Этюд в отражениях

      Олег выпадает из жизни, словно выключает себя для всего мира.       Дни сливаются в вязкое болото, и нет ни утра, ни вечера — только серость и тянущееся сквозь неё время. Он почти перестаёт отвечать на звонки: сбрасывает все, что можно, и сливается с разговоров там, где игнорировать нельзя. Отключает все уведомления. Телефон превращается в мёртвый кирпич.       Саше он всё же пишет, иногда даже сам. Коротко, сухо, так чтобы снова не спровоцировать панику и не отвлекать от испытания. Односложные ответы, лишённые эмоций, и заученные фразы, больше похожие на реплики пьесы, превращаются в стену, за которую он прячется.       Олег знает, что Саша всё равно что-то подозревает, беспокоится. Это чувствуется в каждом его сообщении и каждом звонке, без конца повторяющихся «Ты в порядке?», «Поел?», «Нормально спал?». Он должен испытывать вину, но не испытывает, потому что у него нет на это сил. Как будто организм истратил на неё лимит в этом месяце. Или на любые эмоции в целом.       Он почти безвылазно сидит дома, выбираясь на улицу только ночью, когда город пустеет и кажется вымершим, в круглосуточный за сигаретами. Много курит. Очень много. Мама и без того всегда сетовала, что Олегу пора завязывать, — Саше, справедливости ради, тоже в такие моменты перепадало, — но, увидь она его сейчас, устроила бы скандал.       Во всей квартире наглухо задёрнуты шторы. За окнами свет сменяет темноту, но для Олега всё сливается в постоянный полумрак. Он или без конца прокручивает каналы на телеке, не останавливаясь нигде дольше, чем на десять минут, или просто ложится и пялится в потолок. Часами. Временами блуждает по квартире взад-вперёд, как загнанный зверь, но чаще сидит и не думает ни о чём. А если мысли всё же приходят, то вновь и вновь упираются в одно лицо.       Аппетита нет вообще, но Олег заставляет себя поесть хотя бы раз в шесть-восемь часов. Он практически не чувствует вкусов и запахов еды, всё кажется одинаковым, картонным. Кофе заменяет ему воду, сигаретный дым — свежий воздух.       Так проходят три дня.       Олегу кажется, что три месяца.       На четвёртый он просыпается от телефонного звонка. Саша.       Он не хочет брать трубку. Пальцы зависают над кнопкой «отклонить», но телефон надсадно вибрирует, и в груди поднимается липкое понимание: если не ответить, будет только хуже, так что Олег прочищает горло и ведёт пальцем по экрану.       — Алло? — голос всё равно выходит хриплый, скрипучий. Олег морщится и сглатывает, надеясь, что Саша не придаст этому значения.       — Привет! — бодро здоровается брат, и Олег морщится ещё сильнее. Эта солнечная радость на фоне его затворничества и апатии выглядит крайне неуместно, чересчур ярко и жизнерадостно. От этого становится некомфортно. — Чем занимаешься?       — Да ничем серьёзным, — увиливает он, прикрывая глаза. Он уже устал от этого разговора. Олег никогда не любил пустую болтовню, которую люди заводят, чтобы подвести к просьбе или просто заполнить тишину. Сейчас это раздражает особенно сильно, поэтому он спрашивает в лоб, лишь бы покончить поскорее: — Ты что-то хотел?       — Да я вот еду с вокзала домой, — отвечает Саша, и теперь Олег и правда слышит шум дороги за его голосом. — Хотел заехать к тебе в гости. Не сейчас, а позже, ближе к вечеру.       Олег убирает телефон от уха, чтобы проверить время. Около часа. Пиздец.       — М-м-м, — тянет он, пытаясь скрыть недовольство. Олег не хочет, он очень против, но он знает, что это не просьба, а уведомление. Саша в любом случае приедет, а звонок так, дань вежливости. Потому что брат до сих пор волнуется с того самого утра, и ему нужна личная проверка. Олег это понимает, и ему остаётся лишь смириться. — Без проблем.       — Отлично! Я напишу, как буду к тебе выезжать. — И Саша бросает трубку, не дождавшись ответа.       Олег валится на кровать и тяжело вздыхает. От понимания, что нужно привести квартиру и себя в порядок, хочется капризничать, но надо. Иначе Саша в этот раз просто выносом мозга не ограничится.       Он нехотя поднимается и топает в ванную, сбрасывает одежду, сразу же закидывая её в стиралку, и встаёт под поток воды, долго наблюдая, как она утекает в слив. Приходится трижды намылить волосы и дважды — тело, потому что он отвратительно грязный. Не удивительно, что продавщица в магазине смотрела на него со смесью настороженности и жалости.       Душ очищает не только физически, но и мысленно. Выходя из ванной, Олег смотрит на квартиру и словно видит её впервые. Она похожа на какой-то притон. Разбросанные вещи, липкое пятно от пролитого кофе на полу, везде пустые пачки сигарет и импровизированные пепельницы, заполненные до краёв. На несчастный соусник вообще больно смотреть. Жалкая картина, от которой становится стыдно.       На то, чтобы разгрести хаос, уходит два часа. И когда Олег заканчивает, то падает на кухонный диван всё с той же усталостью, но уже приятной. Правильной, а не отравляющей.       Готовить он даже не пытается и просто заказывает еду из кафе неподалёку. Саша на это, разумеется, закатит глаза, но Олегу плевать. Он никогда в их семье и не славился умением и любовью к кулинарии.       Ближе к шести раздаётся звонок в дверь.       Олег неожиданно для самого себя замирает, как мальчишка, которого поймали за чем-то запретным. Сердце неприятно ёкает, ладони становятся влажными, но уже не отвертеться. Он быстро оглядывает квартиру — всё вроде чисто, ничего лишнего, — делает глубокий вдох и идёт открывать.       Саша заходит как к себе, уверенно, легко, с пакетом гостинцев и обезоруживающей улыбкой, которая всегда покоряет сердца людей. Он бодр, весел и явно в отличном настроении: видимо, испытание прошло неплохо. И его энергия слишком резко контрастирует с удушливой пустотой, в которой последние дни жил Олег.       Они быстро здороваются, обнимаются, и Саша начинает разуваться и скидывает пиджак, всё такой же расслабленный, непринуждённый, но Олег успевает уловить его мимолётный взгляд, которым тот окидывает квартиру, тут же невозмутимо отводя, когда не находит ничего подозрительного.       Олег закатывает глаза, предусмотрительно развернувшись к Саше спиной, и идёт на кухню, унося пакет. Там фрукты и сладости к чаю, которые он принимается разбирать. Отправляет виноград и сливы в раковину, чтобы помыть, а конфеты с пирожными выкладывает в вазочку. Простые механические действия, в которых он ищет успокоение и за которыми настраивается на предстоящий вечер.       Когда Саша проходит на кухню, Олег уже перекладывает еду из контейнеров на тарелки, чтобы разогреть. Он готовится услышать как минимум тяжёлый вздох за спиной, а то и язвительный комментарий, но брат на удивление никак не реагирует, лишь вызывается помочь и занимается сервировкой стола.       Ужин проходит мирно. Они разговаривают обо всём и ни о чём, точнее, говорит в основном Саша, а Олег кивает в нужные моменты, вставляя необходимые редкие реплики, и иногда натягивает улыбку. И всё вроде бы складывается хорошо, пока Олег не спрашивает, как прошло испытание. Он делает это из вежливости и чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. И лишь совсем немного из интереса.       — Вполне неплохо, — отвечает Саша и делает глоток чая, а после расплывается в лукавой улыбке. — Консилиум вышел… фееричным. Я, как всегда, навёл шороху. Довёл Надежду, она меня даже прокляла! — Саша широко улыбается, словно это какая-то смешная шутка. — Владу тоже нервы потрепал. В общем, в готзале огребу по полной. И от зрителей тоже.       Саша усмехается, как будто доволен таким эффектом, и не замечает, как Олега всего пронзает током от упоминания Влада.       Он и забыл, что Саша ездил на испытание с ним.       Помнил бы — ни за что не спрашивал.       Олег отправляет в рот пирожное чуть ли не целиком, надеясь за этим спрятаться, заглушить реакцию тела. Но кусок оказывается слишком большим, встаёт комом поперёк горла, и он начинает давиться, захлёбываясь, и громко кашляет. Слёзы выступают на глаза, воздух не попадает в лёгкие, и на миг его охватывает паника.       