Тёмные зеркала Бангкока

Тишина после битвы и животного слияния на грязном полу склада была густой, как смола, пропитанная запахом ржавчины, пота и чего-то острого — адреналина или стыда. Фрин лежала на спине, дыхание ровное, но слишком громкое в этой внезапной тишине. Ее рука, только что нежно водившая по старым шрамам на спине Бекки, как будто читая карту их общего проклятия, теперь лежала на холодном бетоне, ладонью вверх. Бекки сидела рядом, колени подтянуты к груди, подбородок дрожал. Слова Хенга, боль Нам, ледяное прикосновение Тени, отчаянный секс как попытка найти опору — все смешалось в клубок невыносимой горечи и ярости, направленной не только на врагов, но и на саму Фрин. На ее ложь. На ее прошлое. На то, что она не сказала, что спрятала за шрамами и холодным взглядом. — Ты знала, — голос Бекки прозвучал хрипло, как скрежет камней. Она не смотрела на Фрин. Смотрела на трещину в стене, напоминающую карту ада, по которой они блуждали. — Знала, что Нам была в «Зеркале» со мной. Знала, что ее могли найти через меня. Через нас. И молчала. Фрин не ответила сразу. Ее палец дернулся, как будто хотел снова коснуться Бекки, но остался лежать на бетоне, бессильный. — Подозревала, — наконец признала она. Голос был глухим, усталым, как после долгого боя. — Твои кошмары… скальпель… эхо боли. Это был почерк Рена. Главного хирурга «Зеркала». Он любил… парные эксперименты. Связи. Эмпатическую синхронизацию близких. Чтобы боль одного усиливала другого. Или контролировала. — Она повернула голову, ее темные глаза, обычно непроницаемые, искали глаза Бекки. В них была усталость, но и вызов. — Но подтверждений не было. Пока… не было посылки. Я не хотела… будить твою боль раньше времени. Не хотела давать им лишний крюк, пока мы не окрепли. «Лишний крюк». Как будто Нам была всего лишь «крюком» в их игре. Ярость, горячая и слепая, хлынула в Бекки. Не за себя. За сестру. За ее невиновность, ставшую мишенью из-за прихоти системы и расчетливого молчания Фрин. За то, что даже сейчас Фрин говорила о стратегии, а не о потерянной жизни. — Ты врешь! — Бекки вскочила, отпрянув как от змеи, чувствуя, как грязь прилипла к ее голой коже. — Ты всегда врешь! Или молчишь! Что еще ты скрываешь? Что за «Валькирия» на самом деле? Что ты сделала с Ормом, что он так ненавидит тебя? Кто такой Хенг на самом деле? Не партнер, нет! Я видела… обрывки, когда была в тебе! Что-то темное! — Ее голос набирал силу, эхом отражаясь от ржавых стен, будто обвиняя саму тишину. — Ты использовала меня! С самого «Облака»! Как инструмент! Как приманку! А теперь… теперь пытаешься привязать к себе этим… этим спектаклем близости! Чтобы я продолжала быть твоим щитом? Твоей куклой? Как Орм был твоей ошибкой? Как Хенг был твоей слабостью? Фрин медленно поднялась. В ее движениях не было прежней кошачьей грации. Была тяжесть, будто на нее набросили невидимый плащ из свинца. Но в глазах зажегся холодный огонь. Старый, знакомый. Защитный. Броня смыкалась с треском. — Я спасала тебя, — ее голос стал лезвием, рассекающим воздух. — От тебя самой. От твоих кошмаров, которые могли сожрать тебя заживо. От Орма. От Теней, которые шли по твоему следу! Да, я использовала твой дар. Как ты использовала мою силу, мои связи, мои знания! Это улица с двусторонним движением, Армстронг, а не благотворительный фонд! — Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Запах их недавнего соития, крови и пота смешался с ее гневом. — Хочешь правды? Хочешь заглянуть в ту бездну, о которой так храбро орешь? Ладно. Возьми ее! Возьми всю