Этюд в отражениях

      Просыпаться в квартире Саши непривычно.       Олег давно не оставался здесь ночевать. Даже если засиживался до утра, даже если валился от усталости с ног, всё равно предпочитал возвращаться в свою квартиру. Своё пространство — это броня, место, где всё под него и для него, где каждый предмет там, куда он решил поставить. Там он мог быть собой настоящим.       У Саши, конечно, хорошо: всегда порядок и уют, вкусная еда три раза в день — то, чего Олегу не хватало и на что он сам ленился уж слишком часто, выбирая провести то же время в соцсетях или с друзьями. Но он устал жить, разделяя пространство с другими людьми, даже близкими, и хотел одиночества, даже со всеми его минусами.       Поэтому первые секунды после пробуждения Олег растерян. Он смотрит в потолок, изучает очертания мебели и чувствует, как внутренний компас сбоит. А когда осознание всё же накатывает, валится обратно в кровать, закрывая глаза. Сон уже не вернётся, но можно хотя бы притвориться, что он всё ещё под веками, всё ещё в нём. Как будто так можно отложить столкновение с реальностью на минуту. Или десять.       Это инфантильность, но Олегу хочется верить, что он имеет право на слабость, хотя бы чуть-чуть.       Но внутренний голос язвительно и безжалостно шипит, что он слишком часто позволял себе слабости и пора завязывать.       Олег поджимает губы и вздыхает, словно спорит с этим голосом, и всё же поднимается. Тем более со стороны кухни уже слышится звон посуды и шорохи — Саша тоже встал и, видимо, суетится над завтраком.       В глубине полупустого шкафа Олег находит свои старые вещи, наспех переодевается и, чувствуя себя гостем в доме, где когда-то жил, топает в ванную, а после — на кухню.       Саша и правда готовит: на сковороде шкварчит яичница с овощами, в тостере подрумянивается хлеб, а на столе уже разложены масло, ломтики сыра и ветчины. Картина домашняя и до боли знакомая. Олегу вдруг становится грустно — он скучал по этому.       Он с лёгкой улыбкой здоровается с братом и падает на стул, подперев подбородок рукой и наблюдая за Сашей.       — Как спалось? — спрашивает тот, снимая сковороду с плиты на подставку, и начинает раскладывать яйца по тарелкам. Олег несколько секунд наблюдает за его движениями и думает над ответом. Это вроде бы простой вопрос, и ответ на него тоже должен быть простым, но Олег теряется. Он спал без задних ног, даже ни разу не проснулся, что для него редкость, но внутри всё равно что-то тянет и ноет. Как будто в груди осталось продолжение сна, которого он уже не помнит, вязкого и странного. Даже не сна — обрывков ощущений. Что-то щемящее, тёплое и сладкое, словно отголосок чужих прикосновений.       Цвет сосновой коры. Запах хвои. Мягкость кожи под пальцами.       Он отправляет в рот кусок сыра, чтобы занять себя чем-то ощутимым и отмахнуть непрошеные мысли, и пожимает плечами.       — Нормально, — бубнит Олег, всё ещё жуя, отчего Саша морщится и закатывает глаза. — Выспался.       — Не сомневаюсь. Храп стоял на всю квартиру, — недовольно ворчит брат и ставит тарелки на стол.       — Я не храплю, — лениво отзывается Олег, не позволяя себе реагировать на подначку, и берёт вилку, указывая острыми кончиками на Сашу. — Это у тебя проблемы со слухом. Возраст, Саш. Так бывает.       Подзатыльник прилетает мгновенно, но Олег только усмехается. Пусть, оно того стоило.       Они едят в тишине. Вилки скрипят по тарелкам, кофе остывает в кружках. В каждом звуке и шорохе есть почти медитативное спокойствие. Олег практически жмурится от удовольствия: он давно не ел так просто и вкусно. Еда ложится в желудок тяжёлым, но приятным грузом, и хочется, чтобы этот момент длился дольше. Впервые за долгое время он сытый, но одновременно странно опустошённый.       Душа тяжелеет не едой, а тревожным покоем, зыбким и ненадёжным, как первый лёд, потому что над головой висит разговор, которого не избежать. Он знает: Саша не отступит, он молчит не потому, что не хочет говорить, а потому, что ждёт. Молчание растягивается, но оно ненастоящее. Лишь декорация.       Тарелка пустеет слишком быстро, и с последним кусочком как будто исчезает защита.       — Через несколько дней съёмки, — начинает Саша. Его голос звучит спокойно, почти буднично, но в нём приговор, лишающий права увильнуть. — Лучше тебе с Владом уладить всё до них.       Имя больно режет слух. Олег стискивает вилку, будто она способна заземлить напряжение, и неспешно откладывает её в сторону, тянет время, словно эти несколько выигранных секунд чем-то помогут.       — Вот уж не подумал бы, что ты будешь так настаивать на извинениях перед ним.       Саша переводит на него взгляд. В глазах не злость — хуже. Твёрдость и разочарование.       — Он тебе помог, не стал рушить твою репутацию, хотя мог бы, а ты повёл себя… некрасиво. Недостойно. Мы тебя так не воспитывали.       Последняя фраза падает тяжело, как камни в воду. Олег морщится и откидывается на спинку стула. Смотрит в окно, но от тени не убежать. И взгляд всё равно падает внутрь себя. К тому, чего он не хочет и боится признавать.       — Я знаю, — выдыхает Олег и сдаётся, чувствуя, как в груди сжимается пружина. Отрывает глаза от узоров на салфетке и тут же, словно защищаясь, бросает: — Просто странно слышать это от тебя.       — Странно? — Саша хмурится, но голос не повышает. Пока. — Он мне не очень нравится, ты знаешь. Все знают. И то, что он работает с чернухой, я никогда не одобрял, но… Но это не отменяет факта, что он неплохой человек. И в тот момент оказался лучше тебя и поступил правильно.       Олег мнёт чёртову салфетку так, что белеют пальцы, и отводит взгляд. Слова звучат так очевидно и просто, что от этого больно. От этого хочется кричать, ведь действительность куда сложнее. Олег не просто поступил неправильно, он сорвался. Полез во тьму, а Влад его оттуда вытащил. И теперь Влад врос в него, как самый живучий сорняк, от которого невозможно избавиться.       Запретные мысли вспыхивают огнём под кожей, и Олег тушит их злостью и желанием ударить в отместку побольнее.       — Забавно, — хмыкает он. — В Мэри и Илоне тебя чернуха не смущала.       — Тогда — нет, — моментально парирует Саша, и его глаза темнеют, но в этом «тогда» звучит столько усталости, словно прошли столетия. — Но теперь я лично убедился, до чего это доводит.       — С Мэри же всё в порядке, — не сдаётся Олег.       — Она завязала, выбрала семью и этим спасла себя, — сухо отрезает Саша. Его спина выпрямляется, линия плеч становится жёсткой, а взгляд — ледяным.       На кухне снова повисает тишина, но теперь гулкая, напряжённая, невыносимая. Олег открывает рот, чтобы возразить, скорее, по привычке, но молчит. Слова есть, их слишком много застряло в горле, как и упрямства вперемешку с болью, но им здесь не место.       Он не может сказать, что его тянет к Владу не только благодарность и вина. Что в каждом сне мелькают карие глаза и тень широкой улыбки. Что он больше не враг, не соперник, а кто-то страшнее.       Это нельзя произносить вслух здесь. Нигде. Даже наедине с собой.       Саша поднимается, забирает тарелки и ставит в раковину, заливая водой.       — Мы закончили, — бросает через плечо. — Мне в мастерскую нужно через два часа. А тебе — думать, как извиниться.       Разворачивается и выходит из комнаты, а Олег остаётся сидеть, сжимая кружку с остывшим кофе. В груди ноет и зудит, внутри волной поднимаются стыд и злость. Он ненавидит этот разговор, но ещё больше — то, что Саша прав. Как всегда.

***

      Олег, едва захлопнув за собой дверь, скидывает куртку, обувь и сразу же заваливается на диван. В одной руке бутылка колы, в другой — телефон. Большой палец на автомате листает ленту, в которой мелькают чужие лица, пустые слова, яркие картинки. Всё сливается в мутный поток. Он даже переписывается с друзьями, шутит, отправляет «кружки», но в глазах плывёт. Буквы складываются без смысла, без сути, в пустое и бестолковое.       Всё это — лишь отчаянная попытка спрятаться. Бесполезная.       Мысли всё равно возвращаются туда, от чего он бежит. К словам, что должен сказать. Человеку, которому должен их произнести.       И спустя часы бесплодных стараний не думать, не накручивать Олег приходит к осознанию: ему страшно.       Не попросить прощения, а встретиться лицом к лицу, один на один. Оказаться в чужом пространстве напротив бездонных глаз, где каждый вздох обнажает всё, что он изо всех сил скрывает.       Страшно открыться и быть увиденным.       Олег прячется от этой правды, прокручивая варианты извинений, мысленно подбирая и репетируя слова: «Прости. Я был не прав, повёл себя как придурок. Спасибо за помощь. Может, оставим это в прошлом?» Но каждый раз внутри что-то натужно скрипит. Слова звучат фальшиво и мёртво. Наигранно, как будто это не искреннее извинение, а подделка. Липовая печать задним числом. Ложь.       Потому что настоящая проблема не в том, что оскорбил. Или скомпрометировал. Или воспользовался, а потом сбежал.       Настоящая проблема в том, что его тянет к этому человеку сильнее, чем он готов признать.       Не как к крутому практику, с которым можно обменяться опытом. Не как к интересному собеседнику, с которым можно зависнуть. Не как к сопернику, с которым хочется бороться.       Тянет безумно. Запретно.       Олег вскакивает с дивана и распахивает окно, впуская свежий воздух. Ждёт облегчения, но оно не приходит.       В лёгких жжёт, а в груди всё так же ноет и горит.       Он закрывает глаза и возвращается мыслями в недалёкое прошлое, когда Влад был раздражающей, выводящей из себя помехой. Когда всё в нём не вызывало ничего, кроме желания закатить глаза и скривиться, отмахнуться. Когда неприязнь была щитом. Удобным оправданием.       Но теперь щит треснул, и Олег видит ясно: его всегда тянуло, просто раньше было проще спрятаться, замаскировать это, не обращать внимания. А теперь ничего не работает. Все системы больше не эффективны, потому что Олег заражён. В его венах расползается яд.       Он поджигает сигарету и затягивается так, словно дым — кислород, без которого не выжить, и упирается лбом в холодное стекло. Смотрит в отражение и видит человека, которого больше не узнаёт.       Он знает правду. Знает: его скручивает и лихорадит не из-за вины. Он не находит себе места и мечется не потому, что муки совести грызут изнутри. Он хочет.       Хочет невозможного и немыслимого.       Но признаться — значит потерять себя. А этого Олег не может допустить, не имеет права.       Он стряхивает пепел, гасит окурок в дурацком соуснике и смотрит себе в глаза. Твёрдо, спокойно.       Он извинится как положено. За грубость, слова, за то, что повёл себя по-скотски. С искренностью, но отстранённой, безопасной, и на этом всё.       Потому что больше извиняться не за что. Потому что остального нет, и он не позволит этому быть.