Саша тут же подрывается, несколько раз сильно стучит по спине и, как только Олег снова может нормально дышать, окидывает изучающим взглядом.       — Олег, — наконец произносит брат. Вот и началось. Олег делает несколько жадных глотков чая, чтобы успокоить саднящее горло, но кружка пустеет слишком быстро, и он ставит её с громким стуком. — Что с тобой происходит в последнее время?       Олегу до одури хочется ответить: «Ничего» — и пожать плечами. Хочется, чтобы Саша повёлся и они двинулись дальше. Но он знает, что этого не будет, ему не настолько везёт.       И всё же решает попробовать.       — Да всё нормально, — как можно равнодушнее бросает он и смотрит на свои руки, перебирая кольца как чётки.       Саша просто смотрит и молчит. Долго. В груди начинает нарастать тревога, и Олег поднимает взгляд. Брат чуть подаётся вперёд, ставит локти на стол. Выражение лица при этом у него мягкое. Даже какое-то жалостливое, как будто Олег — жертва насилия или вроде того. От этого он чувствует себя обнажённым.       — Это из-за «Битвы»? — спрашивает Саша и снова замолкает.       Олег почти стыдливо отводит глаза и не знает, что на это ответить. Он так устал врать, особенно Саше. Но он трус, он боится до усрачки, поэтому ничего не говорит.       Взгляд Саши прожигает в нём дыру, от него хочется скрыться, но Олег продолжает сидеть и пялиться на кольца.       Внезапно тишину прорезает тяжёлый, измученный вздох.       — Вот поэтому мы с мамой были против твоего участия и в «Битве экстрасенсов», и в «Сильнейших», — тихо произносит Саша. Олег моментально вскидывается от неожиданности — он уже внутренне был готов к тому, что его начнут отчитывать как маленького или вроде того, — но Саша, видимо, воспринимает это как-то иначе. Наверное, вспоминает все предыдущие реакции Олега на подобные слова. — Не потому, что мы считаем тебя слабым практиком. Или слабым человеком. Просто… Ты молод, Олег. Ты должен радоваться жизни, тусоваться, веселиться, а не пропускать через себя снова и снова боль и горе незнакомых тебе людей. Мы хотели, чтобы ты жил обычной жизнью, без этого количества магии и смертей, чтобы встретил девушку, завёл семью и остепенился. Чтобы ты был счастлив.       Саша вдруг опускает взгляд и хмурится, становится весь уязвимым, тонким, почти хрупким, кажется, что стоит резко провести в воздухе рукой — и он растворится.       — Ты же знаешь, что таким, как мы, нужно человеческое тепло, иначе мы начинаем терять себя. Перестаём различать границу между миром мёртвых и живых. Нашей маме повезло: она встретила папу, который принял её такой, какая она есть, и стал якорем. — Саша замолкает, словно собирается силами, и продолжает уже тише: — Мне тоже повезло, но я поставил амбиции на первое место, хотел вдоволь искупаться в блеске славы и признания, а она не была готова ждать, пока я наиграюсь. А я не стал её останавливать, когда она ушла.       Брат не произносит имени, но Олегу и не надо. Он и так знает, о ком идёт речь. Сам был неловким свидетелем нескольких ссор на эту тему между Сашей и Мэри.       Ещё подростком слышал их крики и слёзы Мэри, когда приезжал в Москву погостить на каникулах, но не брал это в голову и не обращал внимания. Личная жизнь старшего брата его тогда мало интересовала, да и не его это было дело, хотя, конечно, из братской солидарности он всегда мысленно вставал на сторону Саши.       Теперь понимает, что это была неправильная сторона.       Теперь и Саша это сам понимает, но назад не повернуть.       — Не повторяй моих ошибок. Не позволяй славе и призрачной любви фанатов ослепить тебя, — твёрдо произносит он, смотря прямо в глаза с уверенностью того, кто знает, о чём говорит, хотя в уголках Олег замечает влажный блеск. — И когда встретишь правильного человека, не отпускай.       Олег сглатывает. Пальцы снова крутят кольца.       — Знать бы ещё, как я пойму, что это правильный человек, — тихо бросает Олег, скорее как мысль вслух, а не вопрос, на который действительно ждёт ответ, но Саша едва слышно произносит:       — Ты почувствуешь. Рядом с ним ты не будешь ощущать мертвенный холод. Рядом с ним ты будешь гореть.

***

      Олег долго стоит у двери после того, как Саша уходит. Слушает, как шаги гулко удаляются по коридору, как громко закрывается лифт, и в квартире снова воцаряется тишина. Та же, что давила все последние дни, но теперь в ней появились новые нотки, которые не дают покоя.       Он возвращается на кухню. Там на столе недоеденное пирожное и пустые кружки, сиротливый фантик, скрученный жгутом. Олег смотрит на этот натюрморт и испытывает соблазн оставить всё вот так — не убирать, позволить беспорядку отражать хаос внутри, но потом оглядывается и с тяжёлым вздохом принимается за уборку.       Выбрасывает мусор, моет посуду, даже вытирает, а не просто оставляет на сушилке, и садится на диван, внезапно обессиленный.       В голове эхом снова и снова звучат слова брата, и Олег прячет лицо в ладонях, чувствуя, как во всём теле начинает дрожать какая-то новая вибрация — не то страх, не то предвкушение.       Потому что с Владом всё именно так, как Саша и сказал, — теперь он понимает это с кристальной ясностью.       Рядом с Владом он не испытывает выматывающего холода, вечной мерзлоты, от которой никогда не спасали ни люди, ни шумные компании. Влад словно дикий огонь — опасный, неконтролируемый. Чистая и необузданная стихия, в которой кроется огромная сила. Олег её всегда чувствовал всем телом, она влекла его, как мотылька — свет.       Он мог бы отмахнуться. Убедить себя, что дело совсем не в том, о чём говорил Саша, что это просто последствия работы Влада с бесами и жар рядом с ним — это отголоски инфернального пекла. Вот только Дима так, например, никогда не пылал. Да, от него веяло чернухой, но никогда — пламенем. И это уже не объяснить профессиональной спецификой, от этого уже не отмахнуться.       Эта мысль пугает и одновременно странно завораживает.       Олег поднимается и начинает ходить по квартире. Снова садится и включает телевизор — там опять ничего интересного, а чужие голоса и мелькающие картинки только вызывают раздражение. Нервы натягиваются струнами, и Олег решает лечь спать.       Время чуть за десять, но он вымотан и весь на пределе. Любая мелочь заставляет кипеть и психовать, поэтому Олег наспех расстилает кровать, тянется к тумбочке за наушниками и включает какую-то расслабляющую музыку. И всё равно подсознательно прислушивается к каждому шороху, к собственному дыханию, к ударам сердца.       И именно в тот тонкий момент, когда он почти сдаётся в объятия сна, телефон вибрирует. На экране загорается уведомление о новом сообщении. От Влада.       Сердце срывается куда-то в желудок, грудь сводит так сильно, что Олег едва не роняет телефон.       Ледяными трясущимися пальцами он открывает диалог.       Привет! Мы можем завтра встретиться? Нужно поговорить. Желательно в первой половине дня       Олег замирает, вглядываясь в буквы. Его будто с ног до головы окатывает ледяной водой. Ужас пробирает до костей.       Влад всё знает. Непонятно, как и откуда, но он всё узнал: про мысли, желания — и теперь хочет это обсудить. Может быть, высмеять. Может, уничтожить.       Олег в панике набирает: «Нет, не могу», но не отправляет. Палец зависает над стрелочкой. Страх в груди — не единственный импульс, под ним шевелится что-то ещё. Любопытство, которое разъедает сильнее страха. Жажда увидеться, изучить Влада в другой обстановке. Не в безликом готзале, где все прячутся за масками, а вживую, такого, какой он есть на самом деле.       Жажда проверить слова Саши, снова ощутить тот самый огонь. Или нет.       Последнее жалит больнее.       Олег сжимает телефон так сильно, что пальцы белеют. Он презирает себя за эту слабость, за то, что так тянется к Владу, но сопротивляться не может.       Стирает напечатанные слова и набирает новые: «Привет. Да, без проблем, я завтра свободен. Напиши, где и во сколько». Не даёт себе возможности передумать и отправляет сообщение.       Назад пути уже нет.

