Этюд в отражениях

      Олег не помнит дорогу домой.       Всё словно случилось с кем-то другим. Как будто это искажённая лента фильма. Кадры, сменяющие друг друга, без фокуса, без логики.       Это не он за рулём. Не его глаза в зеркале. Не его сердце стучит так, словно вот-вот взорвётся.       Он только зритель. Сторонний наблюдатель.       Олег едет быстро, давит на педаль, нарушает правила, и плевать на любые штрафы. Он боится, что если не прибавит скорость, то его настигнет всё случившееся. Догонит, впечатается в задний бампер и раздавит. Сомнёт гармошкой и не оставит ничего. Ничего целого, только разбросанные кусочки на асфальте.       Олег паркуется небрежно, едва не задев соседскую машину и заняв два места. Похуй. Пусть утром в домовом чате пишут, жалуются, матерят, это будет потом. В другой жизни. Сейчас — только ужас внутри.       Он влетает в подъезд и, не дожидаясь лифта, поднимается по ступенькам. Бежит, будто спасается от погони. Сердце колотится в горле, дыхание сводит, ноги горят, но он не останавливается. Потому что иначе ему конец.       Олег с трудом попадает ключом в замочную скважину, кидается в квартиру и захлопывает дверь, запирая на все замки. Будто спасается от чего-то невидимого, что притаилось снаружи.       В квартире темно и тихо, но он не включает свет, даже не разувается. Просто оседает на пол прямо у входа, на коврик — тяжело, шумно, как подкошенный. Валится спиной к двери и прячет лицо в ладонях, пытаясь отгородиться.       Они всё ещё пахнут мазью. Кровью. Грехом.       И его срывает.       Он весь дрожит, крупно, лихорадочно. Как при паничке. Не от страха — от переизбытка.       В нём слишком много всего. И больше — воспоминаний. В теле всё ещё эхо чужих прикосновений, жара губ, тяжёлого, влажного дыхания. На языке фантомный вкус кожи. В носу терпкий запах пота. Он весь горит, он весь — оголённый нерв. Как будто кто-то его распорол и бросил открытым, выпустил всё наружу, под дневной свет.       Олег ненавидит это.       То, как весь гудит от возбуждения, которое заискрилось под кожей, стоило лишь вспомнить жёсткость пальцев на пояснице. Гул крови. Глухие стоны, раздирающие горло. Пульс, бешено отдающий в паху.       Его предаёт собственное тело. Как будто больше ему не принадлежит. Как будто отвернулось от него даже раньше, чем он осознал, что происходит.       Он всхлипывает и тут же глотает звук. Словно боится, что его услышат.       Олег смеётся — хрипло, нервно, на грани истерики — и ударяется затылком о дверь. Будто боль выбьет всё из головы. Но это не работает.       Он не может остановиться. Думать. Вспоминать. Чувствовать.       Зажмуривается, словно от этого ощущение чужих губ перестанет липнуть к коже, но только видит под веками карие глаза, в которых слишком много знания и желания. Чего-то страшного и нежного одновременно.       Олег поднимается через силу, заставляя каждую мышцу, каждое сухожилие работать. Скидывает обувь и куртку. Шаркает в сторону кухни и включает тусклую лампочку под вытяжкой, словно яркий свет может разоблачить его, озарить лучом прожектора на весь мир. Набирает воду в стакан и пьёт жадно, с шумом. Холодная жидкость стекает по пищеводу и обжигает горло. Олег хотел бы, чтобы жгло сильнее, чтобы она смыла всё, что впиталось изнутри. Чужой вкус и ощущение гладкой кожи под пальцами.       Желание.       Он садится на пол прямо посреди кухни и смотрит на своё отражение в дверце духовки.       Там как будто не он. Кто-то чужой. Там лицо с другим взглядом. Словно отражение знает, чего хочет, даже если он сам борется, чтобы забыть.       Олег отводит взгляд. Резко и стыдливо.       Это не он.       Это была ошибка. Просто ошибка.       Последние дни выдались сущим адом, сплошным стрессом. Превратились в вязкое месиво боли, усталости, тьмы, забившейся под кожу. Олег был вымотан. Издёрган. На пределе. Ритуал стал решающей каплей, и его сорвало. Вот и всё.       Это не чувство.       Это организм, перегретый, дошедший до предела. Это инстинкты, поднявшиеся из глубин, когда разум отказывается работать. Механизмы преодоления. Тело просто искало способ снять напряжение. Как из герметично закрытых ёмкостей стравливают воздух, чтобы не рвануло, так и тело стремилось сбросить давление, чтобы не разорваться. Избавиться от избытка накопившихся эмоций.       Ну и что, если это его губы первыми сократили расстояние. Ну и что, если это его пальцы вцепились в чужую кожу и не хотели отпускать ни на миг, боясь, что всё исчезнет. Ну и что…       Он падает спиной на пол. Холод пролезает под футболку, ложится между лопаток. Олег концентрируется на нём, он — якорь.       Холод реальный. Всё остальное — нет.       Олег закрывает глаза. Глубоко вдыхает и долго выдыхает, будто пытается выдавить что-то лишнее, инородное, прилипшее к лёгким.       Он ничего не чувствует. Это просто физиология. Импульсы, химия тела, адреналин в крови.       Он повторяет это как мантру.       В этом не было желания, а значит, это не близость.       Это ничего не значит.       Он даже мысленно отказывается давать этому имя, иначе наделит значимостью, правом существовать. Нет.       Если не называть — значит, этого не было. А то, чего не было, нельзя хотеть.       Олег снова выдыхает. Медленно, сквозь сжатые зубы. Выдёргивает из себя всё — от голоса, шепчущего в темноте, до взгляда, в котором плескалась бездна. Лежит на полу, окружённый тишиной, и думает, что если будет долго молчать, то всё исчезнет. Засохнет, как растение без воды, и после рассыплется в труху.       И если в животе сводит судорогой, то не из-за сладости воспоминания, а от голода.

