Этюд в отражениях

      Съёмки превращаются в катастрофу.       Не спасают даже очки и то, что Олег стоит в конце линии, на расстоянии двух экстрасенсов от Влада. Последнее, если на то пошло, делает всё только хуже, потому что…       Влад опять рядом с Марьяной. А Олегу опять кажется, что он тонет.       Они не «милуются», не соприкасаются, но между ними всё равно лёгкость, естественная близость; они на одной волне и словно понимают друг друга с полуслова. Когда Влад подхватывает разговор о рыбалке с Башаровым и шутит, она смеётся первой, словно заранее угадывает его настроение. Словно у них свой безмолвный язык, который Олегу никогда не выучить.       У Олега от этого кипит внутри. Желчь подступает к горлу, и он, не в силах сдерживаться, выплёскивает её на Лину. Его слова режут остро, и в тот же миг, как срываются, Олег застывает от сожаления.       Оценка и критика оправданные, но она не заслужила слышать их в подобном тоне… Он мог бы быть мягче, тактичнее, но его рвёт и несёт, и он не успевает затормозить.       Кидает на Лину сожалеющий взгляд, который она не видит, и мысленно извиняется, вот только толку от таких извинений.       Хотя в какой-то момент Олег ловит себя на том, что ему сегодня простительно. Сегодня он хоронит остатки своего разума и здравого смысла. Хоронит прежнего себя.       Возможно, звучит слишком драматично и театрально, но это правда.       Прежний Олег не мог и представить того, что Влад Череватый станет центральной частью его жизни, вокруг которой будут сосредоточены все мысли, желания и боль. Которая заставит крутиться мир, удерживая силой притяжения такой невыносимо огромной, что любое сопротивление обречено.       Влад — его солнце. Только вот оно не греет.       А Олегу так хочется его тепла.       Того самого, которое он уже испытал на себе. В гостиничном номере после ритуала, когда Влад впервые оказался ближе, чем позволял раньше Олег. И в тёмном, узком коридоре между их комнатами, где затхлый воздух наполнился свежестью от звонких слов в спину. И за спонтанным, неожиданным, но таким живым завтраком.       Олегу отчаянно хочется туда — в те хрупкие мгновения, где он был не один, где чужая тень падала рядом и делала пустоту терпимой.       Но вместо этого он стоит здесь, в холодном равнодушном зале, и сгорает изнутри. И всё, что ему остаётся, — это смотреть со стороны, красть чужие улыбки и захлёбываться.       В какой-то момент, когда обсуждают оценки Саши и речь заходит о тайнах мёртвых, о том, должны ли экстрасенсы их уважать, Олег улавливает слова Влада, брошенные с усмешкой, но уверенные:       — Из принципа бы всё рассказал, — и в ужасе замирает. В груди моментально всё наполняется льдом, пальцы немеют. Мысль «А что, если?» проскальзывает так внезапно, что Олега тошнит.       Что, если Влад всё уже знает?       Бесы ведь ему шепчут всё подряд, а особенно любят вытаскивать самое сокровенное, самое постыдное на свет.       Олег не до конца знает, как работает их договорённость: постоянно ли они нашёптывают или только тогда, когда Влад сам к ним тянется и просит рассказать, но не может больше выкинуть это из головы. Мысль мёртвой голодной хваткой вгрызается в мозг. Обсуждение и дальнейшие споры проходят мимо, будто доносятся из-за толстого бронированного стекла, далёкие и неважные.       И как только режиссёр кричит: «Снято!», Олег вздрагивает всем телом.       Зал сразу же оживает голосами, шагами, шорохами, но он слышит всё сквозь вату. Остервенело срывает петличку, не дожидаясь помощника звукаря, на ходу отключая приёмник и вытягивая из-под одежды провод. Идёт прочь, сначала просто быстрым шагом, но потом срывается почти на бег. Ощущает спиной взгляды, но плевать. Лишь бы как можно скорее уйти, не столкнувшись с Владом. И, желательно, с братом.       Он чувствует — Саша встревожился. Считывает расходящееся от него недоумение и лёгкий немой упрёк: опять убегает, ничего не объяснив. Но заталкивает вину как можно глубже. За то, что заставляет переживать. За то, что не поддерживает после того, как Саше в очередной раз досталось от «коллег».       Но ему это нужно, иначе он просто задохнётся.       Коридор кажется бесконечным. Каждый поворот — ещё одно испытание. Олег влетает в гримёрку, хватает сумку и, не переодеваясь, несётся на улицу.       Вечерний прохладный воздух вливается в лёгкие, и он глотает его громко, жадно, глубоко, чтобы заполнить всю пустоту внутри себя. Но облегчение так и не приходит. Даже в безопасности машины.       