***

      Олег приходит раньше назначенного времени и через пять минут начинает чувствовать себя идиотом.       Они договорились встретиться в десять в небольшом сквере почти в центре города, тихом, даже скромном: несколько аллей, десяток скамеек и фонтан, который не работает. Утром буднего дня здесь довольно пустынно — только мамы с колясками и случайные прохожие. То, что нужно, чтобы не привлечь лишнее внимание и не попасть под объектив фанатов.       Олег сидит на скамейке в самом глухом уголке и цедит двойной эспрессо. Горький напиток обжигает язык и горло, оставляя металлическое послевкусие, но именно это и нужно. Обычно он такое не пьёт, предпочитая что-то мягче и слаще, но сейчас он засыпает на ходу.       С того момента, как пришло сообщение от Влада, Олег не мог успокоиться, про сон можно было даже и не думать. Он всю ночь прокручивал возможные сценарии того, что Владу могло бы понадобиться. Подбирал слова, которыми будет оправдываться и защищаться, если все опасения окажутся ненапрасными.       Это была пытка.       И сейчас она продолжается. Внутри всё сжимается, каждая минута ожидания тянет из него силы и смелость, с которой он сюда пришёл. Когда кофе заканчивается, Олег почти готов позорно сбежать, уже мысленно придумывая оправдания для побега.       Но в следующую секунду он чувствует приближение Влада, и пространство словно сдвигается. Накреняется под сумасшедшим углом, а после с грохотом встаёт на место.       Воздух вокруг меняется, будто плавится, как над костром. Становится плотнее, жарче. Олег замечает это сначала телом: щёки начинают гореть, кончики пальцев покалывает как после мороза, а в районе солнечного сплетения странно тянет, и только потом видит Влада.       Тот идёт по тропинке спокойно, размеренно, чуть склонив голову, как и всегда, и всё же его появление переворачивает реальность. Он подходит и кивает, и этого простого движения хватает, чтобы сердце ухнуло вниз.       Они здороваются. Влад садится рядом. Только теперь Олег замечает в его руках картонную подставку с двумя стаканчиками кофе.       Влад тоже смотрит на уже пустой стакан у него в руках.       — Блин, — кривится он и поджимает губы. — Неловко получилось.       — Всё нормально, — торопливо успокаивает Олег и улыбается. Его пронзает странным волнением и страхом, что из-за этого недоразумения Влад вот сейчас встанет и просто уйдёт. — Свой я уже выпил, но, если честно, всё равно чувствую себя сонным.       Влад чуть прищуривается, взгляд его становится внимательным, тягучим, а потом он протягивает Олегу кофе.       — Брал классику: капучино с двумя ложками сахара, — говорит он, оглядывая деревья и тропинки вокруг. Олег аккуратным движением, боясь задеть пальцы Влада, берёт стакан, заменяя пустой, и держит в руках как нечто ценное. Ему неловко, он понятия не имеет, что делать и говорить. Как будто он снова школьник, который впервые в жизни пошёл на свидание.       — Спасибо, что согласился встретиться, — наконец начинает Влад, голос его становится ровным, практически лишённым окраски. Он смотрит на сквер перед собой, и от этого слова звучат особенно холодно, мгновенно развеивая любые иллюзии и тайные надежды. — Не буду тянуть кота за яйца. Мне нужна твоя помощь в работе.       Олег тихо выдыхает накопившееся напряжение, понимая, что разговор будет сугубо по делу. Это хорошо. Это безопасно. В этой области Олегу всё знакомо и привычно. И всё же на долю секунды в груди вместе с облегчением рождается сожаление, почти тоска: какая-то часть Олега, наивная, верящая в чудеса и сказки, надеялась, что Влад ему написал, потому что тоже…       — Есть дело, но один я не справлюсь, — продолжает Влад, возвращая в реальность. — Нужен медиум.       — Великий и ужасный Влад Череватый чего-то не умеет? — усмехается Олег и натягивает улыбку, но она получается слишком быстрой, нервной. Влад на это закатывает глаза, но всё же Олег видит, как в уголках мелькают маленькие морщинки. И эта простая эмоция почему-то бьёт сильнее всего.       — Дело сложное. Нужно одновременно провести два ритуала, один из которых — упокоить мертвяка, — как будто нехотя признаётся Влад.       Он вздыхает и откидывается на спинку скамейки, потягиваясь, из-за чего ткань футболки задирается, обнажая тонкую полоску кожи над поясом джинсов. Совсем немного, крохотный фрагмент, но Олег застывает и не может оторваться от него. В горле моментально пересыхает, а перед глазами встают картинки того, что скрывает под собой остальная часть одежды.       В животе сладко тянет, и Олег, спохватившись, резко отводит глаза и делает большой глоток кофе. Обжигается, но лучше боль во рту, чем голод внизу. Чувствует на себе взгляд Влада, внимательный, но без давления, и всё же в нём есть что-то, от чего становится трудно дышать.       — Почему именно я? — хрипло спрашивает Олег и заставляет себя сидеть спокойно, не ёрзая, и сосредоточиться на дыхании.       — Виктория в Питере, — перечисляет Влад, — а я — хоть меня и считают сволочью — всё-таки совесть имею и не буду дёргать её, когда она с семьёй. Гецати… — Он взмахивает рукой, и Олег наблюдает за его длинными пальцами и тонким запястьем, словно заворожённый. — Ну не сработаемся мы, даже если конец света наступит. С Александром мы бы, возможно, и сработались, но… — Влад на этих словах смотрит с едва уловимым извинением, — после последнего испытания мне нужна детоксикация. Иначе точно будет кровавое убийство. Остаёшься ты.       Он разводит руками, мол, всё ж элементарно, а Олег изо всех сил пытается не показать, как больно грудь пробило разочарованием.       В списке медиумов, к которым бы Влад обратился за помощью, он не на первом и даже не на втором месте. И тепло, которое ещё минуту назад копилось в теле, превращается в липкий ком за рёбрами.       — Что ж, логично, — выдавливает он из себя.       — Я понимаю, что у тебя наверняка есть планы и всё такое, — произносит Влад, его голос становится ниже, тяжелее, из него уходит привычная ирония, как будто её и не было вовсе. — Но ты мне нужен. Я заплачу. Столько, сколько ты берёшь за сеанс, плюс процентов двадцать сверху за выезд.       — Выезд? — Олег даже не сразу улавливает смысл. Он-то думал, что всё ограничится Москвой.       А потом до него доходит.       Ты мне нужен.       Совсем не тот смысл, совсем не то, что на самом деле имел в виду Влад, но Олег вцепляется в слова и не может отпустить. Они растекаются по венам и вызывают приятное покалывание. Он не должен так реагировать, не должен позволять себе и толи́ку веры, но тело его предаёт. Всё в нём тянется к этому «нужен».       — Да, во Владимирскую область. Не так уж и далеко, но всё же, — уточняет Влад. На лбу у него появляется морщинка, та самая, что проступает, когда он становится серьёзным. — Это займёт целый день минимум. Дорога туда-обратно и сама работа.       Олег замирает в сомнении. И дело не в том, что нужно куда-то ехать. Дело в том, что это означает целый день один на один с Владом. В дороге, в тесном пространстве машины, где их будут разделять сантиметры и не будет возможности спрятаться.       Это будет пытка. Самоистязание. Ничем хорошим она не кончится. Но Олег —мазохист. Или идиот. Саша сказал бы, что однозначно последнее, и, возможно, был бы прав.       — Хорошо, — соглашается Олег.       Его внезапно пронзает застарелой виной за тот побег и поведение в готзале. Влад помог без вопросов, без требований чего-то взамен, а сейчас вот готов заплатить. Олег чувствует себя пристыженным и каким-то глупым мальчишкой, который до сих пор не повзрослел, и твёрдо добавляет:       — И ничего платить не надо. — Он смотрит Владу прямо в глаза. — Я серьёзно.       