Наши лопатки таят девственные крылья

      Разведчик, по присказкам Шадиса, славился своим умением находить выход из самых трудных ситуаций, но больше он славился своим умением находить туда вход. Леви, с первого дня в разведке постигавший все воинские премудрости, упустил тот момент, когда номинально стал частью разведкорпуса и трудности в лице этой организации посыпались на него как из рога изобилия.       С первого дня все шишки были его. Так как он не проходил военной подготовки и пропустил этот романтичный период, выживая в трущобах, то знакомился с новыми терминами из словарного запаса разведчиков спешно и трудно. Требовалось запомнить не только устав, где он был каждому то должен, то обязан, но и внушительный список эвфемизмов:       Отбой — «я люблю тебя, жизнь».       Утренний осмотр — «верьте мне люди».       Вечерняя поверка — «их знали в лицо».       За стеной — «вдали от Родины».       Отпуск — «свет далёкой звезды».       Поле для тактических занятий — «поле дураков». Леви думал, что тяжелее этого косноязычия ничего в разведке не будет, но вечерние задачи довели его до нервного исступления. Раньше проблем с решением жизненно обязательных вопросов у него не было: найти пропитание, убрать лишнего человека, украсть плохо лежащее. Ему не требовались буквы для обозначения явления, не мучался он с умножением и делением. Теперь же знания, приобретенные ценой многих лишений, оказались бесполезными. От Леви ждали теории: устного счёта и алфавита. В общем, всего того, что никак бы не пригодилось ему для выживания под землей. Эрвин же в своей попытке объяснить, в чём ценность этих знаний, крепче задумался об их необходимости. А к концу и вовсе запутался в собственных объяснениях. Видно, ему было всё понятно и ясно лишь до тех пор, пока он не начал объяснять. Выбора у Леви было два: дезертировать из разведки до экзамена и залечь на дно или попытаться в полтора месяца освоить всю трёхлетнюю программу, которая в иных обстоятельствах ему бы не пригодилась. На полпути в нужник Леви остановился, раздумывая: проще было бы сбежать, но так казалось только по-началу. Выживать снова день ото дня в подворотнях, в грязи, воровать и влачить жалкое существование после мягкой постели и регулярной еды Леви не хотел. Но и перспектива будущей чистой и безупречной жизни наводила на него трепет и испуг. Он просто не мог сообразить, куда попал и насовсем ли? Как филин, застигнутый врасплох рассветом, он слеп от новой жизни.       Полагаясь на взрощенные инстинкты, он понимал — нужно преуспеть в естественных науках, чтоб задержаться здесь подольше, чтоб выехать ещё раз за стены, чтоб увидеть то, к чему так стремился Смит. Более того, Леви убедил себя в том, что если начнёт укреплять свой разум, то подкрепит и свою вражду к этим людям. В известных случаях знания могли пойти против добродетели. Отбыв утренний осмотр и умывшись, Леви был вынужден вместо тренировки идти в конюшни исполнять наряд. В разновидностях наказаний он не особо понимал, знал, что получать их не следует и что если особенно сильно провиниться, то можно попасть на губу.       Конюшня и конный манеж были новее казарм для солдат, ремонт в них проводился ежегодно с невиданной дотошностью. Лошадей разведчики уважали и лучший кусок всегда отдавали им. Лошадь была не транспортом, а другом. Она спасала жизнь за стенами, помогала перетаскивать продукты, если возвращалась с поля боя без наездника, то орошала землю своими крупными слезами и смотрела на товарищей наездника с человеческой болью.       Эрвин уже стоял у манежа с деревянной планшеткой и что-то выписывал, глядя на поле. Леви тихо встал рядом, и спросил:       — Делать что?       — Провести инветаризацию, почистить конюшню, убрать в каждом деннике. Сам понимаешь, лошадей у нас много, в 12 часов не уложимся, а потому командор Шадис дал нам ещё провинившихся, — Эрвин указал механическим пером в сторону входа в конюшню, возле которого сидела Ханжи с каким-то юнцом и лелеяла забинтованную руку.       — Ханжи вчера после отбоя сбежала из казарм изобретение новое протестировать. Взяла с собой Моблита Бернера. Мало того, что распорядок нарушила, так ещё и изобретение задымилось, собрав всех дежурных. Шадис в ярости чуть на губу их не отправил. Бернер чувств лишился прямо у него в кабинете. Он только год здесь, отказать капитану не смог, вот и нарвался. Нерешительный мальчонка, хотя и талантов не лишён.       Леви хмуро посмотрел в сторону неунывающей Ханжи. Правая рука её была забинтована до локтя, видно вследствие неудавшегося эксперимента. Рядом, опустившись на корточки, сидел сникший, крайне подавленный сложившимися обстоятельствами Моблит и что-то чертил соломинкой на вытоптанной земле. Эрвин закончил расписываться на бумаге и протянул планшетку Леви:       — Распишись. Это акт выполненных работ. Здесь указана дата, время и работа. Леви взял механическое перо и неровно, печатными буквами, вписал в пустой графе своё имя. Рука во время письма была так напряжена, что даже простые линии стали кривить.       — Надо будет с тобой чистописанием ещё заняться, — под нос отметил Эрвин. Леви понимал, что тот едва ли стремился его обидеть, но неосторожное замечание, сказанное будто бы в укор, пробудило в нём такую волну злобы, что рука непроизвольно бросилась на обидчика. Эрвин прикрылся деревянной планшеткой, блокируя выпад. Послышался глухой стук удара кулака о дерево и беспристрастное замечание: — Контролируй себя, Леви. Нападение на капитана карается ночью на губе. Никогда ещё не мочился кровью? Протянув обратно Леви планшетку, он направился в конюшню. — Пойдем, поможешь мне инвентаризацию провести. Леви недовольно поджал губы. Он был достаточно умным человеком, чтоб не скрести на свой хребет лишние проблемы. Да и Эрвин, так спокойно реагирующий на его выпады, гасил конфликт на стадии искры. Леви было странно, почему он никак не реагировал на всё хамство и продолжал отдавать приказы в уважительно-строгом тоне, занимаясь делами. Создавалось впечатление, что он знает действия Леви наперёд и уже преодолел в уме его отчаянное сопротивление.       Как бы то ни было, Леви перевернул исписанные листы и направился следом за Эрвином в конюшню. Пройдя мимо фуражной, инвентарной, вдоль бесчисленных денников, Эрвин повернул влево к деревянной двери сбруйной, на которой висел тяжелый амбарный замок. За ней хранилось лошажье обмундирование: потники, сёдла, уздечки, перемычки. Всё до последнего ремня было учтено и задокументировано. В помещении пахло пылью и лошадиным потом. Порядок здесь был только номинальный. Леви вытянул из нагрудного кармана платок, повязал его на лицо, оглядывая фронт работ. — Пиши: сёдла, — сухо попросил Эрвин, прервав планы Леви, и стал десятинами высчитывать и проверять состояние трёх сотен сёдел. Находимые им проблемы Леви фиксировал скупо: «65 — силные патертости», «84 — подраное место обшифки»       — Леви, я сказал, что оно критически подранное, — искоса взглянув в бумаги, поправил Эрвин.       Пришлось дописывать слово: «критичиски».       После сёдел на пересчёт пошла сбруя, из которой пришлось делать выбраковку. Никогда не работавший писарем Леви испытывал трудности со всем. У него быстро заболела пишущая рука, буквы искривились ещё сильнее и теперь он сам едва мог разобрать, что написал. Эрвин краем глаза наблюдал, как ранее безучастное лицо его принимало едва уловимые, но всевозможные выражения во время работы. Он то поджимал губы от досады, что не мог быстро и точно фиксировать информацию, то хмурил брови от злобы на самого себя за то, что упустил из виду такой навык как письмо и не овладел им раньше.       