Олег хлопает дверью так сильно, что «вонючка» на зеркале начинает бешено качаться. Заводится и уезжает прочь, пока никто не появился на парковке, обеспокоенно оглядываясь, как вор в ночи, и судорожно достаёт из пачки сигарету. Та цепляет остальные, и они россыпью разлетаются по салону. Похуй. Главное, что одна всё же остаётся в руке, и Олег тут же зажимает её между губ.       Щелчок колёсика. Огонь бешено колышется, словно убегает от сигареты. Олег начинает закипать и стискивает челюсти, а после зажигалка выскальзывает из дрожащих пальцев и падает куда-то под сиденье.       — Блядь! — кричит Олег и бьёт по рулю несколько раз, крепче сжимая другой рукой оплётку. Кожа под ладонями скрипит и мнётся, костяшки немеют от того, как сильно стиснуты пальцы. Но сигарета всё-таки загорается, и он затягивается резко, рвано, срываясь на кашель.       Олег никогда не курил в машине и не позволял Саше. Терпеть не мог пепел, который оседал тонким слоем на панели, и запах, въедающийся в обивку сидений. Где угодно, но не в машине.       Но сейчас он не думает о том, что нарушает собственные правила. Он вообще не думает. В голове один лишь страх, почти ужас как непрекращающийся гул, от которого не спрятаться.       В квартиру он вваливается запыхавшийся. Припадает к двери спиной и стоит так, боясь шелохнуться. Как будто иначе его найдут, разоблачат. Как будто малейшее движение — и его вытащат из убежища и бросят перед Владом на растерзание, как бросают агнца на заклание.       Только вот Олег ведь не агнец.       Он не безвинен — он грешен. Весь пропитан этим грехом — кости, мышцы, кожа, даже дыхание. Сладко-горьким, как варенье из шишек, приторным, сахарным, но с терпким хвойным послевкусием.       Как поцелуи Влада.       Олег бьётся затылком о дверь раз. Другой. Из груди вырывается сдавленный звук, похожий на стон или скулёж.       В кармане вибрирует телефон. Снова и снова.       Олег знает: это Саша. Волнуется. Злится. Олег чувствует, как брат тянется к нему сквозь расстояние через их связь, ощущает где-то в саднящем затылке эти щупальца, которые опускаются к сердцу, и закрывается.       Если Саша прочитает его состояние, то примчится тут же, и это пугает куда сильнее, чем всё остальное.       Он не может так вот развалиться на куски перед ним. Саша всегда был паникёром. Как только он всё узнает, то захочет укрыть Олега, спрятать от «пагубного влияния». Будет настаивать, чтобы Олег покинул «Битву» и Москву, наивно уверенный, что поможет.       Не поможет. Олег уже понял.       От этого не убежать.

***

      Ночь превращается в пытку.       Олег ворочается на кровати, сбрасывает одеяло от нестерпимого жара, потом натягивает до самого подбородка — не то от пронизывающего холода, не то от страха, словно пытается спрятаться.       Но прятаться не получается.       Темнота только усиливает мысли, тишина делает их громче и чётче. Нет больше отвлекающих звуков, нет голосов, людей вокруг. Есть лишь он и бешено колотящееся сердце, которое не даёт уснуть.       Каждый раз опуская веки, он видит одно: глаза Влада. Тёмные колодцы, где его утягивает на самое дно. Манящие, пьянящие, завораживающие. Сулящие спасение и покой.       Каждый раз закрывая глаза, Олегу кажется, что он чувствует тепло чужого тела, к которому хочет прижаться; прикосновения пальцев к шее, к заполошно бьющемуся пульсу; влажное дыхание на коже, слишком близкое, запретное и оттого ещё более возбуждающее. И без конца губы, которых не должен, но всё же желает. Губы, обещающие самое изысканное удовольствие и самую нежную пытку, жгущие сильнее огня.       И с каждой секундой желание становится всё мучительнее.       Олег сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя следы. Лежит на спине, пялясь в потолок и ища в нём освобождение. Потом резко садится на край кровати, закрывая лицо ладонями. Но тьма под веками лишь ярче рисует то, от чего он хочет избавиться.       Ему не вырваться из этого круга. Это ловушка.       Хитро расставленная сеть, из которой выход только один — капитулировать. Своим желаниям. Владу.       Признать, что в этой игре с разумом он проиграл. Он больше себе не хозяин.       Но этого не будет. Не сейчас.       Олег не может в одно мгновение, поддавшись чувствам, разрушить всё, что строил годами. Сломать образ и сломаться сам. Не может позволить себе стать уязвимым, обнажённым перед соперником. Не может отдать ему власть над собой.       