Влад на это склоняет голову, медленно моргает и едва заметно расслабляется, опуская плечи, словно не ожидал такого ответа. Олег тут же отводит взгляд и внимательно изучает стаканчик в руках. Сердце бьётся гулко и громко, и в каждом ударе слышится одно и то же: ты согласился, назад уже не повернёшь.       — Так, — неожиданно оживляется Влад, хлопает ладонью себя по бедру и выдыхает с каким-то бодрым задором, совершенно не сочетающимся с тяжестью разговора. Олега такое поведение немного сбивает с толку, но в то же время контраст помогает взять себя в руки. — Ехать туда примерно три с половиной часа, так что я заеду за тобой завтра в девять, будь готов. Возьми всё, что обычно используешь, когда работаешь с неупокоем. И постарайся выспаться, — последнее он добавляет уже с нажимом, словно знает, что у Олега с этим проблемы. От этого становится неловко, и он лишь мычит.       — Будем работать днём? — уточняет он, зная, что обычно чернокнижники предпочитают ночь, только бы перевести фокус внимания на что-то другое.       Влад от вопроса недовольно кривится.       — Да, — вздыхает он. — Но больше варианта нет, мне завтра ночью надо быть в Москве, поэтому придётся Толику поднапрячься.       Слова звучат буднично, но в висках Олега сразу же гудит от стука крови. Он убеждает себя, что у Влада просто ещё какая-то работа, а не другая… ночная деятельность. Эта мысль жжёт кислотой и разъедает внутренности.       — Ладно, — говорит Влад и с лёгкостью поднимается, но, когда он кладёт руку на скамейку прямо за спиной Олега, мир схлопывается. Жест мимолётный и банальный, почти случайный, но Олегу становится нестерпимо горячо. — Тогда до завтра, — бросает Влад и уходит прочь; пустой стакан он ловко отправляет в урну, даже не замедлившись.       Он не оборачивается и идёт той же дорожкой, которой пришёл, а Олег остаётся сидеть ещё какое-то время и вертит в руках стакан с остывшим кофе. Смотрит на другой, в подставке рядом с бедром. Накатывает неожиданный прилив глупой сентиментальности и желания сохранить стакан от Влада. Унести домой и поставить где-нибудь на кухне, как реликвию.       Он отметает его резким движением головы, поднимается и выбрасывает всё в мусорку. Затыкает уши наушниками, включает музыку и идёт по дорожке в противоположную сторону той, куда ушёл Влад. Как будто намеренно, чтобы увеличить расстояние.       Начинается мелкий тёплый дождь. Капли липнут к волосам, заползают за воротник, скользят по коже, но Олег не ищет укрытия и выбирает прогулку. Он очень давно не гулял вот так, забываясь в асфальте под ногами и ветре в лицо.       Он натягивает бейсболку пониже, закрывается от взглядов прохожих и сворачивает с тропинки в сторону улиц. Город принимает его равнодушным шумом и нескончаемой чередой домов, витрин, машин и людей.       С каждым шагом он изгоняет из себя сомнение, мысли, что надо было отказаться, придумать какое-нибудь оправдание. Любое. Но он дал слово. И если попытается сбежать на этот раз, то окончательно подведёт себя. Хватит, пора научиться брать ответственность не только там, где это легко, но и когда это ломает.       В мыслях всплывает «Ты мне нужен» голосом Влада. И снова от этих слов дрожь по телу — страх и болезненная истома сплетаются в одно. Олег засовывает руки в карманы ветровки и сжимает пальцы, отчаянно пытаясь выровнять дыхание. «Не поддавайся надежде», — повторяет как мантру, в противовес которой звучит Сашино: «Не отпускай».       Олега рвёт на куски.       Когда он наконец добирается до дома, уже почти два часа. Ноги гудят от усталости, тело просит отдыха, но в голове всё ещё беспокойно шумит город. Олег падает на диван, прикрывает глаза и сразу же понимает, что, несмотря на наставления Влада, не уснёт. Опять.

***

      Утро кажется странным, каким-то вырванным из чужой жизни.       Олег стоит у окна. Кружка в руках дрожит, сигарета тлеет, оставляя едкий след в воздухе. Кофе горчит, но он пьёт его жадно, почти не чувствуя вкуса. Сон, точнее, его отсутствие проело изнутри и даёт о себе знать: глаза горят и слезятся, пальцы мелко подрагивают, а мысли ворочаются медленно, вяло; но где-то глубже, под оцепенением, скрывается затаённая паника, которую ничем не успокоить.       В сумке, лежащей на пуфике у входной двери, всё необходимое: свечи, зеркала, камни и нож. И ещё немного по мелочи, на всякий случай. Не то чтобы Олег не доверял Владу, но мало ли что пойдёт не так. Он трижды проверил содержимое, что-то убирая, что-то добавляя, раскладывал всё по отделениям, так что теперь может закрытыми глазами нащупать необходимую вещь.       На испытания он так никогда не собирался.       Ровно в девять приходит уведомление. Всего одно слово «Выходи», но Олег замирает на несколько секунд, стискивая полупустую кружку. Выглядывает в окно — прямо перед подъездом паркуется знакомая машина.       Олег быстро набирает короткое «Ок». Кружка грохочет в раковине, оставляя на дне бурые разводы. Он торопливо обувается, накидывает на плечи куртку, подхватывает сумку и закрывает за собой дверь, стараясь концентрироваться на простых механических движениях. Намеренно не вызывает лифт и спускается по лестнице пешком. Каждый шаг по ступеням отдаётся ударом в груди, синхронизируется с ритмом сердца. Это успокаивает, дарит ощущение, что он контролирует хотя бы что-то.       Внутри машины стерильно чисто, как будто она только из салона, и пахнет чем-то пряным, немного горьким — под зеркалом болтается наполовину пустой флакончик диффузора на красной нити. Но есть за этим что-то ещё, налёт другого запаха, который обычный человек не почувствует. Олегу он напоминает влажную прелую листву по осени — запах Влада. Или, скорее, шлейф его работы.       Раньше Олег его почти и не замечал, даже в квартире, но почему-то здесь, в машине, запах густой и плотный.       — Привет, — здоровается Олег и быстро пристёгивается, стараясь скрыть, что вдыхает чуть глубже, чем нужно, чтобы наполнить лёгкие этим ароматом до краёв.       — Утречка, — кивает Влад, бросая на него короткий взгляд. Голос у него при этом будничный, ровный, как будто они едут закупиться продуктами или вроде того. Он выезжает со двора и плавно вливается в поток.       Олег же сжимается всем телом. Ладони становятся влажными, и он незаметно трёт их о бёдра, пытаясь избавиться от напряжения. Снова вспоминает слова Саши и заглядывает в себя.       Там, под слоями тревоги и бессонной усталости, тлеет огонь. Он похож на костёр в безветренную погоду — тихий, обманчиво безобидный; не обжигает, но согревает так, что в груди становится легче.       Олег тянется к нему, ища покой, и наконец позволяет себе расслабиться, утонув в мягком сидении.       По радио льются какие-то бесцветные песни, такие безликие, что мозг перестаёт их воспринимать, превращая в белый шум. Они сливаются с гулом мотора, с шорохом шин по асфальту, пока мимо проносится город и размывается в серую массу с проблесками светофоров.       Олег украдкой смотрит на Влада. На его профиль — строгий, сосредоточенный, с чуть напряжённой линией губ и хмурым изгибом брови. На лёгкую щетину, родинки на шее. На руки, которые уверенно лежат на руле. Длинные пальцы, которые обхватывают оплётку и легко постукивают в такт музыке.       От их вида невольно вспыхивают воспоминания — даже не картинки, а ощущения. Сила и умение этих пальцев; то, на что они способны. Как они доводили до края, разбирали на части и собирали заново.       Тело тут же отзывается сладкой дрожью.       Олег сглатывает, лишь бы не выдать себя сбившимся дыханием. Ловит своё отражение в боковом стекле и тут же почти стыдливо отворачивается, как будто боится разглядеть в своих глазах отблески того, что так настойчиво рвётся наружу. В груди расползается глухой стыд, и он фокусируется на дороге впереди.       Хочется спросить подробнее о том, куда они едут, какое именно дело и почему такая срочность, чтобы отвлечься, забить голову информацией, но боится, что голос дрогнет и выдаст с потрохами. Поэтому Олег молчит, из последних сил отгоняя образы из мыслей.       