***

      Олег садится завтракать, если, конечно, можно считать завтраком кофе без сахара и сигарету. Время — чуть за семь. Несусветная рань для него, но он и не ложился.       Пялился в потолок, лёжа на полу, наблюдал, как светлеет в комнате, как тени перестают быть живыми и постепенно становятся короче, уползают в углы, потаённые местечки, в пыль под шкафами и щели между мыслями. Надеялся, что вместе с рассветом придёт ясность. Но вместо неё пришло только оцепенение.       Тело сдавалось, но разум упрямо цеплялся, не позволяя упасть. Когда он всё же заставил себя подняться и перебраться на диван, то попытался устроиться поудобнее, надеясь найти покой, но каждое движение отдавалось чем-то липким, чужим. Он уже не был собой.       Может, оно и к лучшему. Олег уверен, что, если бы уснул, сон обернулся бы сущим кошмаром. Был бы сладким. Жгучим. И именно от этого таким страшным.       Он не был готов к тому, что могло прийти. К той правде, которую не осмеливался признать.       Олег делает глоток, обжигается, морщится. Язык щиплет, горло горит. Но это хорошо. Пусть боль перебьёт всё остальное. Боль — единственное, что в нём ещё отзывается честно.       Он затягивается. Прямо на кухне, за столом, используя вместо пепельницы стеклянный соусник. Откуда у него вообще есть соусник, он не уверен. Скорее всего, кто-то подарил на новоселье. Как будто Олег — пример человека, который пользуется такими вещами по назначению или у которого они приживаются. Никогда не приживались. Как и нормальный сон. Или порядок в голове.       А может, и Саша приволок в отчаянной попытке приучить его к нормальности, к быту. Ко взрослой разумной жизни. Словно именно в несчастном соуснике всё дело.       Саша.       Олег ведь обещал позвонить ему и рассказать, как прошло испытание.       Блядь.       Давая обещание, он думал — честно, наивно, — что поездка к Владу поставит в этой истории точку. Они проведут ритуал и попрощаются. Может быть, перед этим выпьют, если у того дома будет что-то крепче чая, и разойдутся каждый своей дорогой. Вроде рядом, но всё равно порознь. По крайней мере, до ближайших съёмок.       Но история на этом только началась. Ещё страшнее и темнее. Так, как он и в самом извращённом кошмаре не мог представить.       Олег не сможет объяснить это Саше. Просто не сможет. Как он будет смотреть ему после в глаза? Как объяснит, что позволил себе нечто такое, чего сам до конца не понимает, не может осмыслить? Как объяснит, что сам сделал шаг?       Саша всегда многое спускал и защищал перед всем миром. Бесился поначалу, злился, выносил мозг — да. Молчал, порой неделями. Но потом успокаивался, прощал, подставлял плечо. И всё возвращалось в норму.       Сейчас он точно не смирится. Не сможет отпустить. А Олег не сможет этого вынести. Разочарование в его глазах, ту мрачную тишину, пустоту, которую уже не заполнить. Только не от брата.       Поэтому нет. Олег ничего ему не расскажет. Ни про это нечто чужое, что поселилось в нём и никак не уходит. Ни про то, что в принципе ездил к Владу за помощью. Потому что если заговорит, то больше не удержит маску невозмутимости.       Саша сразу поймёт, что он что-то скрывает, заметит, прочтёт в нервной интонации, в паузах, в скачущем голосе. Или чересчур спокойном. Олег умел врать, но больше — нет. Он весь не в себе. Слишком раздроблён, слишком открыт. Он проколется на первой же минуте.       Олег не может признаться, что был у Влада, а значит, не может и признаться, что облажался и впустил беса.       Самостоятельно ритуал изгнания не проведёшь, а единственный, к кому ещё обратился бы Олег, кроме Саши, — это Дима. И просить того врать Олег не станет. Не будет втягивать его в этот пиздец. Не позволит увидеть бездну, которая теперь внутри.       Значит, остаётся только врать. До конца. До отвращения.       Он затягивается глубоко. Сигарета догорает до фильтра и гаснет, пепел сыпется мимо соусника. И Олег тут же берёт следующую.       Кофе остыл, превратился в противную жижу, которую он выпивает в три глотка, оставляя на дне мутную взвесь.       Внутри всё горит. Это не телесное, это что-то другое. В микроскопических пустотах и трещинах между тем, что он сделал, и тем, что хочет забыть. И этих искр хватает, чтобы сходить с ума.       Потому что ночью он не просто не сдержался. Он не хотел сдерживаться.       Он просто хотел.       Олег подрывается и бежит к раковине. Его рвёт кофе, вчерашними полуфабрикатами. Самим собой.       Отвратительно и мерзко.       Как и вся его жизнь в последние дни.