Это не про него. Он не готов.       Олег встаёт и начинает метаться по комнате. Выкуривает сигарету за сигаретой, вытесняя из воздуха кислород и заменяя его на едкий дым, который оседает клубами, вьётся под потолок, заполняя пространство. Так лучше, так можно притвориться, что голова кругом из-за никотина в крови, а не от безысходности и бессилия.       Часы показывают два ночи. Потом три.       Он открывает окно.       Уже светает. Небо серое, даже, скорее, белёсое, словно вода, в которую опустили испачканную в белилах кисть, едва тронутое солнцем. Деревья же — мрачные силуэты, наполненные тенями, в которых прячутся соловьи.       В лицо бьёт свежий воздух, принося запахи спящего города и первые переливы птиц. Их полные жизни голоса льются в комнату, звонкие и чистые, но Олегу в них слышится насмешка. Ему душно и тошно. Всё вокруг пропитано тем, от чего он пытается избавиться.       Переваливает за четыре. Потом пять.       Веки тяжелеют, но сна всё равно нет. Только липкое ощущение, что он загнан в угол.       Олег сползает по стене, садится на пол. Зарывается пальцами в волосы и ставит локти на колени. Тело наполнено свинцом, разум изрезан острыми осколками. Он уже чувствует, как трещит по швам, и сломается окончательно, если это продолжится.       Но сдаться — значит признать поражение. А он ещё не готов проиграть.       Он будет сопротивляться, сколько хватит сил и дыхания. Пусть это сожжёт дотла, пусть пламя пожрёт всё изнутри — он выживет. Даже если в конце станет лишь пеплом.

***

      Сон всё-таки приходит. Рваный, тяжёлый и липкий. Даже не сон, а болото, куда Олега затягивает всё глубже и глубже. Сновидений нет, но есть ощущение чего-то холодного и скользкого, что ползёт по позвоночнику. Оно словно обвивает всё тело, сковывает кольцами, как огромная змея, и сдавливает шею, перекрывая кислород. Олег постоянно дёргается, вырывается, просыпается со вскриком, хватая воздух ртом, встревоженный, но разбитый, и снова проваливается небытие.       Он не отдыхает, а тонет.       И потому пробуждение от звонка в дверь и яростных ударов похоже на рывок из бездны.       Звонок орёт противной мелодией, перемежаясь грохотом кулака и криками из подъезда.       — Олег! Открывай!       Голос Саши узнать легко, даже несмотря на то, что голова заполнена ватой и мысли ворочаются еле-еле.       Олег морщится, вздыхает сквозь стиснутые зубы и с трудом поднимается. Каждый шаг даётся через силу. В коридоре его накрывает головокружение, и он хватается ладонью за стену и ждёт, пока мир перед глазами перестанет качаться. И двигается дальше.       Дверь дребезжит так, словно вот-вот слетит с петель, и Олег кисло морщится.       Лишь бы соседи не вызвали ментов.       — Иду! — кричит он во всё горло, надеясь, что Саша услышит и прекратит, и уже едва уловимо, почти в отчаянии добавляет: — Господи, блядь…       Шоркает по прихожей, как старик, и застывает перед зеркалом. В отражении — бледное, помятое лицо с тёмными кругами под глазами.       Он трёт кожу ладонями, чтобы прогнать остатки сна и мертвенную бледность. Щёки немного краснеют, и Олег кивает отражению. Не то чтобы теперь он выглядит прилично, но определённо лучше того, что было.       Ещё вдох. Ещё мгновение, чтобы успокоиться, собрать себя в кучку и внутренне подготовиться к тому, что ждёт, и он открывает дверь.       Саша вваливается внутрь вихрем. Весь взъерошенный, тревога и злость в его глазах переплелись так тесно, что границы не различить. Он оглядывает Олега сверху вниз оценивающим, почти сканирующим взглядом, и хмурые морщинки становятся резче.       — Какого, блядь, хрена ты творишь? — выпаливает он и отталкивает Олега в сторону плечом, осматривая квартиру. Заглядывает на кухню, словно надеется там найти бутылки или вроде того, потом в спальню, но там ничего особенного. Всё как и всегда. Даже дымом не пахнет, потому что Олег не закрывал окно.       — Сбегаешь, ничего не сказав! — дрожит Саша от переполняющего напряжения. — Не берёшь трубки. Я тебе звонил хренову кучу раз!       Он быстро машет руками, тяжело дышит и выглядит так, будто вот-вот свалится в обморок: то ли от клокочущей в нём ярости, то ли от облегчения, что брат всё-таки живой и невредимый.       