Они выезжают из города. Дома редеют, сменяются полями и лесами. Пространство снаружи становится шире, но внутри машины, наоборот, как будто сжимается, оставляя между ним и Владом какие-то жалкие миллиметры, которых катастрофически мало и в то же время много.       Олег сидит неподвижно. Старается смотреть на ленту асфальта, проплывающие мимо деревья, хотя глаза всё равно снова и снова тянутся к Владу.       Иногда тот прищуривается от солнечных бликов. Иногда недовольно цокает, переключая радио, когда там начинает играть какая-то совсем дурацкая песня. Все жесты до невозможности обыденные, и эта простота сводит с ума куда сильнее, потому что в них — живой и настоящий Влад. Близкий так, что до боли хочется протянуть руку.       Олег впивается пальцами в подол куртки. Его переполняет острая, отчаянная тоска, такая, что хочется завыть. Он хочет, чтобы эта дорога никогда не кончилась. Чтобы бесконечно гудел мотор, чтобы шины бежали по асфальту вечность, чтобы он мог сидеть вот так рядом, впитывая каждое движение Влада и разделяя с ним один воздух. Хочет остаться здесь навсегда, даже если за это придётся платить жгучей неловкостью и всплесками мучительного возбуждения.       — Ты не выспался, — вдруг произносит Влад, скользнув по нему быстрым, но цепким взглядом. В его голосе лёгкая хрипотца после затянувшегося молчания, от которой по спине пробегают мурашки. — Всю ночь играл в кампухтер, Алех?       Олег не может сдержаться — губы предательски растягиваются в глупой улыбке. Он поворачивается к Владу и смотрит на него уже открыто, а не утайкой.       У него морщинки в уголках глаз, и Олег испытывает дикое желание провести по ним кончиками пальцев.       — Что, так плохо выгляжу? — нарочито легко спрашивает он и склоняет голову набок, чуть вздёрнув бровь. И сразу же прикусывает кончик языка от осознания того, что делает.       Он флиртует. Он флиртует с Владом Череватым, господи блядский боже.       Сердце проваливается в живот, кровь вскипает от ужаса. Олег резко отворачивается и прячется за волосами. Боится увидеть, что Влад понял, боится его реакции, но Влад лишь коротко усмехается, и в этой усмешке нет яда. Он молча прибавляет скорость, и машина мгновенно вибрирует.       Тишина затягивается. Олег начинает думать, что всё испортил. Что Влад предоставил прекрасную возможность начать, наконец, нормальный разговор, а он облажался.       — Спасибо, что согласился, — внезапно произносит Влад и на мгновение встречается с ним взглядом, в котором концентрируется столько всего, что сердце у Олега спотыкается. — Я не люблю просить помощи. Но здесь не было выбора, и я… — Он морщится, будто слова даются ему с трудом. — В общем, спасибо.       Олега накрывает жаром смущения.       Это не просто благодарность. Это признание слабости, а значит, доверие. Внутри поднимается волна — он едва не выпаливает вслух: «С тобой я бы согласился на всё», но вовремя прикусывает язык и вместо этого кивает, вкладывая в голос всю признательность и твёрдость:       — Надеюсь, я оправдаю твоё доверие.       Ему не хватает смелости добавить «в этот раз», но оно висит между строк. Для него это не просто обещание, а клятва, и Олег намерен её исполнить.       Влад на это едва слышно мычит и сильнее сжимает руль, но плечи его медленно опускаются, и Олег бесшумно выдыхает.       Они едут дальше в густом молчании. Минут десять Олег сидит, будто заворожённый, и краем глаза отмечает каждую деталь. Как Влад кривит губы, когда мимо них на бешеной скорости проносится лихач. Как едва заметно кусает внутреннюю сторону щеки, если не удаётся выйти на обгон. Как чуть двигаются губы, когда по радио играет знакомая песня.       Запоминает всё, как одержимый, впитывает, чтобы потом по памяти из этих кусочков собрать полный образ.       Кокон рассыпается, когда на встречке фура сигналит подрезавшему её седану. Олег вздрагивает и смахивает наваждение.       Возьми себя в руки.       Он вздыхает и всё-таки спрашивает:       — Так поделишься подробностями? Что за дело?       Влад чуть наклоняет голову, не отрывая взгляда от трассы, и начинает рассказывать.

***

      После полудня машина сворачивает с шоссе на узкую дорогу, в село Архангел. Название врезается в сознание Олега странной насмешкой, от которой дёргаются губы и хочется смеяться, но как-то без веселья. Чистое, прямо библейское слово — а вот в том, что их ждёт, Бога как будто и нет.       Неупокой с привязанным к нему бесом.       Олег мысленно прокручивает их с Владом разговор.       — Обычно бесы к душам не цепляются: что с них взять, — объясняет Влад, резко и часто взмахивая рукой в такт словам. — Энергию с них не пожрёшь, в тело не влезешь, чтобы повеселиться и вкусить все прелести плоти. Бесы держатся за покойника, если они родовые. Или если, как в моём случае, при жизни с ними тесно и много работали, по привычке какое-то время ещё болтаются рядом. А тут привязка намеренная, со стороны. Скорее всего, мужик в своё время обидел бабу какую-то, а та ведьмой оказалась, ну и отомстила ему.       — Подселив беса? — уточняет Олег, разворачиваясь к Владу полубоком и чуть подавшись вперёд. Он позволяет себе такую смелость, прикрывая её необходимостью узнать все детали, подготовиться к работе.       — Нет, Алех, ты чем слушаешь? — с лёгким недовольством морщится Влад, но оно, скорее, показное, наигранное, и Олег коротко улыбается.       Вообще, он не любит, когда коверкают его имя. Все эти «Олежа», «Олежек» и прочее выводят из себя. Даже «Оледжио», которым его иногда называют друзья, откликается скрежетом по нервам. Но почему-то, когда Влад порой бросает это «Алех», с намеренно сильным акцентом и растягивая «х», он не испытывает раздражения.       Блядь, неужели всё настолько плохо?       — Прости, — пожимает плечом Олег, возвращая мысли к разговору, — просто я не совсем понимаю разницу.       Влад цокает и принимается разъяснять, словно ребёнку:       — Подселение — процесс добровольный. — И тут же, уже с какой-то новой энергией, быстро и почти воодушевлённо поясняет: — Для беса, само собой. Когда надо кому-то беса запихнуть, ты ему говоришь: «Ну шо, приятель, не хочешь вот к тому-то пойти? Тебе с ним понравится, обещаю». И бес идёт. А почему бы и нет? Ему только в удовольствие, а как этот человек надоест или, там, иссохнет, уйдёт, и всё. А тут его берут и насильно привязывают, не спрашивая, хочет он, не хочет. И ему уже не уйти, даже после смерти человека. И это хуёво заканчивается, — хмыкает Влад. — Бес начинает сходить с ума. Покойника тоже сводит. А разойтись они не могут. И получается взрывная смесь.       Олег медленно кивает и смотрит в окно, на проплывающие мимо деревушки, домики. И невольно представляет, как в каком-нибудь из них обитают такие вот «жильцы». От этого по спине пробегает холод.       — Никогда с таким не сталкивался, — тянет он, скорее задумчиво, чем с упрёком или сомнением. Но тут же, чтобы Влад не подумал, что он не верит, добавляет: — Хотя не то чтобы у меня большой опыт в этой области.       Он чувствует, как Влад бросает на него взгляд, тяжёлый, оценивающий. Это молчаливое внимание заставляет Олега опустить глаза на ладони и прислушаться к биению своего сердца — заполошному, нервному.       — Такое редкость, — наконец отвечает Влад с беспечностью, за которой как будто маскирует что-то другое. Какой-то азарт или вроде того, Олег не может разобрать. — Нужна огромная сила, чтобы беса нагнуть.       Возможно, это банальный интерес. Или профессиональный восторг от возможности увидеть что-то необычное.       Олег отбрасывает внезапные сомнения в мотивах Влада и обдумывает его слова.       — Если всё так серьёзно, — спрашивает он аккуратно, — ты уверен, что всё получится? Я имею в виду просто упокоить мертвеца и запечатать беса.       — Получится, не ссы. Главное, одновременно сработать, — успокаивает Влад, но Олег не сдаётся. Он не хочет показаться ему душнилой или оспорить ритуалистику Влада, опыт в работе с бесами, но не может себя остановить. Не так просто выключить критическое мышление, когда привычка разбирать подобные ситуации на атомы, выработанная на консилиумах, уже въелась под кожу.       — Но если связь всё-таки можно разорвать… — медлит Олег, подбирая слова и интонацию помягче. «Это не консилиум», — напоминает он себе. — Не проще сначала это сделать, а потом уже по отдельности заняться бесом и неупокоем?       — Теоретически — да, так можно. — Влад откидывается в кресле и постукивает пальцами по рулю. Олег чувствует, как тот немного закипает, но пока ещё держит себя в руках, не позволяя просочиться раздражению в голос. Он прикусывает губу до боли, почти до крови, боясь лишний раз шелохнуться. — Но такие привязки снимать долго и трудно. Я истрачу на это все силы, и на ещё два ритуала меня просто не хватит, а закончить надо за раз.       — Теперь всё понятно, — почти покорно выдыхает Олег, чуть склонив голову. Не только чтобы успокоить Влада, но и потому, что правда теперь понял его логику. — Прости, что достаю с вопросами, просто…       — Всё нормально, — перебивает Влад. Его голос теплеет, а пальцы перестают подрагивать. — Обращайся, может, уму-разуму научишься, — поддевает он напоследок и улыбается. Олег тихо смеётся и качает головой.       На какое-то время машина наполняется тишиной, приятной, комфортной, и всё же Олег не может выбросить из мыслей одну вещь. Она донимает с того момента, как Влад попросил его о помощи и объяснил, что именно потребуется, и теперь он решается.       — Можно ещё один вопрос? — Олег не ждёт ответа и продолжает: — Если второй человек тебе нужен, только чтобы упокоить душу, почему бы не позвать кого-то другого? Марьяна тоже это умеет, например.       Он старается, чтобы в голосе звучало лишь праздное любопытство, а не кольнувшая сердце ревность. И уж точно не недовольство, что Влад позвал его. Олег рад быть сейчас здесь, хотя и не скажет об этом открыто.       — Она не медиум, — пожимает плечами Влад. Он говорит ровно, спокойно, без скрытого смысла, и Олег расслабляется от понимания, что ничем не задел. — А мне ещё нужно узнать, что за баба это сделала. Или не баба. В общем, у кого сил и мозгов на такое хватило.       — Ты ведь тоже можешь общаться с мёртвыми, как и Марьяна, — неуверенно произносит Олег, всё ещё не понимая. Влад вздыхает с какой-то усталостью. Глубоко, почти обречённо. Поджимает губы и отвечает:       — Могу, только проблема-то в том, что я чернокнижник, Олег, помнишь? Я работаю с бесами. — Он замолкает, явно в ожидании ответа, но Олег лишь морщится, чувствуя себя каким-то идиотом.       Хорошо, что Саша об этом не узнает, иначе точно бы рассыпался в долгой речи о том, что Олегу, раз уж он в медиумы подался, надо учиться, а не на гулянки ходить.       — Да что же ты… — говорит Влад и качает головой. Потом на секунду зажимает переносицу и медленно продолжает: — Ладно, представь, что ты провёл несколько лет бок о бок с бесом, который слетел с катушек и который тебя донимал. Мучил, издевался, выплёскивал всё своё дерьмо на тебя одного, потому что больше некуда. И вот ты, наконец, свободен. Да ты же ни на километр не приблизишься к бесятине. Этот покойник со мной не то что говорить не будет, он мне на глаза не покажется. Как и Марьяне, кстати. Она, может, и не с бесами работает, но тоже с тёмной энергией. А покойник разбираться, бесы это или духи, не будет.       Влад резко опускает плечи, которые поднял почти к ушам, и выдыхает. А потом начинает хрипло смеяться. Олег смущённо наблюдает за ним, окончательно ощущая себя полным дураком, и трёт шрам на ладони, вдруг вскользь задумывается, что, возможно, он и впрямь зря пошёл в «Битву».       Становится немного обидно, но больше неловко за свою самоуверенность, с которой он всегда приходил на консилиумы, учитывая, какие у него пробелы в знаниях. Или, скорее, проблемы с дедукцией и логикой.       — Господи, Алех, ты точно не выспался, — вдруг бросает Влад с мягкостью, почти нежностью, от которой Олег невольно расцветает. — Так не пойдёт. Нам ехать ещё… — Он бросает быстрый взгляд на навигатор в телефоне. — Два часа. Давай-ка, глазки закрывай, баю-бай, — фальшиво пропевает он и водит рукой в такт мелодии. Олег улыбается и не может оторвать от него взгляда, почти восхищённого. С ним точно полный пиздец.       — Я серьёзно, — добавляет Влад и выкручивает громкость радио до единицы, как будто в доказательство того, что не шутит.       Олег дёргает уголком губ и вскользь смотрит на Влада с благодарностью. Он и правда поспал и даже почти выспался. По крайней мере, руки больше не дрожат.       Он осматривается. Село как село, с белой, чуть потрёпанной церквушкой, в которой даже есть звонница. Молодая ярко-зелёная трава стелется ковром перед разноцветными домами с резными наличниками и палисадниками, в которых цветут первоцветы. Курочки бегают по улицам и лапами роют чёрную жирную землю. Сквозь приоткрытое окно просачивается свежий воздух, который пахнет недавним дождём.       Благодать. Олег ловит себя на мысли, что был бы не прочь пожить здесь недельку-другую. Отдохнуть от городского шума и грязи, прогуляться по окрестным полям и оврагам, сходить на речку. Может, даже порыбачить, хотя никогда раньше тяги к этому не испытывал.       — Почти на месте, — спокойно говорит Влад, отвлекая Олега от мечтаний и возвращая в суровую реальность. Они останавливаются у небольшого дома с чуть покосившимися воротами. Краска на фасаде потускнела до болезненно-жёлтого цвета, крыша в некоторых местах проржавела, и всё же он не выглядит гниющей развалюхой. Немного сил и труда — и можно жить. Но это только на вид. Стоит чуть всмотреться, и Олег замечает над ним чёрную дымку и запах, похожий на запах жжёной резины.       Влад глушит мотор и выходит первым осматриваясь. Олег остаётся в машине на пару секунду, ощущая ледяную волну, стекающую по позвоночнику, и только потом хватает сумку и вылезает.       Воздух рядом с домом густой и влажный, но не от дождя, а как будто от плотного тумана. Он липнет к коже и мерзко заползает в лёгкие.       Вдруг из соседнего двора выходит пожилая женщина и тут же идёт к ним навстречу с широкой улыбкой и таким облегчением в глазах, как будто они врачи скорой и приехали к её больному ребёнку. За ней сзади шагает другая, но остаётся стоять в воротах, смотря со смесью недоверия и страха.       — Добрый день! — здоровается с ней Влад и делает шаг вперёд. Бабушка — видимо, Валентина Владимировна, новоиспечённая хозяйка дома. По рассказу Влада Олег почему-то решил, что ей лет сорок пять-пятьдесят, хотя Влад возраста не называл, но ей на вид, скорее, чуть за семьдесят. На ней тёплое флисовое платье тёмно-фиолетового цвета с ярко-жёлтыми пятнами, бордовый платок и галоши поверх шерстяных носков. Её руки все в старческих пятнах, а на лице глубокие морщины. Она едва ли достаёт Олегу до плеча, а рядом с Владом кажется совсем крохотной.       Она собирательный образ типичной бабушки, и Олегу отчего-то хочется её обнять.       Особенно учитывая её беду.       Брат её, хозяин дома, умер шесть лет назад, а полгода назад и его сын, её племянник. Так она стала владелицей дома, не подозревая даже, что он идёт в комплекте с нечистью.       Насколько Олег понял, с Владом через соцсети после долгих попыток связалась внучка Валентины Владимировны и попросила помощи. Сама девушка с родителями живёт где-то на Дальнем Востоке, а так бы, наверное, смеялся Влад во время рассказа, она бы точно примчалась в Москву — уж больно бойкая.       — Как же хорошо, что вы приехали! — восклицает Валентина Владимировна. — Спасибо вам, родненькие!       — Пока ещё рано благодарить-то, — улыбается Влад и шагает к багажнику, вытаскивая свою сумку и рюкзак. — Показывайте домик ваш пряничный, посмотрим.       Бабушка тут же торопливо идёт к дому, всё оглядываясь на них, как будто боится, что они внезапно исчезнут. От неё так и тянет надеждой, и Олегу становится вмиг неловко, он и сам не понимает, почему именно.       Они заходят внутрь. Валентина Владимировна, завидев, как Влад начинает разуваться, тут же хлопает руками:       — Не надо, вы что! Прямо так заходите! — Хотя сама она явно обувь всегда снимает — Олег видит вымытые полы и пёстрые, вязанные крючком дорожки.       Доски под ногами скрипят, в воздухе тянет плесенью и сыростью — то ли потому, что здесь не живут постоянно и не отапливают, то ли от бесятины. Есть ещё какой-то резкий металлический запах и оттенок гнили. И это точно из-за последнего. В доме светло, чисто, хоть и пыльно немного, даже стёкла в окнах прозрачные, недавно начищенные. Мебель ещё советских времён и цветастые шторы, покрывало на диване и ажурные салфетки на столе — всё аккуратное, хоть и старое. И всё же у Олега ощущение, что он в тёмном склепе под землёй.       — Так, — нарушает тишину голос Влада, чуть резкий, но всё равно радушный, даже мягкий, — Валентина Владимировна, вам надо будет уйти. Идите к соседке, чай пейте, болтайте и не волнуйтесь. Мы, как закончим, вас позовём, хорошо?       Олег смотрит на него почти с недоумением. Сейчас Влад совсем не такой, каким он его видел на «Битве». Каким он в принципе бывает под камерами. Простой парень, который словно зашёл к бабушке-соседке починить что-то.       От этого хочется улыбнуться, но Олег берёт себя в руки и ждёт, пока Валентина Владимировна выйдет из дома.       — Что ж, приступим? — спрашивает Влад и кивает самому себе. Двигается быстро и уверенно. Сначала снимает ветровку, закатывает рукава и начинает раскладываться.       Олег тоже достаёт инструменты, расставляет их недалеко от Влада, на расстоянии вытянутой руки. Пальцы почему-то дрожат, он роняет камень, и тот глухо ударяется о пол.       Ладонь тут же накрывает рука Влада, горячая, почти обжигающая, и сразу же исчезает.       — Да не ссы, Шепс, — улыбается он широко, с ноткой безумства. Это должно навести панику, но Олег, наоборот, расслабляется и выдыхает. Ловит себя на том, что слишком часто косится на Влада. На то, с какой сосредоточенной лёгкостью тот готовится, и на то, как в воздухе вокруг него растекается плотная энергия. Его энергия.       Влад ставит перед собой небольшую металлическую миску, наливает туда воду и ссыпает кладбищенской земли. Ставит своё зеркало и капает немного крови из проколотого пальца.       — Начнём через минут двадцать, — говорит он и опускается на пол. — Тебе этого хватит?       Олег молча кивает и тоже начинает работать. Садится на колени, укладывает травы в чашу, поджигает их и снимает с себя защиту, показываясь мёртвым.       Комната тут же сжимается, превращаясь в замкнутый сосуд. Его окружает холодом со всех сторон, шумом голосов и прерывистого дыхания, от которого веет смертью. Олег ищет среди них одно, зовёт по имени, которое узнал от Влада. Разбивает зеркало точным ударом и ждёт. Ему кажется, что никто не ответит, что его просто не слышат.       И вдруг раздаётся звук, похожий на плач. Тихий, почти детский. Жалостливый, безнадёжный. Олег вздрагивает и сжимает в руке нож.       Встречается взглядом с Владом — тот кивает.       Влад закрывает глаза, начинает нашёптывать, и в следующую секунду в воздухе словно что-то рвётся. У Олега такое ощущение, как будто сам воздух и рвётся с треском. Он видит, как из угла комнаты за спиной Влада на него бросается тень, скрученная, неказистая, но быстрая. Она подлетает к Владу, но тот резко вскидывает руку и сжимает кулак, словно хватает беса за горло.       Тень сразу же начинает извиваться, дёргается, выгибается в пространстве, как дикое животное. В какой-то момент Олегу мерещится, что он видит раскрытый в яростном вопле кривой рот, но в комнате тишина, не считая начита Влада.       Тот весь напряжён настолько, что жилы на шее натягиваются, а крылья носа хищно раздуваются.       — Давай! — низко бросает он.       Олег зажмуривается и отстраняется от происходящего в комнате. Тянется к другой вибрации — слабому жалобному плачу. Душа сидит в углу, свернувшись калачиком, — сгусток чего-то мутного, болезненного, — едва ощутимая. Олег осторожно вторгается в её пространство и беззвучно шепчет:       — Всё хорошо, ты теперь в безопасности. Я с тобой.       Душа дрожит, словно зверёк, испуганная, израненная. Сердце Олега сжимается от сочувствия и желания поделиться теплом, отгородить от зла и успокоить. Он шепчет уже вслух:       — Ты свободен. Тебя отпускают. Лишь покажи, кто это сделал.       В этот момент Влад издаёт резкий короткий звук, больше похожий на рык. Воздух тут же содрогается. Олег распахивает глаза и видит, как тень начинает лихорадочно рваться, почти слышит визг, пока её затягивает в зеркало.       Его тошнит, хочется сбежать от этого зрелища, но он сохраняет спокойствие, продолжает баюкать душу, пока она, наконец, не перестаёт дрожать. Плач стихает, сменяясь шёпотом, потоком информации, которая льётся прямо в голову. Душа становится прозрачной, как чистое стекло, а потом исчезает, словно ничего и не было.       Внутри дома в тот же миг меняется погода, будто кто-то распахнул окно и впустил весенний ветер.       Олег остаётся сидеть, едва дыша. Руки ходят ходуном, а в груди словно дыра. Когда он открывает глаза, Влад напротив, тоже всё ещё на полу. Тяжело, с хрипом дышит, весь сгорбившийся, слегка покачивается, как будто пьяный, но в его глазах — языки пламени. Вокруг него витает что-то тёмное, не здесь, но совсем рядом. Он сжимает руки в кулаках так сильно, что костяшки побелели. И изо рта срывается какой-то странный звук — не стон, не вздох, даже не скулёж, а скрежет, как будто сквозь связки пробивается что-то нечеловеческое.       Олег замирает.       Это не Влад. Или не совсем Влад. Олег понимает, что бес всё ещё здесь, что Влад его держит, не позволяя вырваться, и любая, самая крохотная ошибка может обернуться катастрофой.       Они на секунду встречаются взглядами, и у Олега внутри всё леденеет. В этих глазах что-то хищное и мрачное. Что-то иное. Ненасытное.       — Влад… — шепчет он, как будто имя вслух выдернет его из цепких лап тьмы.       Тело Влада выгибается, его всего словно пронзает судорогой. Он складывается пополам, падая на пол, и царапает чёрную ткань, а потом стискивает пальцы, будто душит кого-то. Челюсти сжаты так сильно, что видны желваки, дыхание вырывается какими-то спазмами. На миг он рычит зверем, и у Олега всё обрывается внутри.       Он не может помочь. Ничем. Всё, что ему остаётся, — смотреть и молчать. А ему так хочется броситься к Владу, прикоснуться, положить его голову себе на колени и снова и снова гладить по лицу и волосам, прогоняя лихорадочный жар и тихо успокаивая.       Он знает, что нельзя. Вокруг Влада пространство словно под напряжением, стоит лишь подойти — сожжёт. Он может только сидеть на расстоянии шага и кусать губы в кровь.       Время капает мучительно медленно. Влад то замирает, то снова содрогается, и комната стонет вместе с ним.       И только спустя вечность его дыхание выравнивается. Плечи расслабляются, пальцы вяло разжимаются. Он с кряхтением ложится на спину и смотрит в потолок, со свистом втягивая воздух.       — Ёбаное дерьмо…       Слова Влада обрушиваются на Олега лавиной, и только теперь он понимает, что всё это время почти не дышал. Он не отрывает взгляда от Влада, его влажных волос, капель пота на чёрной змее, и отпускает себя.       Это снова Влад. Настоящий.

