а близости, опоры. Грубость сменилась жгучей, почти болезненной нежностью. Язык, который кусал, теперь ласкал. Зубы, которые впивались, теперь бережно касались синяка на губе. Ее тело прижалось к Бекки не для подавления, а для максимального контакта, как будто она пыталась впитать ее тепло, ее жизнь, чтобы растопить лед внутри себя. Бекки ответила. Сначала осторожно, затем с той же отчаянной потребностью. Они цеплялись друг за друга, как утопающие, на грязном полу заброшенного склада, под безмолвным взглядом белых теней, отступивших в углы. Ярость переплавлялась в нечто иное. В жгучую, влажную близость, в которой боль и страсть слились воедино. Руки Фрин скользили по оголенной спине Бекки, ее пальцы впивались в кожу бедер, подтягивая Бекки выше, ближе. Бекки вскинула ноги, обвив ими талию Фрин, отвечая на ее движения глухими стонами, в которых смешались боль от синяков и нарастающая волна неистового, освобождающего наслаждения. Не было слов. Только прерывистое дыхание, стук сердец, сливающийся в один бешеный ритм, хриплые вскрики, когда Фрин находила пальцем нужную точку, и ответные толчки бедер Бекки. Это был секс как битва, но битва, где они были союзниками против собственных демонов. Они падали вместе в пучину, не в силах остановиться, пока волна не накрыла их сокрушительно, вырвав у обеих сдавленный, почти рыдающий крик. Они лежали потом, сплетенные, покрытые пылью, потом и синяками. Дыхание выравнивалось. Адреналин отступал, оставляя после себя глухую усталость и… странную тишину. Неловкость. Бекки чувствовала под щекой стук сердца Фрин. Быстрый. Человеческий. Она не отстранилась. Фрин первой нарушила тишину. Ее рука, лежавшая на спине Бекки, медленно провела по позвоночнику. Жест был непривычно нежным. — Твоя спина… — ее голос был хриплым, но тихим. — Шрамы. Старые. От… «Зеркала»? Бекки кивнула, не поднимая головы. Мелкие, тонкие шрамы параллельные позвоночнику — следы имплантов для снятия показаний, вживленных датчиков. — Покажи… свои, — попросила Бекки неожиданно для себя. Не как вызов. Как просьба. Как знак доверия. Фрин замерла. Затем, медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, она приподнялась на локте. В тусклом свете, пробивавшемся через выбитые окна, Бекки увидела ее спину. Не только знакомый шрам от Орма на плече. Десятки других. Тонкие, как от скальпеля — следы операций по вживлению имплантов, усилению мышц. Широкие, рваные — следы старых боев. И несколько… странных. Симметричных. Как будто от креплений. Или… крыльев? Каркаса? «Валькирия». Название обрело жуткую конкретику. Фрин не торопилась прикрыться. Она сидела, отвернувшись, позвонки четко вырисовывались под кожей. В ее позе не было стыда. Была усталая откровенность. Разрешение увидеть цену ее силы. — Они… делали тебя летающей? — спросила Бекки тихо, касаясь пальцем одного из симметричных шрамов. Фрин хрипло рассмеялась. — Мечтали. Не вышло. Сломалась раньше. — Она повернула голову, их взгляды встретились. В глазах Фрин не было привычной стены. Была боль. И усталое признание. — Как и ты. Как все мы. Ломаные игрушки. Бекки прикоснулась к шраму на плече Фрин — от Орма. Потом к своим шрамам на спине. Разные проекты. Одна боль. Одна система. Один враг. — Тогда сожжем их вместе, — сказала Бекки. Голос был тихим, но в нем не было сомнений. Не было попытки быть Фрин. Была решимость Бекки Армстронг. Субъекта 7. Сестры Нам. — Всех. «Скульптора». Орма. Лаборатории. Дотла. Фрин долго смотрела на нее. Потом кивнула. Один раз. Коротко. В ее глазах, рядом с болью, зажегся знакомый холодный огонь. Но теперь в нем горела не только ярость. Горела странная, чужая надежда. — Дотла, — повторила она. И в этом слове была клятва. Склеенная не влечением или страхом, а кровью, потом, слезами и только что пережитой болью-близостью на грязном полу. Они нашли друг друга не в свете, а во тьме. И их любовь, как шрамы на их телах, была уродливой, страстной и навсегда отмеченной болью. Но это было все, что у них было. И они шли в бой.