***

      День съёмок наступает незаметно. Слишком быстро. Словно время сжалось до точки, оставив ему лишь несколько секунд на то, чтобы собраться. И этих секунд катастрофически не хватило.       Олег весь пропитан паникой с самого утра. К тому моменту, как такси подъезжает к особняку, он уже на пределе. Его почти трясёт, как во время лихорадки, мышцы сводит мелкой дрожью. Мысли истерично мечутся, сталкиваются, как скоростные поезда на перегоне, и в голове стоит такой звон, будто металл рвётся на куски. А вокруг лишь потоки воздуха, разогнавшиеся настолько, что сносит с ног.       Олег даже не рискнул сесть за руль — боялся, что свернёт не туда, не заметит красный или машину сбоку. В нём ноль концентрации на дороге и обстановке вокруг — только на себе и в себе.       На Владе.       На том, что должно произойти сегодня. На встрече, которая тошнотворно пугает и одновременно тянет, будто в пропасть.       Здание приветствует знакомым шумом. Снуют ассистенты, носятся рабочие с оборудованием, переругиваются звукари и постановщики света, кто-то матерится в рацию. Всё уже знакомое, почти родное. Но сегодня это похоже на издевательство. Звуки не просто громкие — они будто вгрызаются в мозг, усиливают звон в голове, резонируют с ним, превращая пространство в гулкую раковину, в которой всё слышится особенно остро.       Олегу слишком громко, ярко, суетно и тесно. Ему нечем дышать и хочется куда-нибудь спрятаться. Но он берёт себя в руки и идёт знакомым путём в гримёрку, по дороге здороваясь с командой.       Шум в голове становится громче и достигает пика, и вдруг всё стихает. Исчезает, стёртое в один миг.       Влад уже здесь, в кресле, пока вокруг него порхает девушка-гримёр. Они о чём-то негромко переговариваются, она смеётся, и Влад в отражении мягко, почти лениво улыбается в ответ. Весь собранный, расслабленный, остров спокойствия посреди безумного шторма, словно окружающий хаос не имеет к нему никакого отношения.       Это доводит до бешенства и завораживает так, что ломит рёбра.       В лёгких заканчивается воздух, и Олег глотает его почти со всхлипом. Он не может двигаться, словно тело ему больше не принадлежит, и приходит в себя, только когда Дима несильно бьёт его в плечо.       — Ты чего? — с весёлой ухмылкой спрашивает тот, и Олег с трудом отрывает взгляд от Влада. Помутнение спадает, он снова может дышать.       — Да так, — ведёт он плечом и хватается за шею, морщась и надеясь, что Дима купится на его не самую убедительную игру. — Что-то стрельнуло пиздец. Протянуло, видимо.       — Стареешь? — смеётся Дима, на что Олег закатывает глаза и скидывает ветровку. Напряжение немного отпускает, но всё ещё давит за грудиной. Олег неосознанно трёт это место, будто надеется растереть тревогу окончательно. Не помогает.       Он кидает громкое: «Всем привет», — лишь бы не здороваться с каждым по отдельности, и садится на стул в ожидании, когда его позовут гримироваться. Вообще-то, это лишнее, потому что Олег опять в очках. Он не пил, но решил, что будет разумнее ещё несколько раз появиться в готзале в новом имидже. Пусть думают, что он пижон или пытается скрыть фингал. Плевать.       Главное, чтобы никто не догадался, что он прячет не глаза, а эмоции, которые рвутся наружу, слабость. Себя.       Олегу это жизненно необходимо.       Он бездумно листает соцсети, уткнувшись в телефон так, словно там спасение, и сторожит момент, когда гримёр закончит с Владом. Колено дёргается в бешеном ритме. Как метроном, отмеряющий его тревогу. Он знает, что выдаёт себя этим с потрохами, но остановиться не может, иначе нервная энергия разорвёт его на части.       Проходящий мимо Саша не выдерживает и с хмурым видом пинает его по ноге. Взгляд у него при этом такой выразительный, что любая учительница бы позавидовала. Олег сбивается на секунду и начинает снова. Саша переживёт, а вот организм Олега — нет.       Наконец, кресло Влада со скрипом откатывается от зеркала. Олег моментально застывает, словно мир встал на паузу в ожидании момента, когда можно будет его перехватить. Влад поднимается и идёт к выходу, и Олег тенью скользит за ним, стягивая очки.       Время прятаться кончилось.       — Влад! — окликает, нагоняя того в тускло освещённом коридоре. Лёгкие горят, как будто он бежал за ним километр, не меньше, и Олег пытается отдышаться.       Влад замирает и разворачивается медленно, с равнодушной неохотой. Молчит и смотрит так, как смотрят на навязчивого промоутера. Отстранённо, холодно. Это бьёт острой иглой под рёбра, но Олег игнорирует боль.       Он делает шаг ближе, теребит дужку очков, словно это помогает удержаться в реальности.       — Мы можем?.. — сбивчиво начинает он, встречаясь с карими глазами. — Я хотел извиниться, — наконец произносит Олег. Это даётся легче, чем он думал, но одновременно с тем сложнее.       Он всю жизнь не умел просить прощения, не мог выдавить из себя эти фразы, даже когда был не прав. Просто не мог. Горло резко сжималось, как будто там петля, не выпуская наружу ни звука.       Сейчас слова льются сами, откуда-то из глубины выплёскиваются потоком, как из прорванной плотины. Сложность в другом — держать себя в руках, не податься ещё ближе, так чтобы их разделял тонкий слой воздуха, не умолять и не распасться прямо здесь, перед ним на осколки.       И сердце стучит так заполошно, что Олег уверен — его слышит не только Влад, а все: каждый экстрасенс и человек на площадке.       — Я повёл себя отвратительно. Мелочно и… — Олег не может подобрать нужное слово, мнётся и опускает голову. Он чувствует себя провинившимся ребёнком перед взрослым. — Ты помог, хотя был не обязан, а я… Придурок, — выдыхает Олег и поднимает взгляд. — Спасибо за…       Он спотыкается. «За всё» застревает на языке, ядовитое, опасное, потому что «всё» — не только ритуал. Но и то, что было после. То, о чём он не позволял себе даже думать.       — Спасибо за помощь, — заканчивает Олег, впиваясь пальцами в шрам.       Влад молчит несколько мгновений, которые растягиваются в вечность, смотрит прямо, словно сканирует, как рентгеном, изучает и облучает. Олегу кажется, что он букашка, наколотая на булавку, под лупой.       Он привык и научился терпеть, что люди видят в нём какой-то экспонат, объект для разглядывания — кого угодно, но не обычного человека. Привык, что его внешность, слова и поведение разбирают на атомы и осматривают под микроскопом. Но стоять под взглядом Влада — это что-то другое. В нём нет любопытства, только лёд.       Олег не знает, как себя вести. Понимает, что не может закрыться, поставить блок, но и быть распотрошённым карими глазами невыносимо.       — Всё нормально, — произносит Влад и пожимает плечами. — Проехали.       Слова должны успокоить, но Олега тошнит. В голосе Влада могильное спокойствие. Ни тепла, ни упрёка. Даже тени эмоций. Ничего, только вежливость, от которой сводит зубы.       Влад разворачивается и растворяется в полумраке коридора, оставляя его в одиночестве.       А внутри у Олега всё сжимается так туго, что хочется забиться в укромное местечко и свернуться там, как побитая собака. Он как будто говорил с пустотой. Он как будто сам стал пустотой, дымкой в воздухе, которая рассеялась от сквозняка.       Сердце колотится больно и гулко, и Олег несколько раз сжимает и разжимает левую руку, как будто это поможет, но облегчения нет.       Мимо проносится молодой пацан — новый помощник редактора — и едва не сбивает Олега, бросая в спешке: «Простите, пожалуйста!»       Это приводит в чувство. Олег дёргается, глубоко дышит, успокаивая себя, и идёт в сторону гримёрки.       Как ещё Влад должен был отреагировать? Броситься с объятиями? Он же сказал, что всё в порядке. Значит, всё в порядке.       Он извинился. Влад простил. Конфликт исчерпан.       Очки возвращаются на лицо, губы растягиваются в улыбке, пустой и правильной, и Олег входит в комнату.