***

      Следующие два дня Олег живёт в режиме гиперактивности.       Он хватается за любое дело. Помогает Саше в мастерской, где пыль и запах трав роднее собственной квартиры, заканчивает картину, к которой не мог подступить месяцами. Проводит стрим с заучено жизнерадостным голосом, встречается с друзьями, смеётся громче обычного и слишком много говорит, не давая себе и минуты тишины. Смотрит фильм, который уже несколько месяцев лежал в сохранёнках. Даже убирается в квартире; яростно, словно вычищает из неё себя самого, врубив музыку на всю громкость, чтобы стены дрожали.       Олег знает, что делает. Знает слишком хорошо. Он глушит всё внутри, но не признаётся ни себе, ни кому-то ещё.       Пусть это трусливо, незрело и не закончится ничем хорошим. Он выбирает риск. Он выбирает бегство.       Возможно, эта самоуверенность — жалкий остаток удачного разговора с Сашей, который поверил в рассказ про неупокоенную душу, но Олег запрещает себе об этом думать. Запрещает вообще думать.       Пока не наступает вечер перед съёмками готзала.       И всё, что он так старательно отталкивал, возвращается.       Сначала медленно. Дрожью в пальцах. Пустотой во взгляде. А потом обрушивается волной. Оглушительно.       Он не может себя занять. Всё валится из рук. Каждое действие кажется бессмысленным. Он не может прочитать ни строчки, не может сосредоточиться даже на мемах. Не может найти ничего, что помогло бы отвлечься. Каждую минуту мысли переключаются на одну-единственную.       Влад.       Имя, которое он не произносил даже мысленно эти два дня. Которому не позвонил, не написал, даже сраного «Спасибо за помощь», боже, какой же он мудак. Последний и конченый.       Он пытается оправдать себя тем, что Влад тоже молчит, но это мало помогает. Только сильнее давит.       Олега почти физически трясёт, пока он ходит по квартире, наматывая круги, как запертый в клетку зверь. Он не знает, куда деть руки. Не знает, куда деть себя.       Он похож на умалишённого. Пациента психиатрического отделения, которому забыли дать лекарство. Хотя бы не буйного. Пока.       К десяти вечера он уже на пределе. Весь растянут, как пружина. Ещё немного — и лопнет. Разорвётся на части, которые уже не собрать.       Олег пьёт.       Это ужасно отвратительный способ успокоиться, учитывая, что с утра на съёмки, но уже плевать. Он просто больше не может.       Достаёт из глубины шкафа запылённую бутылку джина, которую ему кто-то принёс, — она стоит там вечность, потому что Олег ненавидит джин. Но это всё, что есть. Это единственное, что доступно, чтобы успокоить собственную кожу.       Он откупоривает бутылку. Запах бьёт в ноздри, слишком резкий, хвойный, как будто кто-то влил в стекло чистый лес. Но даже он не перебивает крепость алкоголя.       А ещё он напоминает о чае. Том самом, в квартире Влада.       Том самом, которым пахли его губы.       Олег залпом выпивает рюмку, лишь бы выбить эту мысль. Стереть память и желание за ним. Заглушить, пока не стало поздно.