***

      Влад просит ещё полчаса, чтобы привести себя в порядок и убрать за собой. Олег выходит на улицу и жадно вдыхает пряный деревенский воздух.       Он никогда не видел ничего подобного. Никогда не ощущал так близко чужую силу, безжалостную и яростную, что кровь стынет в жилах. Он должен быть в ужасе и, возможно, ещё больше убедиться в том, как опасны бесы, как они способны изуродовать любого, кто им попадётся под руку, даже мертвеца. Вместо этого в нём пульсирует странный дурман. Восторг. Он заворожён.       Не только силой Влада. Но и тем, что они делали вместе.       У Олега нет опыта работы в команде, кроме как с Сашей, и то это не в счёт. У них практически одна энергия на двоих, так что это даже не слияние. Он всегда был уверен, что не смог бы сработаться с чернокнижником, что энергетики будут отталкиваться, как одинаково заряженные магниты. Даже с Димой бы вряд ли рискнул. И потому его всегда ставило в тупик представление о том, как Саша работал с Мэри, как они находили синхронность.       Теперь понимает. И понимает, насколько это пьянит.       Влад выходит из дома собранный, как будто ничего не произошло, — ни намёка, что его полчаса назад перемолотило в эзотерической мясорубке. Мажет по Олегу взглядом с ног до головы и спрашивает, чуть прищурившись:       — Всё в порядке?       — Отлично, — кивает он и легко улыбается. Влад только хмыкает и отворачивается.       Эйфория рассыпается, но Олег успокаивает себя тем, что это усталость. Конечно она. Влад прошёл через такое, что любого бы раздавило. С чего ему быть весёлым?       Они молча закидывают сумки в машину. Олег прислоняется к пассажирской двери, пока Влад идёт за Валентиной Владимировной, и достаёт телефон, возвращаясь в привычный мир, где нет ни духов, ни бесов. Он никому не говорил, что уезжает из Москвы, и быстро проверяет сообщения. Ничего серьёзного, хотя Саша немного на взводе из-за того, что Олег с самого утра не был онлайн.       Он закатывает глаза, но понимает причину такого поведения. Для Олега это и правда несвойственно. Как и в принципе для любого человека его возраста в наше время, думает он. Чёртова зависимость от гаджетов.       Плюс ещё одна причина всё-таки воплотить неожиданное желание уехать куда-нибудь в деревню на неделю-другую.       Валентина Владимировна выходит из ворот, практически вцепившись во Влада, и Олег на мгновение замирает от неожиданности: этот человек, которого он привык видеть резким, даже порой грубым, сейчас стоит перед бабушкой, как школьник на выговоре. Влад смущённо — Олегу становится почти болезненно видеть это выражение на его лице — улыбается, положив ладонь себе на грудь, словно оправдываясь, а бабушка машет руками и хмурится, говорит громко и настойчиво, не давая вставить слово.       Уголки губ Олега предательски подрагивают. Он быстро открывает камеру на телефоне и незаметно их фотографирует. Не чтобы шантажировать или вроде того, конечно, а чтобы сохранить этот момент навсегда.       Наконец Влад сдаётся, кивает и указывает пальцем на Олега. Быстро подходит к нему, тяжело вздыхает и вдруг смеётся — неожиданно и звонко, так что у Олега по коже бегут мурашки.       — Нас приглашают на обед, — произносит он и качает головой. — Эта бабуля и мёртвого уговорит, клянусь. Пойдём.       Олег усмехается и чувствует, как внутри разливается что-то тёплое оттого, что Влад снова Влад — живой человек, а не только чернокнижник, которого он сегодня видел во всей его мощи.       Валентина Владимировна живёт здесь же, только на пять домов ниже по улице. Аккуратный чистый домик тёмно-синего цвета с белыми наличниками кажется Олегу каким-то нереальным, словно сошедшим со страниц детской книжки. Во дворе их встречает громкий лай.       — Мурзик, ну-ка, не ругайся, — ласково говорит бабушка, и большой серый пёс послушно замолкает. Олег от этой сцены не может сдержать улыбки.       Внутри дома много света и тепла. Старые чёрно-белые фотографии на стенах. Советская посуда в стенке за стеклом. Старинный абажур с бахромой на тумбочке и ажурная скатерть на столе. Вязаные сидушки на стульях и люстра со стеклянными висюльками. Всё скромное, но душевное. И воздух пропитан запахом уюта и покоя.       Их кормят просто, но вкусно: жаркое тает во рту, домашние соленья хрустят на зубах, а чай с капустным пирогом оказывается самым вкусным за последние недели. Олег ловит себя на том, что ест жадно, как в детстве после долгих прогулок.       А когда они уже поднимаются из-за стола, Валентина Владимировна устраивает новый бой: буквально впихивает Владу несколько пакетов — пирожки, молоко с творогом, домашние яйца. Влад долго отмахивается, клянётся, что ничего не нужно, но в конце концов отступает, потому что устоять перед ней невозможно. Олег наблюдает, как в его руках оказываются пакеты, и сжимает губы, чтобы не рассмеяться: эта женщина и правда уговорит кого угодно.       Они садятся в машину и уезжают, и в зеркале заднего вида Олег замечает, как Валентина Владимировна стоит у ворот и провожает их взглядом. Маленькая фигурка на фоне дома кажется символом какого-то другого мира.       — Ты ведь с неё ничего не взял, — не то спрашивает, не то утверждает Олег, когда они выезжают на трассу.       — Как это? — удивляется Влад и машет головой назад. — В багажнике два пакета.       Олег не это имел в виду, и Влад это знает, но в его голосе звучит сталь, твёрдость, которая даёт понять — тема закрыта.       Олег стыдливо горбится. А когда понимает, что Влад был готов заплатить ему из своего кармана, с трудом удерживается, чтобы не посмотреть на него широко раскрытыми глазами.       Вместо этого он отворачивается к окну, пряча лицо. Деревья мелькают одно за другим, и где-то в просвете между ними он замечает своё отражение. И понимает, что улыбается. Почти по-детски, так что щёки горят.