Олег продолжает стоять в прихожей, привалившись к шкафу спиной, и смотрит на Сашу, как на стихию, которая ворвалась в квартиру и затопила всё. От его волны эмоций, сбивающей с ног, во рту пересыхает. Олег сглатывает, но ком в горле становится только плотнее.       Он знал: этот момент наступит, рано или поздно Саша припрёт его к стенке и потребует объяснений, просто надеялся, что это случится чуть позже. После того как брат вернётся с испытания, на которое он должен уезжать как раз сегодня. Надеялся, что успеет за это время привести себя в подобие нормы и придумать оправдание.       Но вот Саша здесь. И времени у него нет.       Олег благоразумно не задаёт вопрос, почему он не у себя и не собирается в поездку. Слишком рискованно: можно услышать то, что не готов услышать, и поднять тему, которую хочется закопать поглубже. Так что Олег проглатывает вопрос вместе с чувством вины.       Вместо того чтобы готовиться к испытанию и собирать вещи, Саша всю ночь переживал и не находил себе места.       Снова Олег проебался как брат. Потрясающе.       — Тётя Света написала, что её заливают соседи сверху и что меня, скорее всего, тоже топит. Ну я и сорвался… — несёт он первое, что приходит в голову. Отводит взгляд, боясь встретиться с Сашей глазами, боясь, что тот его расколет в один миг, и проходит на кухню, отмахиваясь так, словно всё это мелочи, чтобы не выглядеть подозрительно.       Тётя Света — милейшая женщина чуть за шестьдесят — живёт этажом выше. Олег не то чтобы с ней в дружеских отношениях, но помогает периодически, когда видит её с тяжёлыми пакетами или сумками, за что та всегда угощает его чаем и домашней выпечкой. Врать про неё кажется почти святотатством, но выбора уже нет.       — Что-то незаметно, чтобы тебя затопило, — раздаётся в спину ледяной голос Саши. Олег практически видит, как тот прищуривается и складывает руки на груди.       — Потому что мы с тётей Светой полночи подставляли тазики с вёдрами и собирали воду с пола. У меня в ванной только немного вода по стене сочилась, — упрямо продолжает Олег.       Теперь пути назад нет. Внутри всё гложет и ноет из-за того, что он нагло врёт в лицо, но сказать правду… Слишком страшно. Олег её сам до конца ещё не переварил. Он не рискнёт вываливать этот груз на брата, тем более перед испытанием.       — Так а что случилось-то? — спрашивает Саша. Уже мягче, но в тоне всё равно слышится лёгкое недоверие. Олег шумно шмыгает и устало валится на стул.       — На девятом сорвало подводку в ванной. Их дома не было. На восьмом тоже никого. К тому моменту, как у тёти Светы начало капать, там уже воды натекло — пиздец. Даже в подъезде. Она пока сообразила, что происходит, пока обежала всех сверху, у неё уже ручьём лить начало. Она и написала мне. Я приехал почти в одно время с аварийкой, но у меня нормально было, только чуть накапало в углу. Так что я пошёл к ней помогать. А там уже не до телефона было, — пожимает плечом Олег и опускает голову на ладони. Не только чтобы скрыться от пронизывающего взгляда Саши, но и от бессилия. Он словно выпотрошен, опустошён. В нём ничего не осталось — оболочка, которая валится грузной кучей на пол.       На кухне повисает тишина. Олегу кажется, что вот сейчас брат всё поймёт, вот сейчас посмотрит прямо в душу и увидит, скажет: «Я знаю — ты мне врёшь». Но Саша лишь шумно вздыхает и раздражённо цокает языком.       — Ты меня доведёшь до инсульта, — бубнит он и садится рядом. — Ведь можно было просто взять трубку и сказать: «Всё нормально, потом перезвоню». Я бы не сходил с ума, ну серьёзно.       — Ага, конечно, — усмехается Олег, чувствуя, как наконец разжимается кулак вокруг сердца. — Хочешь сказать, если бы я, запыхавшийся и на нервах, ответил: «Всё в порядке, я в норме, потом объясню», ты бы успокоился? — он приподнимает брови, будто бросает вызов. — Ты бы начал ещё больше психовать.       — Я хотя бы знал, что ты жив, — мгновенно парирует Саша, и в его голосе злость тонет в искреннем страхе. — Придурок.       — Ты и так знал, что я жив, — отбивает Олег.       На это Саше ответить нечего. Он только закатывает глаза и качает головой, а потом шумно выдыхает, словно сдувается. Снимает помятую куртку, вешает на спинку стула и хватает чайник, наполняя водой.       Потом начинает хозяйничать как у себя дома: залезает в холодильник, ворчит про то, что нет нормальных продуктов и «Как ты вообще до сих пор не сдох при таком рационе?». Достаёт яйца, молоко, кусок сыра и колбасы, не прекращая брюзжать, но в этих звуках слышится забота. Домашняя, почти родительская. Та, что должна согревать, но от неё у Олега только сильнее мороз по коже.       