***

      Его будит звонок.       Олег в полудрёме вслепую шарит рукой по простыням, нащупывает телефон и прищуренным глазом вчитывается в раздваивающееся имя. Саша.       Дерьмо.       Он подрывается на кровати, до которой вчера чудом дополз, хотя голова гудит, как старый трансформатор. Где-то внутри словно лопается сосуд, и всё тело откликается тупой болью. Олег цепляется за реальность и судорожно проверяет время. До съёмок чуть меньше трёх часов. Слава всем богам.       Он несколько раз откашливается, сглатывает и отвечает хриплым: «Да?»       — Ты что, спишь? — слышит он из динамика вопрос с той особой интонацией, от которой хочется выть. Олега закатывает глаза и тут же морщится. Ощущение, будто кто-то забивает в мозг ржавый гвоздь.       — И тебе привет, — отвечает он, массируя виски в жалкой попытке облегчить боль. — Ты что-то хотел?       — Да, сможешь заехать за мной? У меня колесо спустило, видимо, вчера на что-то наехал. Заметил только сейчас.       — Окей, — тянет Олег и кривится. Ему, вообще-то, нетрудно, просто Саша педант и душнила, режимный, пунктуальный, которому надо всегда приезжать на съёмки заранее. И это значит, что Олегу на сборы остаётся едва ли час. Он медленно вдыхает и очень старается не вздыхать в трубку. — Напишу, как буду выходить.       — Спасибо, — отвечает Саша и добавляет: — Только не тяни до последнего, как ты любишь.       — Ага, — выдавливает Олег и сбрасывает звонок.       Остаётся сидеть, чувствуя, как с каждой секундой тело тяжелеет. Он весь разбит, как будто по нему проехал асфальтоукладчик и размазал тонким слоем.       Но вставать всё же надо.       Олег даёт себе пять бессмысленных минут, чтобы мозг загрузился, но этого не происходит. Ни одна мысль не формируется во что-то внятное. Голова гудит, в ушах звон, а во рту мерзкий привкус ёлки, от которого хочется блевать.       Он через силу вытаскивает себя из кровати и волочится в ванну. Вода из-под крана кажется чистейшей родниковой, благословенной, святой. Холодная, сладкая. Олег блаженно стонет. Умывает лицо и поднимает взгляд.       Вид в зеркале ужасен. Хуже всего глаза — опухшие, красные. Пустые. Отвратительное зрелище. Гримёры его убьют, а режиссёр поможет закопать. Если, конечно, брат не сделает это первым.       Олег ещё минуту пялится на своё отражение, как будто, если вглядываться достаточно долго, что-то изменится, и лезет в душ.       Выходит он оттуда чуть посвежевшим, но это как лепить подорожник на перелом. Оно и понятно. Душ против половины бутылки джина в одного. Счёт явно не в пользу Олега и его печени.       Он идёт в комнату и ковыряется в шкафу почти десять минут, а после опять торчит у зеркала, тщетно пытаясь что-то сделать со своим лицом. Никакая зубная паста или ледяная вода не помогут и не сотрут следы похмелья. Только ещё часов десять сна. Или очки.       И эта идея — первая из удачных за последнее время.       Олег перебирает несколько пар, пока не останавливается на одной. Кивает отражению и выходит из квартиры, печатая Саше сообщение.       Это будет катастрофа.       Тормозя у подъезда, он пытается собрать себя в кучу и надеется, что Саша ничего не заметит. Включает музыку чуть громче обычного, отхлёбывает кофе с заправки и нервно стучит по рулю, пока не видит брата.       Саша укладывает свои вещи на заднее сиденье и садится вперёд, бросая небрежное «Привет», на которое Олег лишь кивает и трогается. Поправляет очки и, не дав ему шанса осмотреть его и прочитать, спрашивает:       — Так что там с твоей машиной?       Ему, если честно, не особо интересно. Не потому, что плевать на проблемы Саши, а потому, что это проколотая шина, а не какая-то серьёзная поломка. Но ему нужно переключить фокус внимания брата на что-то далёкое, увести от себя.       Саша тут же начинает рассказывать. Олег не вслушивается, только кивает и мычит в паузах.       Он расслабляется в какой-то момент и начинает думать, что пронесёт, пока они не тормозят на светофоре. Ждать почти полторы минуты. Блядство.       — Олег, — зовёт Саша, и Олег тут же поджимает губы. Сглазил. Сука. — С чего такая смена имиджа?       Голос брата ласковый, приторный, от него сводит зубы. Олег кусает щеку изнутри.       — Да так, — небрежно бросает он в последней надежде отвертеться, но сегодня явно не его день.       — Сними очки. — В интонации нет просьбы. Это приказ, не терпящий возражений. Олег мог бы попытаться, но знает: всё станет только хуже. Он вздыхает и поворачивается к брату, опуская очки. Пытается вложить во взгляд всё своё недовольство, почти надменное выражение «Ну и чё?», но глаза начинают предательски слезиться, и Олег моргает. Снова смотрит на дорогу, игнорируя невысказанное недовольство Саши, которое патокой расползается по салону.       — И что за повод, позволь узнать? — В вопросе столько вежливости, учтивости, что Олега тошнит.       — Мне не восемнадцать, имею право, — раздражённо ведёт он плечами и трогается, наконец-то.       — Я спрашивал не об этом.       — Блядь, да отстань! — вспыхивает Олег и машет руками. — Я не обязан перед тобой отчитываться, ясно? — звучит как выстрел в упор, и его тут же пронзает чувством вины.       На какое-то время повисает тишина. Вязкая, мерзкая. Она оседает на коже и заливает горло.       — Поговорим после съёмок, — отрезает Саша, и Олег изо всех сил сдерживает себя, чтобы не взорваться опять от этой надменности, но брат прав. Лучше оставить это до конца дня, иначе они просто поубивают друг друга прямо тут.       Он сжимает руль до хруста, до побелевших костяшек. Пытается удержаться за грань, чтобы не сорваться, не разбиться на повороте, не поддаться растущему давлению. Молчит всю дорогу, стиснув челюсть. В салоне только тишина и глухой стук мыслей, как из капающего крана.       Олег мысленно ругается на светофоры, материт придурков, не умеющих пользоваться поворотниками, медленных пешеходов и дождь, которому, конечно же, надо было начаться именно тогда, когда он только недавно с мойки.       Цепляется за раздражение, как за якорь. Маску.       Он не думает о встрече с Владом. Точнее, делает вид, что не думает. Прогоняет все мысли каждый раз, когда они только зарождаются, гасит их, как тлеющий огарок топчут ботинком. Как прогоняют желание дотронуться до ноющего зуба языком, чтобы проверить, болит ли ещё. Болит. Ещё как.       Но Олег делает всё, чтобы не чувствовать. Убеждает себя, что ему плевать. Что Влад не пробрался ему под кожу. Что злость на Сашу — главный раздражитель. Что мысли заняты напряжением перед съёмками и оценками. А Влад так, фоновый шум, не более.       Когда он входит в гримёрку, Влад уже там. Болтает с Линой, улыбается ей, обсуждая что-то на экране её телефона. Даже не поднимает головы, когда Олег здоровается со всеми. Не удостаивает взглядом.       Ну и пусть, оно и к лучшему.       Олег скидывает куртку и нарочито громко идёт к Диме — туда, где меньше всего вероятность оказаться рядом с Владом. Или Сашей. Ему нужно пространство. Воздух. Хоть какое-то ощущение контроля.       Его внезапно охватывает раздражение, острое, вспышками, нечто на грани злости. На них всех, на весь мир, на себя. На это чёртово шоу, в котором он выставил себя дураком.       Почему именно он? Почему ему оправдываться и ломаться под чужими взглядами, под чувством вины? Почему он должен объясняться, что-то исправлять, чинить?       Внутри противно свербит ответ, липкий, отвратительный, но Олег всё равно его давит, как мелкую букашку: с усилием, лишь бы не ползало по коже и не щекотало.       В готзале накал только растёт. Ощущается в каждой молекуле воздуха. Волне света. Звуке. Красном огоньке камер.       Олег оправдывается, несёт какую-то ерунду убедительно, на грани наглости, что невозможно не поверить. Так говорят, когда сами не верят и потому стараются убедить всех остальных.       Порет откровенную чушь, за которой только собственная слабость и глупость. Пустота. Паника.       Но пока он говорит, заполняет её, никто этого не замечает.       Гецати только подпитывает бахвальство. Каждое его слово — подбадривающий удар по плечу, и Олега заносит.       Он уже себя не контролирует, его ведёт жёстко, почти самоуверенно. Слишком громко. Словно он пытается перекричать ту часть себя, которая всё уже давно поняла и смирилась, внутреннее: «Я не справился».       Возможно, это алкоголь, который всё ещё течёт в крови. Или он сам, настоящий. Глупый и без тормозов. Без фильтра между мозгом и языком.       А рядом — Влад. Слишком близко. Слишком…       Слишком.       Кто вообще решил поставить их рядом? Зачем: ради провокации или шутки?       Он излучает загробное спокойствие. Весь собранный, целостный, умиротворённый, как будто витающий где-то далеко. Ни гнева, ни раздражения. Только тишина.       Жуткая, равнодушная.       Он словно даже не слышит Олега.       Олег внутренне бешено рычит, рокочет, как дикое животное.       Почему он молчит? Не бьёт в ответ? Он ведь мог бы дискредитировать. Разрушить репутацию парой фраз.       