***

      Как только камеры загораются красными огоньками и режиссёр объявляет: «Мотор!», в Олеге что-то щёлкает. Он входит в рабочий режим. Дышать становится легче, мысли выстраиваются в линию. Почти.       Это непросто, но могло быть и хуже. Редакторы могли поставить его рядом с Владом. Но между ними Дима как буфер, и это спасает от удушья.       Он не видел Влада практически до самого начала съёмок, тот вернулся за несколько минут до команды ассистента, словно нарочно оттягивал момент, и всё это время Олег не находил себе места. То порывался выйти из гримёрки и пойти его искать, не понимая до конца, зачем и что будет делать, когда найдёт; то влезал чуть ли не в каждый разговор, перебрасывался пустыми словами, лишь бы занять мысли и отвлечься. Помогало паршиво, и в какой-то момент Надежда Эдуардовна даже обеспокоенно спросила, всё ли у него в порядке.       Олег на это закивал чересчур быстро, нервно, а после уселся в углу и заткнул уши наушниками. Стало немного спокойнее, но сквозь музыку тоже порой прорывались клочки мыслей, эмоции без имени, которые заставляли сердце биться в панике. Он даже не успевал их разобрать и понять, как они растворялись в строчках песен.       И вот, стоя всего в полуметре от Влада, в ожидании, когда появится Башаров, Олег чувствует его близость как статическое электричество. Между ними тянутся невидимые нити напряжения, колючие и тугие. Олег ощущает их каждой клеточкой.       Хочется повернуть голову, рассмотреть лицо, вглядеться в глаза. Изучить, как Влад изучал его полчаса назад. Узнать, правда ли всё «нормально», или Влад просто закрыл эту дверь, лишь бы не дуло.       Но в зал входит ведущий, и игра начинается.       Башаров несмешно шутит и подводит к зрительским оценкам, нагнетает атмосферу, но Олегу почти нет дела. Почти.       Оценки для него важны. Это то, ради чего он каждый раз тащится на съёмки, ради чего ездит по ебеням. Но прямо сейчас он мыслями далеко от цифр.       Олег что-то отвечает про фан-базу и ожидания, но куда внимательнее прислушивается к ответам Влада, его голосу, тембру. Считывает каждую интонацию, ноту, пытаясь за ними разгадать его самого. Как рыбак, забрасывает сети, надеясь поймать в них что-нибудь ценное, и ничего не находит, кроме мусора. То ли его сенсоры сбоят, то ли Влад стал непроницаемым.       Олег ставит на первое. Сложно читать кого-то, когда весь рассыпаешься в труху. Да и Влад никогда не был из тех, кто прячется за притворством. Он открыт и не сдерживается: говорит прямо, а смеётся громко. По крайней мере, так всегда думал Олег. Возможно, он ошибается.       Это будет не в первый раз.       Мысль неприятно режет, и всё же постепенно его отпускает. Пружина за грудиной медленно разжимается. С каждой репликой Влада, с каждой его улыбкой воздух словно становится теплее, а свет — мягче. Натянутые между ними нити рвутся одна за другой. Или, может, становятся слабее, пока не падают на пол, и Олег позволяет себе на секунду прикрыть глаза и выдохнуть. За тёмными стёклами очков всё равно не заметят.       Когда объявляют наконец оценки и его собственная оказывается непривычно низкой, он даже удивлён, насколько спокойно это принимает. Конечно, неприятно, но всё меркнет на фоне тихой эйфории оттого, что напряжение ушло.       И если быть до конца откровенным с самим собой, зрители его даже высоко оценили. Узнай он всю правду, Олег получил бы не больше тройки. А так всё лучше, чем могло быть.       Ещё лучше от осознания, что всё это кончилось, как будто оценки поставили точку в этой истории, и можно двигаться дальше.       Обсуждение всё ещё продолжается. Олег понимает, что Башаров сейчас будет задавать колкие вопросы, провоцировать на эмоции, и внутренне готовится, как вдруг в пространство врезается крик режиссёра:       — Стоп! Перерыв двадцать минут!       Сразу же слышится перешёптывание про неполадки оборудования, ругань и искажённые помехами голоса в рации. Олег лишь надеется, что не объявят пересъёмку. Это будет ужасно. И долго, и муторно.       Гаснут огоньки камер, он машинально выключает микрофон на петличке и поворачивается к выходу, встречаясь взглядом с Димой. Тот театрально закатывает глаза и свешивает голову набок, всем видом показывая отношение к этой ситуации, — попади это в серию, сразу же разлетелось бы на мемы. Олег его разделяет и коротко смеётся, но улыбка застывает, приклеенная к лицу.       Влад выходит из зала почти в обнимку с Марьяной, которая небрежно положила руки ему на плечи. Они переговариваются, и это выглядит так естественно, легко, будто они близкие друзья сто лет.       Хорошо, что Дима уже развернулся и не видит, как Олег провожает их взглядом, продолжая стоять на месте.       В груди вспыхивает странная дрожь, переходящая в жар, который расползается по телу до самых кончиков пальцев, пока Олег пытается втянуть воздух. Но всё вокруг словно стало вязким и липким как смола, и его затягивает. Ему кажется, что он тонет. Проваливается в болото или зыбучие пески.       Сбоку что-то с грохочет — кто-то роняет стойку. Олег вздрагивает. Оцепенение спадает, и он понимает, что застыл один посреди зала. Быстро оглядывается — вроде бы никто не заметил его заминки — и, не давая себе времени на раздумья, почти бегом покидает зал.       В гримёрке какофония голосов. Все оживлённо переговариваются, недовольные тем, что привычный график сбивается, и делятся планами, которые теперь, видимо, придётся менять.       