правду! Всю грязь! Весь мой проклятый ад! Посмотри, что они сделали! И что я сделала! Посмотри и пойми, почему я молчу! Почему я не могу иначе! Она не протянула руку. Она бросилась на Бекки. Не для удара. Для захвата. Ее пальцы, сильные и обжигающе горячие, впились в виски Бекки как клещи. Глаза Фрин, черные и бездонные, оказались в сантиметре. В них не было ярости. Было отчаянное, страшное предложение. Вызов. И безумие. — Не боишься? — прошипела Фрин, ее дыхание горячим облаком касалось лица Бекки. — Тогда возьми! Возьми все! Но не жалуйся потом, что ад оказался реальным! Бекки попыталась вырваться, инстинкт самосохранения кричал об опасности. Но ярость и та самая проклятая потребность знать, докопаться до сути, пересилили страх. Вместо сопротивления — она встретила этот взгляд. И сознательно, с яростной решимостью обреченного, толкнулась навстречу тому темному вихрю, который бушевал за глазами Фрин. «Хочешь правды Фрин? Получи.» Она не просто открылась эмпатии. Она вселилась. Сознательно. Целенаправленно. Как нож, вонзаемый в самое сердце врага. Но вместо твердой плоти — падение. Стремительное, как в бездонный колодец. Ее собственное сознание растянулось, истончилось, натянулось на чужой, огромный и израненный каркас души. Физически: сердце Фрин колотилось у нее в груди, дико и гулко; шрам на плече ныл знакомой, глухой болью; холод импланта в кости отзывался ледяной иглой в ее собственной руке. Психически: это был хаос. Шторм образов, запахов, звуков и боли, не поддающийся контролю. Она тонула в самых темных, самых охраняемых глубинах Фрин. Поток кошмара: Лаборатория «Валькирия». Не операционная. Металлическая капсула, заполненная вязкой, ледяной жидкостью, обжигающей кожу. Голос из репродуктора, лишенный эмоций: «Субъект Валькирия-5. Этап 3: Интеграция биомеханических усилений серии 'Крыло' и нейронного интерфейса 'Сова'. Цель: Оптимизация для дистанционного наблюдения и точечного устранения целей уровня 'Альфа'.» Дикая, рвущая все связи боль — не в мышцах, а в костях, куда ввинчивают холодное, чужеродное нечто. Ощущение, что тебя разбирают на атомы и собирают заново по чужому чертежу. И под всем этим — глухой, детский страх, похоронный звон по человечности: Страх стать оружием. Стать вещью. Орм. Церковь. Дождь. Не просто бой. Заброшенный собор где-то в Восточной Европе. Орм, тогда еще не пустой, а яростный, с глазами, полными фанатичной веры в идеалы «Валькирии». Он не атаковал. Он умолял, протягивая руку сквозь завесу ливня: «Фрин! Они знают! Вернись! Мы можем исправить ошибку! Мы — будущее! Мы — эволюция! Совершенство!» И она… она выстрелила. Не чтобы убить. Чтобы остановить его погоню. Пуля попала ему в колено с хрустом ломающегося дерева. Он упал в грязь, смотря на нее не с ненавистью, а с глубочайшим предательством, как на отступника от веры. И тогда, пока он корчился, из тени готической колонны вышел Хенг. Не для помощи. В его руке был не пистолет, а шприц с мутной жидкостью — «деактиватор» для бракованного товара. Фрин, не раздумывая, выстрелила в Хенга. Пуля сорвала ему капюшон, оставив кровавую полосу на виске. Он скрылся с проклятием. Орм, истекая кровью, поднял на нее глаза, в которых человеческое угасало, замещаясь ледяной пустотой: «Ты выбрала слабость. Предала совершенство. Я запомню. Запомню навсегда.» Вот откуда «Долг». Она спасла его от немедленной «утилизации», но покалечила и оставила на растерзание системе, зная, что его переделают в пустой инструмент. Ее милосердие стало его вечным проклятьем и причиной его безумной мести. Хенг. Не