Рассказать, как Олег приполз к нему за помощью, как приехал, чтобы провести ритуал. Пусть без доказательств, но и этого бы хватило, чтобы стереть Олега в порошок. Выставить жалким и слабым.       Но Влад молчит. Сносит удары. Выдерживает взгляды. Не поддаётся на провокации, выпады Саши. Даже отказывается, когда Башаров предлагает поменять оценку, ещё до вердикта остальных экстрасенсов.       И это не великодушие и благородство. Это — равнодушие и достоинство.       То, чего Олег сейчас лишён напрочь.       Ему не за что зацепиться. Нечего отражать. Олег начинает терять почву, скользит, буксует в чувствах и только сильнее распаляется.       Он не понимает, что происходит. Не понимает, что в голове у Влада. Не знает, что говорит, и переходит черту.       Хочет зацепить, вывести на эмоции. Хоть словом, хоть взглядом, но получает… ничего. Пустоту. Бесконечно терпеливую.       Как будто Олега здесь вообще нет.       Он сходит с ума. Он готов кричать.       Когда Марьяна поддерживает Влада, встаёт на его сторону и бросает не просто колкие слова, а аргументы, против которых не выдерживает даже Башаров, у Олега что-то внутри ломается.       Когда Лина вступается за Влада, говоря о человечности, его скручивает.       Когда Марат благодарит за защиту чести покойной, он едва не теряет последние крупицы разума.       Это не просто поражение. Это уничтожение. Публичная расправа.       И когда режиссёр объявляет, что на сегодня они закончили, Олег готов выть и лезть на стену.       Влад за всё время не удостоил его и взглядом. Даже мимолётным. Даже намёком.       И только в последнюю секунду, уже за пределами камер, у самого выхода из зала, он смотрит на Олега. Смотрит так, что лучше бы и не смотрел.       Вскользь, со снисхождением и холодной улыбкой, с которой смотрят на несмышлёного ребёнка. Или того, кто не достоин даже слова. Не достоин того, чтобы тратить на него воздух и секунду своей жизни. На человека, к которому не испытывают сочувствия, только жалость. Презрение.       На того, кого решили оставить в прошлом. Без эмоций. Без обиды.       В этом взгляде жёсткость и чувство собственного превосходства, под которыми Олега сминает, как под прессом, окончательно.       Он хочет броситься прямо там, перед всеми, на Влада. Ударить или встать на колени, кричать или молить — он не знает.       Что угодно, лишь бы получить реакцию. Тень ответа, искру в глазах. Его эмоции. Их оттенок, каплю, а не равнодушие и холод.       Ему нужно отражение собственного желания. Крик, оскорбление, упрёк. Прощение или месть.       Настолько, что Олег готов уничтожить себя.       Он стоит там как потерянный мальчишка среди взрослых. Его удерживает на ногах только присутствие брата и его глаза, которые он не отрывает от Олега. Единственный маяк в бушующем море, где всё вокруг тонет.

***

      Они молчат всю дорогу, и эта тишина тяжелее слов. В салоне душно не из-за температуры — всего, что повисло в воздухе. Олег задыхается с той самой минуты, как увидел задние фары машины Влада, и не может полноценно вдохнуть до сих пор. Как будто кислород больше не поступает, и с каждой секундой его в салоне всё меньше.       От этого мутит. Хочется открыть все окна настежь и высунуть голову наружу. Соскоблить с себя кожу, лишь бы избавиться от липкости, выпустить всё, что застряло в нём с момента испытания и только продолжает накапливаться. Что не глотается, не переваривается. Не забывается.       Этот снежный ком не просто в горле — в груди, в животе. В сердце.       И чем ближе к дому Саши, тем он больше.       — Идём, — отрезает Саша, открывая дверь, когда они приезжают.       Это не приглашение на чай, не забота. Это повестка в суд. Или на казнь.       Какая-то часть Олега, крошечная и жалкая, хочет развернуться и рвануть прочь. Оставить брата в темноте улицы и уехать от проблем.       Но он знает: проблема не в Саше или предстоящем разговоре. Проблема в нём самом. Где-то глубоко внутри, где темно и больно. Где поселился стыд. От неё не сбежать, не скрыться.       Её надо вскрыть, как нарыв. Выпустить оттуда гниль, промыть. Только так можно исцелиться.       А Олег очень устал болеть.       Так что он вздыхает и следует за Сашей в подъезд. Медленно, с внутренним стоном поднимается по ступеням. Как на эшафот.       В Сашиной квартире, как и раньше, пахнет по-домашнему: сигаретами, травами и чем-то едва уловимым. Здесь всё на своих местах, и Олег словно возвращается в «до», где он был другим. Где всё было другим.       