Олегу это мало интересно, он ищет взглядом только одного человека. И находит.       Влад сидит у дальней стены, рядом — Марьяна. В руке у него телефон, они что-то снимают — скорее всего, для блога, — болтают, смеются. Марьяна в какой-то момент обхватывает его шею и трясёт, пока Влад хохочет в голос, и сама при этом широко улыбается. Их явно не волнуют сбои и срывы, они источают беззаботность и живую радость.       Олег же хочет кричать. Он не может отвести взгляда от лица Влада: от морщинок из-за улыбки, прищуренных от смеха глаз, которые светятся так ярко, что освещают всю комнату. В них солнечные зайчики, скачущие по сосновым веткам. Горный ветер и запах смолы. Тепло и весна.       Но всё это исчезает в один миг, сменяется холодом и пустотой, когда взгляд Влада обводит комнату и застывает на Олеге. И Олег снова забывает, как дышать.       Его как будто окатило ледяной водой.       Контакт длится едва ли секунду, но кажется, что вечность. Время растягивается и при этом схлопывается вакуумом до точки «здесь и сейчас».       А потом Влад опять переключает внимание на камеру, будто ничего и не было, что-то говорит в кадр. Марьяна на это кивает, улыбается и машет рукой, прощаясь.       У Олега в груди гулкая пустота, темнота и сырость, как в старом замшелом колодце.       Он чувствует себя никем. Ничем. Пытается найти в себе силы собраться и на ватных ногах идёт к небольшому столику у стены, где стоит термопот и бумажные стаканчики.       Руки трясутся, пока он делает кофе. Пакетик с сахаром рвётся слишком резко, крупинки просыпаются мимо. Олег раздражённо собирает их ладонью в кучку у края, хочет смахнуть на пол, но вовремя останавливается. Уборщица не виновата, что у него внутри всё клокочет.       Кофе получается чересчур крепким. Прогорклый вкус оседает на корне языка, но Олегу плевать на это. И на то, что очень горячо. Он пьёт жадно и быстро.       Так даже хорошо. Так можно притвориться, что именно в напитке причина жжения в груди и боли. Что это просто ожог, а не обида и разъедающая кислотой зависть.       Так проще успокоить себя.       Он не хочет быть там, на её месте. Не хочет, чтобы улыбка была для него и рядом с ним. Не хочет этой близости и лёгкости. Заразительного смеха и искренней улыбки.       Не хочет.       Олег сминает стакан, уже опустевший, опускает веки и сосредотачивается на дыхании. Лёгкие заполняются запахом кофе, и постепенно сердце начинает биться ровнее. Вдох-выдох.       Неожиданно в воздух вплетается аромат женских духов, и Олег открывает глаза.       Рядом с ним Марьяна. Одна.       Олег воровато оглядывает гримёрку — Влада не видно.       — Ты чего такой хмурной, Олежа?       Её голос мягкий, даже почти заботливый. Она участливо наклоняет голову и улыбается, наливая в свой стакан кипяток. Всё в ней наполнено спокойствием и лёгкостью.       Олега же срывает. Его раздражает в ней всё — от голоса до причёски, и больше всего свет, который она источает.       — А мне что, надо ржать без повода, как идиоту? — выплёвывает он, бросая смятый стакан в мусорку, и сжимает челюсти. Напряжение, которое копилось целый день, концентрируется под кожей и кипит, брызжет во все стороны, как раскалённое масло. И Олег даже не думает его сдерживать. Пусть Марьяна обожжётся им. Пусть захлебнётся.       Марьяна от неожиданности на мгновение замирает. Улыбка исчезает с её лица, и Олег внутренне ликует, но фальшивое чувство победы моментально тает, когда она приподнимает бровь и окидывает его взглядом с ног до головы. В ней нет ни испуга, ни растерянности. Она подходит ближе и смотрит прямо, с вызовом, от которого в Олеге поднимается волна злости.       — Если у тебя недотрах, — говорит она медленно, чётко, чеканя каждое слово, — то будь добр, дорогой, разберись с этим. А не кидайся на окружающих, которые тут ни при чём.       Она отворачивается и всё так же спокойно продолжает делать себе чай, после чего со стаканом в руках уходит в противоположный конец комнаты.       Слова продолжают звенеть в голове. Олег стискивает зубы, пытаясь удержать лицо, не показать, как они задели за живое. Смотрит на кучку сахара у края стола, как будто она виновата во всех бедах человечества.       Внутри камень, от которого никак не получается избавиться, ни вздохом, ни глотком. Внутри бардак, от которого ведёт. Внутри всё с ног на голову, и Олег понятия не имеет, как вернуть мир в норму.       — Какого хрена с тобой происходит? — шипит Саша, появившись из ниоткуда. Крепко, почти больно стискивает запястье Олега и смотрит прямо в глаза. Он стоит близко, так близко, что видны контуры контактных линз и тонкую сетку капилляров у слезников. И недовольство, которое затопило глаза и выплёскивается наружу.       Это злит ещё сильнее.       Саша ему не родитель, а Олег уже давно не мальчик, чтобы устраивать чтение морали и выговор ему за плохое поведение.       — Не твоё дело. — Олег выдёргивает руку из хватки и, поджав губы, бросается прочь из гримёрки. Он ощущает на себе чужие взгляды, любопытные, забавляющиеся и осуждающие, но ему плевать. Пусть думают, что это уязвлённое эго из-за низких баллов. Или ещё что. Олегу глубоко похуй на их мнение.       На автопилоте, почти не разбирая дороги, он идёт на улицу, по пути выуживая из карманов пачку сигарет и зажигалку. Пальцы не слушаются, и поджечь сигарету получается только с третьего раза.       