Он врёт Саше. Смотрит прямо в глаза и врёт. Тому, кто всегда прикрывал, кто вытаскивал из тьмы и защищал, кто был рядом, когда все остальные исчезали. Врёт нагло, грубо, хладнокровно, но не может остановиться.       Просто скажи. Признайся. Он заслуживает честности.       Но горло сжимается. Как будто у него отёк. Как будто у него аллергию на правду.       Олег молчит. И, когда Саша ставит перед ним тарелку с омлетом и кружку крепкого чая, только кивает и выдавливает из себя «Спасибо». Саша на это улыбается и отпивает из своей кружки большими глотками, а Олег думает, что не заслуживает. Ни этого завтрака, ни этой улыбки, ни того, что его любят.       Но всё равно молчит.

***

      Саша уходит, как только наспех допивает чай, чтобы собраться в дорогу, и оставляет Олега наедине с тишиной.       И тогда становится по-настоящему страшно. Потому что любые мысли — даже о пустяках, о делах, о том, что нужно вынести мусор или постирать вещи, — всё равно рано или поздно сворачиваются в одну сторону. К Владу.       Это пугает сильнее всех ночных видений. Приводит в ужас, особенно при свете дня, когда больше нельзя притвориться, что это игра воспалённого разума. Как будто каждое солнечное пятно на полу кажется яростным доказательством реальности, от которой некуда спрятаться.       Олег всё ещё не готов принять эту реальность.       Он мечется зверем и в попытке найти объяснение даже проводит лёгкий ритуал, сканирует себя, надеясь увидеть приворот. Это абсолютный бред: нём мощная защита, которую не пробить даже Владу, по крайней мере так, чтобы Олег ничего не почувствовал, но ведь тот мог что-то сделать во время изгнания беса. Кто знает, что у него на уме? Вдруг хотел избавиться от конкурента?       Но Олег чист. Его зеркала не показывают ничего: ни одного пятнышка или искривления.       Это должно радовать, но он в отчаянии. Значит, нет никакого стороннего магического вмешательства — только он сам. Его слабость. Его желание. Его чувства.       Олег едва не разбивает зеркало об пол, но вовремя одёргивает руку. Приводит в порядок рабочее место и убирает все инструменты в шкаф, а после тянется к другому, более «человеческому» методу. Вытаскивает телефон и открывает диалог с Дашей. Там висит её непрочитанное: «Окей. Удачи!» — ответ на его вчерашнее сообщение. Он ни разу за всё время их общения не оставлял её без внимания так надолго и всё же не испытывает вины, хотя понимает, что, наверное, должен.       Но это мысли на потом, а сейчас Олег пишет, что слишком устал после съёмок, чтобы ответить вчера, и тут же предлагает встретиться.       Они ещё не виделись с того утра, и Олег надеется, ей это не покажется странным, потому что он не сможет объяснить так, чтобы не соврать.       Он не соскучился. И не особо хочет снова зависнуть в каком-нибудь баре или клубе. Он хочет забыться в ней и попытаться за её счёт избавиться от Влада в голове. Вышибить клин клином. И если это получится сегодня, то, возможно, получится и насовсем.       Даша почти сразу же отвечает, что согласна. Олег моментально расслабляется — не потому, что рад перспективе её увидеть, а потому, что план пока работает, и они долго обсуждают время и место, а после переключаются в привычный ритм их бесед.       Это удобная для Олега среда, его зона комфорта. В ней нет ловушек и нет боли. Это территория, где он хозяин и кукловод. И чем больше он с ней общается, тем тише звучит шёпот из глубины, который зовёт по имени и заставляет гореть.       До встречи Олег успевает разобраться с кое-какими домашними мелочами, привести себя в порядок, даже готовит приличный обед, а не перебивается бутербродами или полуфабрикатами.       Но стоит переписке замолчать дольше, чем на пятнадцать минут, мысли возвращаются к Владу. В памяти оживают его глаза, смех. Его чёртовы руки и татуировка. И тогда Олег в панике начинает строчить, заваливать Дашу сообщениями, засыпать её вопросами, мемами, любыми поводами для ответа. Если она молчит слишком долго, то переключается на друзей или пишет брату, спрашивая про дорогу или ещё какую-то ерунду. Лишь бы не оставаться один на один с самим собой.       К вечеру кончики пальцев ноют от постоянной печати, но эта боль даже приятна — она доказывает, что он ещё барахтается.