Он на секунду жалеет, что съехал. Почему-то кажется, что если бы он до сих пор жил здесь, ничего бы этого не было. Но это глупо — рассуждать про «если бы», жалеть и жить желанием изменить прошлое.       Он проходит по знакомому коридору на кухню и грузно опускается на стул, как будто вся тяжесть обрушилась в один миг.       Саша ставит чайник. Его спина до тошноты ровная, а в движениях чёткость, за которой ничего хорошего.       Саша на грани. Он едва держится. Молчит, но в этой тишине — оглушающий грохот.       Олег не знает, как много он понял. Что вообще понял. Только надеется, что завтра они всё ещё будут семьёй.       Когда чайник начинает шуметь, Саша поворачивается. Опирается поясницей о столешницу, скрестив руки на груди, и смотрит, будто сквозь, но при этом в самую суть. Словно заглядывает внутрь и сдирает все маски. Жёстко, холодно.       Олег чувствует, что вот оно. Последняя черта, после которой уже не будет дороги назад. Тот самый бермудский треугольник, куда он проваливается.       — Рассказывай, — говорит Саша тихо. Без интонации, но именно за ней тревожная угроза. Как штиль перед бурей.       Олег сглатывает. Воздух — вязкий, как мёд.       — Я соврал, — глухо признаётся он и опускает голову. Взгляд падает на порез, больше не скрытый бинтами; на коричневую корочку, пересекающую ладонь, — доказательство глупости и самоуверенности.       — Это я уже понял, — хмыкает Саша. — Добавь конкретики.       Олег вздыхает. Не раздражённо. Скорее, как перед тем, чтобы прыгнуть в воду. Или встать к стенке на расстрел.       — Это не был неупокой, — наконец шепчет он, и в этом шёпоте исповедь. Почти мольба. Он закрывает глаза — жалкая попытка спрятаться от реальности, от себя, от чужого взгляда, которая проваливается сразу же. Темнота под веками не спасает. Лишь делает всё ярче. — Она была так похожа на душу, Саш, я клянусь. Такая же, как и всегда, просто… слишком настойчивая, — сбивчиво бормочет Олег, словно пытается оправдаться. Сгладить ужас того, что натворил. Ошибку, что совершил.       — А я… Я хотел доказать, что могу справиться сам. Доказать себе и тебе. — Последнее слово он выдыхает как нечто сокровенное. Выставляет себя напоказ, дрожащего, уязвимого, позволяя Саше увидеть его с такой стороны, с которой боялся открыться даже себе. Хотя он почему-то уверен, что Саша её знал. Лучше, чем сам Олег.       — И ты её впустил, — произносит брат то ли с вопросом, то ли с утверждением. В его голосе читается неверие, и Олег морщится от этой слепой веры Саши в его благоразумие. Словно он никогда раньше не творил глупостей и не доказывал, что нельзя ему безгранично доверять.       От этого в груди сжимает, как будто тисками.       Он только кивает медленно, обречённо, с трудом находя силы, и ждёт ответа.       — Олег, — тяжело вздыхает Саша и замолкает. Олег поднимает взгляд, боясь того, что последует, но в глазах брата нет разочарования или осуждения. Если только на самом дне, в глубине синевы. Но в нём столько усталости и глухой грусти, от которой щемит сердце. — Когда я тебе говорил, что это опасно, когда запрещал это делать на испытаниях, я… — Саша опускает плечи и горбится, как будто на него резко навалился груз всего мира. Или, наоборот, исчез. Олегу хочется подскочить и обнять его. Потому что это не он должен сочиться виной и сожалением. Саша трёт лицо и тяжело вдыхает, прежде чем продолжает: — Это не потому, что я не верил в тебя. Думал, что ты не сможешь. Нет. Но такие вещи нужно делать под присмотром, будучи уверенным на сто, двести процентов. А не под камерами, руководствуясь желанием победить. Это не шутки.       Саша весь сквозит переживанием и волнением, и Олег снова чувствует себя ребёнком.       Он хочет столько всего сказать — утешить, извиниться, — но язык словно прилип к нёбу.       — Я понимаю, — выдавливает он из себя. Глупое, бестолковое. И такое незрелое, что становится тошно. Пустые слова, как капли на раскалённый металл.       Саша резко выпрямляется.       — Очевидно, что нет, раз впустил в себя душу, которая оказалась бесом! — взрывается он. Вся его забота исчезает моментально, сменяясь раздражением. Оно, видимо, заразно, потому что Олег тоже начинает вмиг кипеть.       — Я ошибся! Облажался! Доволен? — кричит он и вскакивает со стула, разводя руками. — Я, блядь, налажал, а ты, как всегда, молодец! Я просто… Я так устал от того, что люди смотрят на меня, а видят — тебя. Для них я всего лишь твой младший брат. Декорация. А мне хочется быть… Собой. Чтобы видели меня. — Он сжимает кулаки, сдерживая подступающую истерику. — Мне нужно было доказать, что я — не продолжение тебя. Не тень.       