Олег затягивается так, словно не курил сутки. Прикрывает от удовольствия глаза, позволяя никотину растечься по крови, наполнить организм. Его немного ведёт, и он прислоняется к стене всем телом, расслабляя задубевшие мышцы. Ударяется затылком о мрамор, пытаясь выбить из головы все мысли.       Резкий ветер забирается за воротник и посылает волну мурашек, но Олег игнорирует и прохладу, и испорченную причёску, и то, что, скорее всего, испачкал пиджак.       — Поделишься огоньком? — раздаётся над ухом голос Димы. Тот стоит на ступеньках, боком привалившись к зданию, и держит между пальцев сигарету. Как всегда, невозмутимый и далёкий, словно мыслями где-то в другой вселенной.       Олег протягивает зажигалку и отворачивается. Раздаётся щелчок, звук затяжки, долгий выдох. Олег пытается в этом найти покой, но находит только глухое раздражение. Наверняка Саша попросил его проведать и отправил Диму как нейтральное лицо. Грёбаная наседка.       — Не моё дело, с чего ты весь на взводе, — практически безразлично тянет Дима, словно читая мысли. А может, и правда читает. Олег уверен, что сейчас это бы не составило труда. У него явно на лице всё написано, и не нужно обладать способностями, чтобы понять, что в его голове. — Каждый имеет право на плохое настроение.       Он поворачивается к нему, не скрывая удивления. Дима смотрит куда-то вдаль, затягивается и выпускает дым колечком — татуировки у него на шее от этого двигаются змеями. Олег прикусывает щёку изнутри, отгоняя непрошеный образ.       — Не хочешь сходить куда-нибудь после съёмок? — спрашивает Дима, переводя взгляд на него. Его глаза в этот момент такие чёрные, как будто сама тьма просачивается сквозь них, но там тот вид заботы, который Олегу сейчас нужнее воздуха: ненавязчивый, почти безучастный. Мне плевать, если ты откажешься. Я вообще предложил так, из приличия. — Выпьем, развеемся? У меня есть пара мест на примете, можем обсудить, как закончим.       — Звучит круто, — соглашается Олег, маскируя вспыхнувший энтузиазм движением плеча. Он был согласен ещё даже до того, как Дима закончил говорить, и готов уйти хоть сейчас, но не хочет быть настолько очевидным, поэтому продолжает курить, изучая кромку деревьев.       Дима больше ничего не говорит, и Олег тоже не решается нарушить эту тишину, пока не заканчивается время перерыва.

***

      Когда они возвращаются в гримёрку, Влад уже там. Снова с телефоном, но без Марьяны. Что-то печатает, иногда тихо посмеивается, и от этого только унявшееся раздражение вскипает опять, пусть и не с той же силой, и смешивается с усталостью.       Олегу это уже надоело — эти эмоциональные качели, из-за которых тянет блевать. Он хочет отдохнуть, выпустить из себя накопившееся. Выкричать где-нибудь в глухом лесу, чтобы в груди не осталось больше ничего, даже приятного. Пусть лучше будет пусто, чем переполнено.       Ассистент объявляет о начале съёмок как раз в тот момент, когда Олег и Дима обсуждают, в какое место пойти, и это добавляет масла в огонь. Как будто весь мир сговорился против его душевного равновесия.       И Олег решает ответить миру тем же.       Он не следит за словами, говорит откровенную ерунду, где-то в его речи проскакивают даже оскорбления хейтеров, которых он называет дегенератами. Не то чтобы каждый из здесь стоящих так не думал, но говорить это на камеру, зная, что такой фрагмент обязательно оставят в окончательной версии, — смело.       Или, скорее, глупо.       Саша пытается аккуратно намекнуть, что Олег переходит границы, донести, что он не прав, как и другие, но Олега уже занесло. Он уже не контролирует ни себя, ни язык. Ему просто хочется избавиться от тупой боли в теле, хочется показать средний палец вселенной и послать её за все издевательства, и это его манифест.       Саша потом устроит вынос мозга. Редакторы, возможно, тоже мягко намекнут, что за базаром надо следить. А может, и нет.       В конце концов, Олег им тут сейчас рейтинги делает.       Когда всё заканчивается и режиссёр кричит: «Снято!», Олег вылетает из зала, а после — из здания, бросая Диме на ходу, что подождёт его на улице, так быстро, как только может. Лишь бы не столкнуться с Владом. И с братом. Не чувствовать на себе взгляды, не ловить слова. Выбраться, наконец, на воздух из клетки и вдохнуть свободу.       Улица встречает прохладным ветром, и он жадно втягивает в себя кислород. Сворачивает на дорожку в стороне от парковки, чтобы ни с кем не пересекаться, и курит одну за одной.       Сумка, в которую он запихал все вещи комом, стоит на земле и мозолит глаза, потому что Олег не знает, куда её деть. Он не хочет ехать домой, тратить на это время, но и оставить в машине не может.       Можно было бы попросить Сашу забрать их к себе, но это означает, что сначала надо будет извиниться перед ним, а потом объясниться. У Олега на это нет ни сил, ни желания.       Дима подходит, весь спокойный, словно они не торчали на съёмках целый день, а только вышли из кино, когда Олег выкуривает до фильтра третью сигарету.       — Слушай, — начинает он, запахивая куртку, — я тут вспомнил одно местечко. Небольшой бар, но, думаю, тебе понравится. Там точно можно отключить мозг и расслабиться. Но они открываются только через час, так что давай сначала заедем куда-нибудь поесть. Я умираю с голоду.       — Отлично! Я только за, — кивает Олег и улыбается, предвкушая ночь впереди. Ему, если честно, плевать, куда именно они пойдут, лишь бы выбраться хоть куда-то, где музыка бьёт по перепонкам и отдаётся басами в грудной клетке. — Доверюсь тебе в выборе.       — Тогда идём, — легко кидает Дима и кивает на парковку. Олег подхватывает сумку и следует за ним. — Не против, если мы поедем на моей?       — Я всё равно сегодня на такси, — отвечает Олег и выдыхает. Одной проблемой меньше. Всё-таки не придётся пересекаться с Сашей.       Возможно, это знак, что всё пройдёт как надо.       Они забрасывают сумки на заднее сидение, садятся и едут по ночному городу. Время ещё не совсем позднее, около десяти, но улицы уже полупустые. Свет фонарей и витрин яркими бликами проносится мимо, дрожит, отражаясь в лобовом, и Олег почти погружается в транс. Музыка из динамиков льётся негромко, гитарные риффы цепляют, а не разрывают мозг — Дима явно решил пощадить его уши.       До «БК» они добираются за десять минут, за которые Саша звонит дважды. Олег смотрит на экран, сжимает губы, а потом резко печатает: «Я с Димой. Не психуй» — и отключает телефон.       Пошло оно всё.       Время за едой пролетает быстро, и в пол-одиннадцатого они уже у входа в бар. Здание не особо впечатляет: невзрачная двухэтажка в глухом закоулке, но Олег доверяет Диме и потому сбрасывает всю нервозность.       Дима кивает охраннику, и их впускают без вопросов.       За дверями — густая темнота, подсвеченная неоном. Чёрный коридор, на стенах какие-то гротескные постеры, деревянные панели и зеркала, в которых отражаются синие и алые вспышки. В воздухе запах дыма и немного пота с алкоголем. Всё это обрушивается волной. Но главное — музыка. Удары басов, плотные и вязкие, почти физические, выбивают из груди всё напряжение и негатив, скопившийся за последнее время.       Они проходят сквозь ещё одни двери и оказываются в зале, где звуки становятся громче. Потолки высокие, Олег замечает по бокам вдоль стен металлические конструкции — второй этаж, где стоят небольшие столы и стулья.       Лучи прожекторов разрезают клубы искусственного тумана и выхватывают руки, лица и силуэты из бешено движущейся толпы.       Олег глубоко вдыхает — горячий и влажный воздух пахнет свободной и обещанием забвения. Прикрывает глаза и позволяет этой атмосфере выдавить все мысли и сомнения. Он пришёл отдохнуть, и он отдохнёт.       Через десять минут они сидят за столиком. В руках Олега шот с чем-то горьким и крепким, а нога выбивает ритм. Он пьёт залпом, ни на секунду не задумываясь о последствиях. Их не существует. Есть только сейчас. Только огонь в горле и стук музыки в венах.       Ещё три шота — и Олег улыбается. По-настоящему, впервые за день.       — Во-о-от! Это другое дело! — кричит ему в ухо Дима и тычет в щёку пальцем. Он стоит рядом, тоже улыбается. Хищно, хитро. Хватает за плечо и заставляет подняться. — Пойдём! Если хочешь избавиться от нервной энергии, нужно двигаться.       И тащит его на танцпол.       Они вливаются в толпу и становятся её частью. Растворяются в ней. Танцуют. Подпевают. Смеются над нелепыми движениями, своими и чужими. Мир постепенно стирается. Остаются только свет, ритм и ощущение невесомости.       С каждой секундой пустота в голове становится всё приятнее и глубже. Тело лёгкое. Олег наконец перестаёт чувствовать себя заложником в собственной коже. Кажется, ещё немного — и он сможет взлететь.       В какой-то момент Дима исчезает из поля зрения, и перед ним появляется девушка. У неё длинные русые волосы и ямочки на щеках. Тушь немного потекла, но глаза всё равно блестят так ярко, что, кажется, в них звёзды.       Она улыбается, двигается в такт музыке, смотрит открыто и призывно. Её ладони скользят по его плечам, будто приглашают в игру, и Олег тянется к ней ближе, словно они намагничены. Тело гудит от возбуждения и желания, и он ловит себя на мысли, что в этом всё дело. Марьяна была права.       Ему всего лишь нужна женщина. Всего лишь нужен секс.       Всё гениальное просто.       Олег улыбается ей в ответ и кивает в сторону столика. Она послушно следует за ним.       — Я Даша, — представляется она, когда они поднимаются на второй этаж. Димы нигде не видно, и Олег надеется, что тот будет не против такого исхода вечера.       — Олег, — отвечает он, наклонившись к ней ближе и приобнимая за талию. Она на это лишь усмехается и поправляет прилипшие к шее волосы. В нос бьёт запах её парфюма вперемешку с запахом кожи, от которого живот сводит спазмом и хочется вдохнуть глубже.       — А ты случайно не тот экстрасенс? — вдруг спрашивает Даша.       Олег мгновенно напрягается. Купол лёгкой эйфории трескается, и его выбрасывает в реальность. Он терпеть такое не может, зная, что сейчас начнётся.       — Я не фанатка, просто пару раз попадались нарезки в тиктоке, — улыбается она. — Забавно.       Олег натянуто кивает, залпом опрокидывает оставшийся на столе шот и ждёт вереницу вопросов.       Ты правда экстрасенс? А сейчас тоже видишь мёртвых? А можешь рассказать что-нибудь про меня?       Но Дашу это не интересует. Она расспрашивает совсем о другом и говорит о себе. Смеётся, теряя нить беседы, а потом снова задаёт вопросы — обычные, простые. О нём как о человеке, а не «экспонате».       И узел в животе постепенно распутывается. Атмосфера становится расслабленной, приятной, искрящейся. Олег теряется в ощущении времени, музыка превращается в фон, и в какой-то момент — может, через час или два, — они уже сидят в такси, которое везёт их к нему домой.