***

      В кафе всё складывается удивительно легко. Даша словно соткана из света и смеха: много улыбается, рассказывает забавные истории про себя и знакомых, оживлённо жестикулирует, будто подчёркивая каждую деталь. Её мимика открытая, прозрачная, честная, а звонкий смех разрывает остатки ночных кошмаров, окончательно смывая липкий страх, въевшийся в Олега.       Он слушает её с интересом, кивает в нужных местах и иногда даже начинает спорить, но Даша не позволяет этим спорам перерасти во что-то серьёзное — тут же меняет тему мягко, почти игриво, переводит разговор в сторону, умело удерживая баланс между глубиной и лёгкостью.       И в какой-то момент Олег замечает, что смеётся. По-настоящему, а не натужно. С каждой улыбкой, каждой шуткой — Дашиной и своей — в груди становится легче.       Он наполняется надеждой, ловит себя на мысли, что не окончательно потерян. Ему нужно лишь выбираться из раковины, перестать зацикливаться на «Битве», на Владе, на вечной борьбе с собой. Жизнь состоит не только из дуэлей и демонов — есть множество других вещей: люди, простые и живые, моменты, которые стоит просто проживать, прочувствовать, а не сторониться и уничтожать в себе.       Пора заново приучать себя к ним, пора напомнить себе, что есть целый мир за пределами готзала и его квартиры, который ждёт его, стоит ему только захотеть. Нужно открыть дверь и сделать шаг. Взять судьбу в свои руки, а не ждать, что кто-то придёт и поможет выбраться из трясины сводящих с ума мыслей и желаний в этот мир.       Даша — часть этого мира. И она здесь и сейчас, реальная, открытая. Она смотрит с теплом и интересом, смотрит так, будто в нём есть смысл, будто он стоит того, чтобы слушать, ловя каждое его слово и движение.       С ней всё естественно, с ней не нужно скрываться, бояться, бороться с собой и тем, что клокочет внутри. С ней он не чувствует себя израненным бойцом на поле боя. Она тихая гавань, в которой можно склонить голову и успокоить сердце.       И с ней нет мыслей о Владе.       Сначала Олег боится, что это очередной самообман, и даже специально проверяет себя — вспоминает тёмные глаза, хищную улыбку, голос, от которого бросало в дрожь. Но эти образы кажутся какими-то чужими, далёкими, почти искусственными, словно не его воспоминания, а кадры просмотренного фильма. Как будто Влад не был центром его мыслей последние недели — лишь случайной тенью.       Олега накрывает приливом эйфории. Горячей, окрыляющей. Он опьянён этой победой над собой. Он выиграл! Одержал верх над своими слабостями и доказал самому себе, что он контролирует происходящее. И в этот раз он не облажается, будет держаться крепче за уверенность и не позволит неожиданным эмоциям её разрушить.       Он хозяин своей жизни, а значит, и своих чувств.       Он же всегда говорил, что мысли материальны, что сила мысли человека безгранична и способна перевернуть реальность. Вот и сейчас он сам себя вытаскивает.       Олег изменил вектор, а значит, изменит и судьбу.       И когда они решают поехать к Даше, в голове у Олега играет победный марш.       Всё складывается именно так, как и должно.