партнер. Не любовник. Куратор. Его задача — наблюдать, контролировать, возвращать «сбежавшие активы». Их «роман» — холодный расчет, часть миссии. Его «боль» при разрыве — не боль сердца, а ярость провала, записанная в отчете: «Субъект Валькирия-5 демонстрирует неконтролируемые эмоциональные всплески и патологическую привязанность к цели. Представляет угрозу проекту. Рекомендован к списанию.» Он не любил. Он оценивал. И когда оценка стала негативной, отдал приказ. Белые Тени. Самое страшное. Глубокая подземная лаборатория «Валькирии». Фрин, девочка лет пятнадцати, прикованная к столу после изощренной «оптимизации» нейроинтерфейса. Боль была вселенской, разрывающей сознание. И тогда ее сломанное восприятие прорвало барьер. Она увидела не галлюцинацию. Мир был пронизан бледными, полупрозрачными нитями — тягучими, холодными, вибрирующими. Они сходились в узлы ослепительной боли, дикого страха, черной злобы. В углу лаборатории, над столом, где только что работал техник, пульсировал такой узел — сгусток этих нитей, принимающий смутные очертания его лица, искаженного садистским удовольствием. Он был там. Его эмоции, его сущность в этот момент — материализовались. И когда Фрин, в предсмертном ужасе, закричала, сгусток содрогнулся. Волна леденящего, абсолютного ужаса, в тысячи раз сильнее ее собственного, ударила в нее, как физический удар. Сердце остановилось. Тени — не галлюцинации. Это проекции. Сгустки экстремальных, выплеснутых эмоций — боли, страха, ненависти — становящиеся временно видимыми в «тонком» слое реальности для тех, чье восприятие травмировано или усилено (как у Фрин или Бекки). Они притягиваются к подобной боли и могут ее резонировать, усиливать до невыносимости. Фрин чудом выжила. Но узнала страшную правду: сильная боль рождает монстров. А она носила в себе океан боли, притягивая их как магнит. И Бекки, с ее проклятым даром, была таким же магнитом. Шок. Разрыв. Бекки вырвалась с воплем, который разорвал тишину склада. Она отползла по холодному бетону, царапая локти, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег. Ее трясло не от холода. От перегрузки. От ужаса, который был не эмпатией, а личным пережитым опытом. Она была на том столе в «Валькирии», чувствовала холод металла в своих костях. Она чувствовала предательство Орма как свое собственное. Она знала Хенга как функцию, а не человека. И она видела Тени так, как видела их Фрин — не как призраков, а как мерзкие, живые сгустки чужого ада, способные убить. Из носа Бекки текла теплая струйка крови — цена за насильственный взлом чужих глубин. — Ты… ты хотела… — Бекки захлебывалась, глотая воздух, глядя на Фрин, которая стояла, опираясь на ржавую балку, бледная как смерть, с кровью на губе — она тоже заплатила за это вторжение. — Ты хотела убить меня… этим… — Она не могла назвать. Ад был невыразим. — Я хотела, чтобы ты поняла! — крикнула Фрин, голос сорвался, впервые за все время потеряв контроль. В ее глазах, рядом с болью, мелькнул страх. Страх, что она перегнула палку. Что сломала хрупкое что-то, что только начало прорастать между ними. — Чтобы ты перестала видеть во мне монстра! Я… я такой же продукт их системы! Как ты! Как Орм! Мы все… — Монстр? — Бекки захохотала, истерично, надрывно, вытирая кровь с носа тыльной стороной руки, оставляя красный мазок на щеке. Она встала шатаясь. — Ты не монстр, Фрин. Ты… катастрофа. И я… я только что заглянула в ее эпицентр. — Она посмотрела на свои дрожащие руки. — И знаешь что? Я увидела там себя. Такую же сломанную. Такую же опасную. — Голос