Весь запал пропадает. Олег ведёт плечом, пытаясь сбросить с тела липкую жалость к себе. Он обычно этим не страдал, но сегодня наружу лезет всё самое потаённое и больное, судя по всему. И это расшатывает и без того треснутую психику. Ему отчаянно хочется выбежать из дома, как подростку, хлопнув дверью, и курить на скрипучих качелях в соседнем дворе.       — Олег… — вкрадчиво тянет Саша. Осторожно, так похоже на отца, и Олег взмахивает рукой, отбрасывая эту мягкость. Не потому, что не хочет её, а потому, что точно сломается. Развалится окончательно под её натиском.       — Только не надо меня жалеть, ладно? Пожалуйста. Уж лучше дальше кричи, — просит он со смирением, устало и надтреснуто.       Он и правда устал. От этого разговора, от ситуации. Олег просто хочет отоспаться. И исчезнуть куда-нибудь на несколько дней. Туда, где его никто не знает и он не знает никого. Он втягивает воздух в лёгкие и медленно выдыхает, пытаясь избавиться от тяжести.       — Да не собираюсь я на тебя кричать, — почти шепчет Саша и опускает взгляд.       Какое-то время стоит тишина, которую он заполняет завариванием чая. Олег смотрит, как он звенит посудой, и в этом есть что-то медитативное. Почти ностальгическое.       От этого пружина в груди разжимается, и становится легче дышать.       Спустя несколько минут на стол перед ним опускаются две кружки чая. От них поднимается пар, и Олег наблюдает, как он завитками взвивается к потолку, рассеиваясь в воздухе.       — Если это был бес, то кто?.. — спрашивает Саша, нарушая тишину. Олег улавливает в его голосе лёгкую обиду от того, что он не пошёл за помощью брату. Что доверился кому-то другому.       Вопрос зависает между ними неуютной тяжестью, которую Олег не торопится развеять. Он должен, но никак не может найти храбрость произнести имя вслух, поэтому просто поднимает глаза, надеясь, что брат прочитает ответ сам.       — Ты шутишь, — неверяще качает головой Саша и откидывается на спинку стула. — Почему не Дима? — с недоумением восклицает он и взмахивает ладонями.       Олег снова не решается ответить, но в этот раз Саша и сам догадывается о причине.       Чернокнижник, который не увидел беса. Вполне весомый аргумент.       — И он помог тебе, — с сомнением произносит Саша, и Олег кивает.       — Да, — хрипит он и делает глоток. Чай обжигает язык и губы, и он шипит, отставляя кружку в сторону, и продолжает: — Сначала там, в гостинице, усыпил беса. А потом, когда мы вернулись в Москву, уже провёл ритуал. Он мог отказаться. Послать меня, и был бы абсолютно прав. Ты же видел консилиум, видел, что было. Но он помог. А я… Я повёл себя как придурок.       — Да, это точно, — соглашается Саша. Поджимает губы. Опять качает головой, словно никак не может поверить в то, что узнал. — Но ты жив. А пока ты жив, всё можно исправить, — с наигранным оптимизмом говорит он, и Олег сдерживается, чтобы не рассмеяться. Фраза звучит словно из печенья с предсказаниями, но Саша вкладывает туда столько пафоса, что это даже нелепо. — Ох, мелкий, — обессиленно вздыхает он в затянувшуюся тишину, — сколько же с тобой проблем.       А потом неожиданно встаёт и раскидывает руки в стороны с тихим «Ну, иди сюда». Совсем как в детстве, когда Олег плакал из-за сломанной игрушки или ушибленной коленки.       Олег подрывается со стула без мыслей, без слов. Бросается в его объятия. И это как будто возвращение туда, где можно быть слабым и никто за это не осудит.       Его накрывает.       Глаза наполняются слезами. В горле встаёт ком. Он всхлипывает, громко и отчаянно, пряча лицо в плече брата.       — Ну всё, всё, — успокаивает Саша, поглаживая спину, и от этого Олегу хочется плакать только сильнее. — Ты в порядке, и это самое главное. Но впредь… — Он чуть отстраняется и смотрит строго, но мягко. Его голос становится ниже, но всё такой же ласковый. — Ты больше не вытворяешь подобное дерьмо, ясно? С тобой должен кто-то быть, пусть не я, но кто-то. Иначе, клянусь, я расскажу всё родителям, и тебе будет пизда. Ты знаешь.       Они оба смеются сквозь слёзы, стоя посреди кухни ночью, всё ещё обнимаясь.       Олег поднимает голову и смотрит в окно. Там, за стеклом, в темноте двора скрываются фары чьей-то машины и лает собака. А он впервые за несколько дней чувствует, как сердце бьётся без натяга. Легко и свободно.