***

      У Даши дома уютно, почти идеально, и хочется верить — здесь невозможно чувствовать себя плохо.       Она включает тёплый свет во всей квартире и уходит на кухню, оставляя Олега осматриваться в гостиной.       В комнате много фотографий не только Даши и её семьи и друзей, но и каких-то пейзажей гор или бескрайних полей, несколько городских и деревенских видов. На окне висит гирлянда, огоньки которой мягко переливаются, на стеллажах и полках стоят свечи и мелкие статуэтки. Есть несколько абстрактных картин на холстах, хотя Даша не упоминала, что увлекается живописью.       Много книг, пушистый плед и куча подушек на диване, горшки с цветами на подоконнике и сладковатый запах от аромадиффузора. Всё по-девичьи милое и нежное. Всё так, как Олег и представлял. И он улыбается, предвкушая приятный вечер, перетекающий в ночь.       Даша возвращается в комнату с двумя бокалами вина и ставит их на столик. Смеётся, вспоминая какую-то мелочь, которую Олег сказал в такси, и он не может сдержать смешка. Даша непринуждённа, проста, и это подкупает.       Олег смотрит на неё и убеждает себя, что именно этого он и хочет: ясности без подтекста и подводных камней.       Они снова разговаривают обо всём и ни о чём, пьют, и он окончательно расслабляется в этой атмосфере, укутанный её теплотой и покалыванием на коже то ли от алкоголя, то ли от лёгкого возбуждения.       Когда Даша подаётся ближе, Олег больше не ждёт. Двигается навстречу и первым накрывает её губы, послушные и нежные. Она сразу же отвечает на поцелуй — такой же сладкий, как он помнит.       Всё потрясающе, даже лучше, чем он представлял. Ему хорошо, как не было уже очень давно. Легко и свободно.       Но чем дальше, тем сильнее в груди дрожь. Только это уже не трепет — это тремор.       Он обводит её губы языком — вспышкой накатывает воспоминание: другие губы, более жёсткие, требовательные, разрушающие границы, с терпким вкусом. Касается её кожи — а под подушечками фантомное ощущение сильных мышц и таящейся в них мощи. Чувствует её руки на плечах — и чудится, что это другие пальцы, длинные и цепкие, удерживают его, словно добычу в схватке с тьмой.       Её дыхание на шее — и его обжигает наваждением другого дыхания, горячего, гортанного, почти звериного.       Олег стискивает зубы, пытаясь вернуть себя в реальность. Сжимает тонкую талию сильнее и углубляет поцелуй, чтобы заземлиться, выбить всё лишнее из головы, но с каждой секундой купол рушится.       Это не губы Даши он хочет целовать.       Он предаёт её, обманывает и обманывается сам, использует как ширму, за которой прячет другое лицо.       Руки дрожат, сердце колотится и рвётся наружу, туда, где нет этой гниющей фальши. Олег цепляется за Дашу, за запах вина и аромат её парфюма, пытается оттолкнуть образ Влада, но тот прорастает глубже, становится лишь отчётливее. Олег почти слышит его голос над ухом, влажно оседающий на коже: «Уверен?»       — Нет… — хрипит он в ответ и резко отстраняется.       Даша замирает, широко раскрыв глаза, полные шока и непонимания. Олег видит, как поджимаются её губы, как в лице мелькает что-то хрупкое, обидчивое, но не чувствует вины. Только ужас.       — Прости, я… — Он вскидывает руки, словно сдаётся перед невидимым врагом. Подрывается с дивана, подальше от Даши, будто её близость обжигает. — Я не могу. Не могу…       Слов больше нет. Только отчаянный бег.       Через секунду он уже в прихожей. Впихивает ноги в кроссовки и, хватая куртку, вылетает в подъезд. Захлопывает дверь с грохотом, от которого дрожат стены. Несётся по ступеням вниз, спотыкаясь и чуть не падая, когда наступает на болтающийся шнурок. Бежит так, словно за ним гонится настоящий убийца.       На улице Олег идёт, срывается на бег, опять быстро идёт куда глаза глядят. Мысли вызвать такси даже не возникает — слишком долго, он не может ждать. Он должен идти.       Куда?       Он не знает, понятия не имеет. Лишь бы подальше отсюда. От Даши, её квартиры и своего поражения.       Лёгкие горят, полные колючего воздуха. Олега всего трясёт, раздирает в клочья. Он дрожит от страха, от злости на себя.       Все эти красивые высокопарные размышления, все уверения, что он хозяин своих чувств, рухнули в один миг. Разбились о суровую правду: он не хозяин, он раб, которому дали попробовать вкус воли, но который всё равно вернулся в оковы. Раб собственных желаний. Тени, которая вытеснила свет.       Даша была рядом, настоящая, готовая разделить с ним человеческое тепло — только протяни руку, а он всё равно выбрал адский огонь.       И все его барахтанья — это была не борьба. Это были предсмертные конвульсии.       Последние движения утопающего, который всё ещё пытается выплыть, хотя уже давно идёт ко дну.