ее упал до шепота, полного отвращения — к Фрин, к себе, к миру. — Я не хочу быть частью этого. Больше не хочу. Она развернулась и побежала. Не думая. Не оглядываясь. Вон из этого проклятого склада. Вон из тени Фрин. Вон из своего кошмара. Ее босые ноги шлепали по грязным лужам переулка, холодный асфальт жег подошвы. Но вдруг… Выстрел. Но она бежала, не обращая внимания на ранение, пока в легких не занялось огнем, пока не скрылась в лабиринте ночных улиц, где неон слепил, а тени казались безопаснее правды. Забытый склад. Минуты спустя. Фрин стояла на коленях, опираясь на окровавленный лом, оставшийся от разборок с наемниками. Голова раскалывалась от последствий насильственного вторжения Бекки и собственного шока. Она пыталась встать, когда услышала звуки снаружи. Не шаги. Шипение. Рычание. Нечеловеческое. Она подползла к выбитой двери. В тусклом свете уличного фонаря в переулке мелькали тени. Не белые. Материальные. Искаженные, мутировавшие фигуры. Один — с клешнями вместо рук, другой — покрытый хитиновыми пластинами, третий — с горящими красным глазами. Мутанты. Дешевая продукция черного рынка. Или разведка Орма. Они рыскали, явно что-то ища. Или кого-то. Их взгляды метались, нюхали воздух. Они почуяли след. След Бекки. Фрин стиснула зубы. Боль, усталость, ярость — все отступило перед адреналином. Она схватила ближайший обломок трубы. Она была ранена, почти безоружна. Но она была «Валькирия». И она только что потеряла Бекки. Снова. Она вышла в переулок. Тихим, скользящим шагом хищницы. Мутанты обернулись. Зарычали. Первый, с клешнями, бросился. Фрин двинулась навстречу. Труба со свистом рассекла воздух. Бой был коротким, жестоким и молчаливым. Фрин дралась с отчаянием загнанного зверя, используя каждую кочку, каждую тень, каждую уловку, вбитую в нее годами тренировок и боли. Хитин трескался под ударами трубы. Клешня сломалась с хрустом. Красные глаза погасли после точного удара в висок. Она стояла среди трех искалеченных тел, тяжело дыша, кровь из разбитой губы капала на асфальт. Она огляделась. Никого. Только тьма и запах смерти. И тогда ее взгляд упал на предмет, валявшийся у входа в склад. Нож Бекки. Тот самый, что она держала у лотка с лапшой. Он лежал в луже крови, рукоятью вверх. Рядом — клочок темной ткани от ее же штанов, порванный и затоптанный в грязь. Фрин замерла. Ледяная волна прокатилась по ее спине. Она посмотрела на мертвых мутантов. На клочок ткани. На пустой, зияющий мрак переулка, куда сбежала Бекки. Она представила ее, стриженую, одетую в черное, но такую уязвимую, безоружную, наткнувшуюся на эту стаю… Сражающуюся. Падающую. Терзаемую. Ни крика. Ни стона. Только тихий, окончательный щелчок в ее сознании. Логика катастрофы была неумолима. Бекки не убежала от нее. Она убежала к своей гибели. И Фрин опоздала. Снова. Она медленно подошла, подняла нож Бекки. Холодный металл был липким от грязи и крови. Она сжала рукоять так, что костяшки побелели. В ее глазах, еще минуту назад полных боли и ярости, не осталось ничего. Только пустота. Глубокая, как та, что она видела у Орма. Пустота потери. Вины. Признания поражения. Бекки мертва. Мысль была тихой и окончательной. Ее последняя попытка спасти, понять, не сломать — привела к этому. Она отпустила нож. Он упал обратно в грязь с глухим звуком. Фрин повернулась и растворилась в ночи, оставляя за собой только трупы мутантов и брошенное оружие девушки, которую не смогла уберечь. Крылья «Валькирии» были сломаны окончательно. Остался только холодный пепел долга, который теперь некому было оплачивать.