***

      Олег просыпается от едва уловимого движения рядом. Сначала ему кажется, что это сон — мягкий шелест ткани, осторожные шаги, скольжение воздуха. Но глаза лениво открываются, и он поворачивает голову на шум.       Даша — имя всплывает не сразу, медленно пробиваясь сквозь пелену вчерашнего алкоголя и музыки — стоит у кровати и тихо одевается, явно стараясь его не разбудить.       Олег хрипло усмехается, пока голос предательски скачет:       — Всё было так плохо? — Пытается пошутить, пряча неловкость в кривой улыбке. Не то чтобы он настолько уверен в себе, но раньше девушки после ночи с ним не жаловались.       Даша от неожиданности дёргается и резко оборачивается. В свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь шторы, она выглядит удивительно живой. Размазанный макияж и растрёпанные волосы только добавляют ей естественной привлекательности. Даже наполовину натянутые джинсы её не портят.       — Нет-нет, всё было… хорошо. Правда, — смущённо и виновато улыбается она. Выдыхает и тут же торопливо добавляет: — Мне просто нужно идти.       Олег понимающе кивает и садится на край кровати. Маскирует уязвлённую гордость лёгкой ухмылкой, но внутри царапает неуверенность. Может, он и был не совсем трезв, но не настолько же пьян. Всё было отлично, если, конечно, её стоны и просьбы «ещё» ему не послышались.       Даша, словно почувствовав его настроение, продолжает быстрее, не оставляя ему возможности вставить слово:       — Не подумай ничего такого, я не пытаюсь сбежать. Но мне правда нужно идти. — Она сводит брови «домиком» и ведёт плечом. — У меня сегодня важная встреча, и нужно привести себя в порядок.       Она заканчивает и делает глубокий вдох, словно сбрасывает оправдания, и вдруг её лицо меняется — кроткая улыбка становится чуть хитрой. Даша склоняет голову, волосы падают на плечо, и в глазах мелькает вчерашний блеск.       — Можешь записать мой номер. Если хочешь.       Олег чувствует, как внутри разворачивается тепло. Он определённо хочет.       Они одеваются, и он вбивает её номер в телефон у двери, пока она застёгивает туфли. На прощание Даша тянется вперёд и целует его в щёку, а после исчезает в подъезде, оставляя за собой лёгкий шлейф духов и запах её тела.       Весь день Олег не может сдержать довольной улыбки. Настроение прекрасное, как порыв тёплого ветра.       На волне вдохновения он даже сам звонит Саше и извиняется. Брат от такого впадает в ступор, потом хмыкает, спрашивает, не ударился ли он головой, но, к удивлению, на мозг не капает. Даже искренне приглашает к себе и обещает приготовить что-нибудь вкусное, что Олег любит, пусть и приправляет это порцией привычных издёвок и уколов, но звонок только выходит теплее.       Он пишет Диме и тоже извиняется за исчезновение, но тот лишь отвечает голосовым «Рад, если это помогло», в котором звучит знающая ухмылка.       И следующие дни до очередных съёмок жизнь словно возвращается в прежнее русло. Мысли о Владе мелькают лишь вскользь и изредка, далёкие и несерьёзные. И когда всплывают, их легко оттолкнуть перепиской с Дашей.       Она весёлая и смешная, острая на язык, но без острых углов. С ней легко и просто, и это то, что было так ему нужно. Никаких сложностей, эмоциональных качелей. Никакого напряжения и гулкой тишины.       Они обсуждают всё подряд и сходятся во взглядах на большинство вещей. У них, оказывается, много общих интересов и увлечений. Их вкусы в музыке и кино совпадают почти во всём.       У Олега от этого кружится голова — приятное головокружение, как от алкоголя, но без похмелья.       И в гримёрку спустя неделю он входит окрылённый. Олег уверен, что всё осталось позади. Вот сейчас он увидит Влада, посмотрит ему в глаза — и не почувствует ничего.       Но крылья ломаются сразу.       Влад стоит рядом с Марьяной — ну почему опять она, — они склонились над телефоном у неё в руках, соприкасаясь от плеч до бёдер. Слишком близко. Слишком естественно. На их лицах снова улыбки, лёгкие и искренние. Почти интимные. Марьяна тычет в экран, и Влад хохочет в ответ звонко, искристо. А Олега словно хлёстко ударяет током.       И как будто ничего не изменилось, он как будто в прошлом. Всё тот же огонь в груди, всё тот же адский голод, пожирающий остатки здравомыслия.       Олег заставляет себя идти к креслу гримёра, изо всех сил отталкивает на задний план их голоса. Старается не замечать, как они смеются над чем-то своим, общим, где ему нет места. Он садится, сцепив руки в замок — единственный способ удержаться от того, чтобы не впиться ногтями в кожу.       Не смотри туда. Не смотри.       Олег пытается отвлечься, выуживает телефон из кармана и открывает диалог с Дашей, который светится новым сообщением. Там её селфи на фоне какой-то вывески, на которую она смотрит с наигранным недоумением из-за названия заведения. Это должно быть мило. Должно вызвать улыбку, но вместо этого губы Олега сжимаются в тонкую линию, а в груди вспыхивает резкое, безжалостное раздражение. Не смешно. Глупо.       Он коротко отвечает: «Я на съёмках», — и с силой гасит экран, словно тот обжёг пальцы.       Сзади слышится смех. Громкий, как будто специально. Олег стискивает подлокотники кресла так, что белеют костяшки.       — Всё в порядке? — аккуратно спрашивает гримёр, глядя ему в лицо.       Олег мычит что-то утвердительное, не доверяя собственному голосу, и кивает. Заставляет себя расслабить плечи и считает секунды, когда она с ним закончит, но взгляд всё равно цепляется за отражение в зеркале. За их слишком близко склонённые головы. И ожидание превращается в пытку, где каждая минута растягивается в бесконечность.       Он едва себя контролирует, когда встаёт с кресла и пулей вылетает из гримёрки. Коридоры сливаются в один длинный туннель. Олег не разбирает дороги, пока не оказывается на улице. Здесь, под серым небом, он жадно хватает воздух ртом, как утопающий.       Какого хрена?       Почему эта чёртова улыбка напрочь лишает его самоконтроля и душевного равновесия?       Руки дрожат, и он смотрит на них, словно ждёт ответа, который Олег на самом деле уже давно знает. Только раньше он гнал его прочь. Отказывался признавать.       А теперь правда жжёт изнутри, и её не оттолкнуть. Правда в том, что он ревнует.