***

      Олег возвращается домой на автопилоте. Он не помнит дороги, не помнит улиц, которыми шёл, не помнит, как открыл дверь квартиры. Всё размыто, как в бреду. Только горький привкус городского воздуха на языке и тупая боль в боку от бега.       Дверь за ним закрывается с резким щелчком. Как будто судья ударил молотком и огласил ему приговор, заперев в одной клетке с правдой, от которой он так долго бежал.       Он пинает кроссовки и срывает с себя куртку, швыряя кучей у коврика, и проходит в комнату, падая прямо на кровать. Пальцы дрожат, виски пульсируют. Олег сжимает голову ладонями, пытаясь выдавить назойливые мысли, но они возвращаются опять и опять, становятся ярче и беспощаднее.       Больше нет смысла притворяться — игра окончена.       Он мог бы дальше спорить с самим собой, по привычке, из упрямства. Мог бы попробовать опять уговорить себя, что это ещё не точка, а просто срыв, стресс — ему надо всего лишь отдохнуть, дать себе время, и всё пройдёт. Но Олег устал, у него больше на это нет сил. И чем дольше он сидит в тишине и темноте, тем отчётливее понимает — всё.       Все попытки были фарсом. Он не контролирует себя и никогда не контролировал.       Это признание ложится на плечи тяжёлой плитой. Давит, возвращая на землю с высоты, на которую он так уверенно забрался, подталкивая себя вперёд самообманом, забыв, что падать больно.       Это ломает. Все принципы, все правила, все убеждения, которыми он прикрывался, разлетаются на осколки.       Он лежит перебитой грудой, пригвождённый весом желаний, которые не дают дышать. Они никуда не делись. Олег наивно думал, что как только он признает поражение и перестанет бороться, то они отступят, но нет. Желания расползаются внутри, липкие и цепкие, как корни. Становятся сильнее, окружают, как мёртвые, стоит ему только подойти к кладбищу. Проникают под кожу, под закрытые веки, оседают в сердце сладкой истомой.       Теперь, когда он больше не прячется за маской перед ними, то позволяет себе шагнуть в пропасть. Пережить ту ночь, ту близость. Он так долго её отталкивал, так долго боялся, и ему кажется, что он ничего не сможет вспомнить. Но воспоминания словно этого и ждали.       Они накатывают разом, и Олег как будто переносится туда, в квартиру Влада, в тёмную комнату, наполненную светом свечей. Он ощущает холодный пол под босыми ногами и горячее тело за спиной. Руку, которая скользит по груди и обхватывает собственническим жестом, и слышит голос, зовущий из мрака. Глаза, которые смотрят в саму суть. Губы со вкусом хвои. Мягкую кожу с россыпью родинок. Дыхание и стоны.       Разум знает, что это неправильно, что он не должен этого хотеть. Но тело помнит другое: удовольствие, чистое, оглушающее, первозданное, которое разорвало его на части и сложило заново. Такое, которого никогда ещё не испытывал.       Олег хочет испытать его снова. Попробовать тот чай и поцелуи после него. Хочет оказаться в коконе сильных рук и во власти бездонных глаз. Он больше не может это отрицать. Не может врать самому себе.       Ему не нужна женщина. Не нужна Даша. Какой бы близкой она ни была, как бы ни была готова согреть его своим тепло, её прикосновения не откликаются, её забота не проникает внутрь. С ней он чувствует себя пустым.       Ему нужен чернокнижник с улыбкой-проклятьем, от которой дрожат нервы и перехватывает дыхание. Ему нужен Влад. В нём и с ним — жизнь и огонь, искушение и опасность. Сила, от которой страшно, но именно поэтому невозможно отвести взгляд.       И когда эта правда наконец пробивается сквозь все отговорки и ложь, Олега накрывает странным чувством облегчения, смешанного с ужасом. Лёгкостью оттого, что он перестал врать самому себе. И паникой от осознания, что вместе с этой честностью рушится его мир.       Пока он прятался, играя в привычного себя, жизнь оставалась знакомой, устойчивой. Но стоило сорвать маску, и всё перевернулось.       Как теперь смотреть на людей прежними глазами? Как говорить с братом, с друзьями, с коллегами, будто ничего не изменилось, когда изменилось всё? Когда изменился он сам.       Он не знает. Даже представить не может.