Закончив с инвентаризацией сбруйной, Эрвин забрал у Леви планшетку, взглянул на отчёт и тихо выдохнул:       — Постарался, но сделал плохо, — он достаточно уважал Леви, чтоб не хвалить попусту, но и труда не обесценил. — Пошли, сначала уберёмся, а завтра я вернусь к инвентаризации фуражной. Там проще. Учет кормов ведут конюхи, они же внимательно следят за резервуаром с водой и пробируют семя жеребцов для размножения. Всё же закупать лошадей у короны очень дорого. А тут мы можем заниматься селекцией лучших особей.       Леви слушал с отстраненным видом. Эрвин говорил о каждом отделении разведки, как иные говорили бы о своём ребенке. Всё в работе этого места вызывало у него отклик и Эрвин не мог этим не поделиться. Открыв инвентарную, он достал вилы и протянул их Леви.       — Займемся чисткой денников, но для начала проверим сено. Вычистить придётся многое. Мы начнем, другие провинившиеся закончат. Но сначала проверим сено для денников, — перевернув вилы тупым концом, он направился к копешкам сена, доходившим почти до потолка конюшни.       — Зачем?       — Тут бывает кролики шалят, — Эрвин снял куртку и передал её Леви, — подержи-ка.       А сам, не вкладывая силы, ткнул черенком в одну из копешек, в самую середину, раз, другой, третий, затем в другую и вдруг в сене послышалось глухое мычание и возня.       — Нашёл, — весело хмыкнул Эрвин и потеснился.       Спустя долгие секунды к удивлению Леви из сена показалась светлая макушка какого-то солдата. Он спешно выполз из копны, оправляя ширинку и отряхиваясь от соломы.       — Где второй? — строго спросил Эрвин, занося черенок для нового тычка. В сене снова завозились и из него, как мышонок, выскочил и второй солдатик, прикрываясь курткой и придерживая штаны.       — Приведите себя в порядок и идите к командору за нарядом. Ситуацию объясняйте как хотите, но суть проступка он должен уяснить. Ясно?       — Так точно, капитан Смит! — оправив одежду, они скомкано козырнули и постарались побыстрее протиснуться между удивленным Леви и стеной.       — Что это было? — глухо спросил он, повернувшись к Эрвину.       — Молодость, — весело ответил тот, пожав широкими плечами. Его больше не стесняла куртка и должностная сила нашитого шеврона. — Правила устава очень строгие, за осквернение женщины-солдатки можно понести серьезное наказание на губе, а если прижить от неё ребенка, то ничем хорошим это не закончится. Солдата выгонят с позором и клеймом, а солдатку… отправлят домой к мамке. Но ты должен понимать, любовь и секс — дело молодое. Гормоны, как видишь, сильнее и запретов и предрассудков. Вот и находят выход.       — Это… отвратительно, — только и смог выдавить из себя Леви. Воображение уже нарисовало то, сколько людей здесь совокуплялось, сколько оставляло на сене слюну и семя. Лицо его вмиг перекосилось и он отступил, — Это нельзя лошадям стелить.       — Не думаю, что мы можем себе позволить выбросить добротное сено из-за нескольких коитусов. Переворошим. Едва ли они успели закончить свое дело.       — Не думаю, что они единственные пользовались этим местом, — не успокаивался Леви.       — Тут ты прав. И всё же, сено здесь регулярно подновляют, а таких отважных единицы. В основном прячутся по подсобкам, ну, или в нужнике…       — Мерзость, — выпалил Леви, потуже затянув платок на лице, он отправился к инвентарной за вилами для себя.       — Леви, сними куртку. Надо выгрести старое сено из денников, а выбить из кожи запах лошадиного навоза будет непросто. И Ханжи с Моблитом зови. Работа будет не из легких.       Леви не спорил, он прекрасно понимал весь предстоящий объём работ. Потому, выйдя на солнечное поле, он махнул Моблиту, чтоб тот принялся за работу. Моблит поднялся с земли и стал упрашивать Ханжи бросить размышлять о былом. Вывесив куртку на забор, Леви взял вилы и обратился к Эрвину.       — Откуда?       — Пусть провинившиеся выведут лошадей пастись, — весело взглянул он на подошедшего Моблита, — а мы с Леви начнем чистить от самого дальнего денника, а потом зараз выметем проход.       Эрвин расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, закатал рукава и направился вглубь конюшни. Леви, последовав его примеру, принялся за работу. Всё же физически он был сильнее любого товарища как в трущобах, так и здесь, в корпусе. Если за работой, нужно ли было свить канат или оттащить бечевой телегу, Леви стоил четырёх человек. Он мог поднимать на спину и носить неимоверные тяжести, несмотря на свой скромный рост. Собирая на вилы сено, он легко переносил его через высокую ограду денника и забрасывал в бак на колёсах, больше напоминавший шахтёрскую вагонетку. Работал он так справно и быстро, что Эрвин, приступивший к тому же труду, очень быстро от него отвлёкся, заглядываясь на Леви.       Его гибкость превышала его силу. Леви до необычного хорошо владел наукой тела, Эрвин отметил это ещё в первом бою против него, когда тот наравне держался с Майком, а может, подоспей Эрвин позже, превзошел бы его ловкостью. Возможно, то был результат жизни под землёй, а может кто специально тренировал Леви до такого уровня. Тем не менее, целая система таинственных упражнений, проделываемых им ежедневно долгие годы, сделала из него едва ли не самого сильного человека в разведке. Стоило ждать показательных боёв, чтоб проверить его истинную мощь не только в борьбе с титанами, но и в ближнем бою. Распалённый чужой работой, Эрвин поудобнее взялся за вилы и принялся помогать выгребать навоз в бак.       — Под потолком паутина, — заметил Леви, когда первый из доброй сотни денников был вычищен в четыре руки вилами и мётлами.       — Завхоза сейчас не сыскать, чтоб лестницу спросить. Если я тебя подсажу, дотянешься метлой? Леви невесело хмыкнул, заправил метёлку за спину, закрепив ремнём, подступил к каменной стене и, осмотрев её, ступил на камни. Без сторонней помощи он стал легко взбираться по отвесной стене, превышавшей высоту в четыре метра, находя точки опоры для себя в незаметных выступах. Леви словно игрался с высотой, удерживая себя силой спинных и ножных мускулов, цепляясь с помощью локтей и колен за неровности камней, как паук вскарабкался до деревянных балок, поддерживающих потолок. Достал из-за спины метлу, наматывая на нее паутину и всю грязь. Эрвин смотрел на него с нескрываемым довольством. Конечно, радовала его не тяга к чистоте, а умения тела. Стоило бы каким-то образом выспросить у Леви о том, как он обучился такому тонкому мастерству. С другой стороны, его навыки были легко объяснимы логически местом его проживания до разведки. Едва ли человек, проживший всю жизнь в окружении каменных стен и потолка, не научился бы карабкаться по ним в пустой надежде покинуть подземный город.       — Твоя тяга к порядку — сокровище для разведкорпуса, — добродушно заметил Эрвин, когда тот спустился.       — Я удивлен, что вы за ней стараетесь следить, — не остался в долгу Леви.       — Знаешь, на мой взгляд, солдат во многом спасает чистота, пусть она не совсем безупречная, но это та роскошь, которую вправе получить разведкорпус, ибо она ничего не отнимает у бедных.       Леви взглянул на Эрвина другим, почти диким взглядом, от которого стало не по себе. Лицо его вмиг сделалось мертвенно-бледным, задумчивым. Эрвин отчетливо уловил, тот миг, когда что-то в Леви всколыхнулось. Возможно под наружным безмолвием в нем происходила битва исполинов. Во всяком случае, Эрвин не безосновательно полагал, что смог встормошить в Леви совесть, его персональный хаос химер, похотей, искушений, мечтаний, помыслов, которых тот стыдился.       — Да, ты прав, — глухо согласился Леви и взялся за метлу покрепче. Следующие три денника он работал молча, не поднимая глаз на Эрвина. Тот, едва угадывая отчего произошла в Леви такая резкая перемена, ещё недолго поработал молча, но вскоре мышцы от труда стали забиваться, а порез, оставленный клинком, открылся и закровоточил, промочив кровью платок на сгибе ладони. Желая хоть немного успокоить немоту в раненой руке, Эрвин воткнул в сено вилы и взглянул на Леви. Синяк у него под глазом стал темнее и, наверное, причинял немалый дискомфорт при моргании, потому спросил без прелюдий:       — Как тебе в разведке?       — Хочешь знать, нравится ли мне жить под солнцем? Я стремился выбраться на поверхность любой ценой, — Леви нервно поджал губы. Если б смерть постучалась к нему в дверь и предупредила, какую цену придется заплатить за свободу, он бы не смог её принять. Бывает потеря ценнее приобретения.       — Ты обгорел, — подметил Эрвин, указав пальцем себе на нос, — переносица облазит. В душевых зеркало есть, присмотрись вечером.       Леви настороженно потер нос, чувствуя как под пальцем скатывается кожа. Значит, солнце могло не только излечивать старые раны, но и наносить новые. Природа его удивляла. Он, конечно, и в подземном городе знал, что есть ночь и день. Что есть ослепительное солнце, которое встаёт и заходит над их головами ежедневно. Что есть дожди — они топили их жилища регулярно. Но что солнце заставляет людей загорать, обгорать, что ночами иногда, если внимательно смотреть, можно увидеть, как падают звёзды с одного края неба на другой — он не ведал. На поверхности он бывало оказывался и до того, как его взяли в разведку, но тогда видимая природа вряд ли существовала для него. Занятый своим делом, он не видел ни солнца, ни светлых летних дней, ни ясного неба, ни свежих весенних зорь. Какой-то полусвет могильного склепа стоял в его душе. От того чувствовалась большая несправедливость. После гибели друзей он не ослеп, не погрузился в траур, который незаметно для чужих глаз раньше нёс по самому себе. Его грело солнце, обдувал ветер и развлекали птицы. Он ещё многого не ведал в мире, но стремился познать всё: как осенью облетает с деревьев листва, как ложится снег на землю и не тает, как завывают снежные бури, поют первые птицы, кликая весну. Он наконец-то увидит смену всех четырёх сезонов воочию. Под землёй было просто чертовски холодно, так, что вода даже в ночном горшке обращалась в лёд. Эрвин, не без интереса наблюдавший за его стараниями, предупредил:       — Не пытайся снять всё, а то здоровую кожу повредишь. Само облетит. Ты просто светленький очень, тебе бы на солнце плащ носить с капюшоном. Представь, как будет выглядеть обгоревшее красное лицо на белой шее.       Леви, несколько смутившись нафантазированному облику с загоревшим лицом, продолжил работу, буркнув: «сам разберусь». И только он воткнул вилы в сено, как за перегородкой что-то грохнуло. Ханджи с Моблитом, выведя всех лошадей на манеж принялись чистить соседний денник. Леви слышал, как за перегородкой что-то рухнуло, послышался приглушенный звон железа и возглас Моблита.       — Капитан Зое! Соловей Одихмантьевич с нас шкуру спустит!       — Да кто узнает? Я починю и будет как новая! — настаивала Ханджи, — Эрвин, — обратилась она к нему через перегородку — Прикроешь меня до вечера, пока я вилы починю?       — Прикрою, — отозвался Эрвин, — но только до ужина. — Отлично! Видишь, Моблит, не всё потеряно.       Леви только головой покачал, обернувшись к Эрвину спросил:       — По какому принципу сюда набирают персонал?       — Тебя смущают люди, работающие здесь?       — Не смущают, они просто больше походят на бандитов, чем на добросовестных служащих, — не стал подбирать слов Леви.       — Ты прав. Ты первый солдат, взятый из бандитов, но разведка уже имела опыт найма на работу людей, ненадежных для короны. Наверное, ты уже их и сам приметил.       — Кухарка и завхоз, — легко ответил Леви.       — Да. Насколько я знаю, Соловей Одихмантьевич здесь давно, он лично был знаком с первым командором разведки, а кухарку тётю Лару я взял. Точнее очень много ходатайствовал, чтоб её приняли в кухарки. Она когда-то жила в подземном городе, но, хорошо проворовавшись, бежала на поверхность. Трактирчик свой заимела. Года три назад я был у нее по работе. Никогда не видел таких стерильно-чистых ложек и не едал таких вкусных щей. А наш повар так отвратительно готовил… Тюремная баланда лучше была, вот я и решил взять её к нам на работу. Осложняло ситуацию только то, что тётя Лара имела не самое лучшее прошлое. Долго пришлось выбелять её репутацию, чтоб взять на службу, а взамен она не раз мне помогала справиться с новобранцами. Это хорошо, когда в отряды набирают рабочий класс: ребята привыкли к трудностям изначально. К обязанностям. Знают, что помимо гарцевания на лошади и убийства титанов есть ещё кухня, дневальство, наряды. Обычная солдатская жизнь. Однако, если к нам попадают юноши из знатного рода — начинаются проблемы с дисциплиной. Когда я только вступил в права капитана четвертого атакующего отряда, мне таких человека три досталось. Большинство в отряде — крестьяне, новобранцы. Ещё ничего не знали, глаза большие, всегда и всему удивлённые. А эти трое — бастарды знатных родов. Воспитанные в достатке и изнеженные обществом служанок, они проявили невероятную силу духа уже в том, что решились пойти в разведкорпус. Но, как у многих романтичных и юных бунтарей, дисциплина была у них на последнем месте. Выпало им дежурство на кухне. Зашли они туда как-то чересчур развязно. Я им на мешки картофеля показываю, мол, начистить надо, чтоб весь корпус завтра позавтракал и пообедал. Они ни в какую. Сначала отказывались, родом своим кичились, а потом один из них как-то очень елейно мне говорит: «идите капитан Смит, идите… Мы уж тут сами». Дел у меня и своих было много, потому я все же решился оставить их на полчаса с 10-тью мешками картошки наедине. Что могло случиться такого страшного за это время? Прихожу и вижу: ножи ступлены, кончики их обломаны, а картошка не чищена. Лица у них наглые, собой довольные. Показывают мне на ножики и говорят: «Вот, капитан Смит, мы за работу, а ножики у вас дрянь». Взыграла во мне гордость рабочая, я промолчал, но направился к тёте Ларе. Все же порча казённого имущества, ещё и кухонной утвари. Ей с этим и разбираться. Тётя Лара, как сейчас помню, стояла у столов и убирала место раздачи блюд. А у неё, видел, наверное, на раздаче, черпаки есть… Для кастрюль 12-ти литровых. Метровый железный черенок и лопасть. Она такими провинившихся воспитывает. Стоило мне к ней зайти, она сразу улыбнулась, черпак отложила и будто помолодела на десяток лет. Любила меня больше прочих. Говорила, что я на её первого покойного мужа по молодости похож. Светленький, аккуратный. Я ей тоже не грубил, то новый камень для заточки ножей принесу, то по кухне помогу. Она мне за это со склада побольше сухпайка давала и отряд мой никогда в плане пропитания не бедствовал. Поздоровался с ней, говорю, мол, «Тёть Лар, не слушаются новобранцы. Ножи ваши поломали» «Как поломали?» Утерев руки о передник, взяла несколько разделочных ножей, черпак и сказала: «я сейчас договорюсь, парниша, ты не переживай. Иди отдыхай.». Что дальше было уж не знаю, но этими тупыми ножами, втроём, бастарды закончили чистить эти десять мешков картошки часам к пяти утра. Разбудили меня, отчитались. Все как один с фингалами, еле на ногах стояли. Отпустил их до подъема отдыхать. Дисциплину после такого они не нарушали. Скажу больше, таких покладистых людей я нигде не встречал.       — Стукачишь значит-с, — хмыкнул Леви.       — Ни в коем случае, — спокойно оборвал его мысли Эрвин, — я делаю только то, что в интересах отряда. Оставить добрые три сотни человек голодными из-за трёх выскочек я был не готов. Воспитай бы я их сам, они боялись бы только меня и не прониклись идеей коллектива и взаимопомощи. А тут тётя Лара показала им как важна командная работа и солдатское братство.       Леви хотел было ещё как-то поддеть Эрвина, проверяя его границы, но их прервал колокол, известивший о начале обеда.       — Пойдём. Обед в разведке никто не отменял.       Эрвин взялся за вилы, переставляя их к стене, сжал руку в кулак, чтоб не уронить с повязки кровь на выметенный пол.       — И обед будет поважней медпункта? — кивнул Леви на пропитавшуюся кровью ткань.       — До свадьбы заживёт.       Леви замешкался на секунду, потянул с лица платок с тяжёлым вздохом, развязал на нем узелок, сложил аккуратно в несколько раз и убрал в карман:       — Ну, как скажешь.       Эрвин понимающе хмыкнул и первым направился прочь из конюшен. Леви воровато оглянулся и, чуть отстав от него, завернул в денник, где работали Ханджи и Моблит. Взглянув на них излишне враждебно, Леви попытался наладить контакт.       — Ханджи, ты сдавала теоретический экзамен?       Подняв голову от навоза, в котором усердно копошила вилами, она как-то хитро взглянула на Леви, кивнула:       — Сдавала.       — Как?       — Еле порог прошла. Там были такие странные экзаменаторы, я им говорю, что их формулы устарели и можно рассчитать быстрее, а они мне «твой дед так считал, твой отец так считал, и ты так считать будешь».       Леви перевёл взгляд на Моблита:       — А ты?       — Хорошо сдал, — глухо ответил Моблит, боязливо зайдя за спину Ханджи. Эрвин говорил, что он был новобранец прошлого года, но уж слишком трусливым казался для того, кто год сталкивался лицом к лицу со смертью.       — Научи меня решать их.       Леви понимал, что вечерних уроков для освоения трёхлетней программы будет мало. Он толком не умел ни писать, ни читать и вместо того, чтобы начать заново осваивать грамоту, прыгал выше головы, желая усвоить бесчисленные формулы и устный счёт. — Я не… — начал было оправдываться Моблит, но Ханжи, видно почуяв запах выгодной сделки, тут же прервала его извиняющийся отказ.       — Он научит! Но только при условии, что ты покажешь нам как делать все эти воздушные фортели.       Леви помолчал, размышляя о сделке и согласился:       — Я научу, но если вы из-за этого подохнете — не вините меня ни в чём.       — Ну, знаешь, как Шадис говорит: если вовремя освоить правильные знания, то мгновенная смерть наступает не сразу.       — Тогда начнём сейчас. У нас есть обед и час отдыха, — почти приказал Леви, мрачно глядя на втянутого против воли Моблита.       — Я сбегаю только за листами. Подождешь у столовой?       Леви кивнул. Он не рассчитывал так быстро найти того, кто поможет ему. Всё же в разведке, если ему препонов не чинили, то это ещё не значило, что его приняли. Считались с его нечеловеческой силой, побаивались, но не больше. Ему пришлось испытать судьбу всякого нежданного новоприезжего в очень тесную общину, где есть много говорящих ртов и мало мыслящих голов. Леви терпел все кривотолки по себе только потому, что знал — в конце концов, все сплетни, к которым примешивалось его имя, были не более как сплетни: шум, болтовня, слова, даже менее слова, «звяки», как выражалась Изабель.      Но эта безумная Ханджи, пожалуй, единственная не чувствовала от него никакой угрозы, не пускала сплетен и продолжала мучить своим присутствием. Сейчас она его очень выручала, и Леви был обязан предложить что-то стоящее взамен. Моблит поспешил до казарм, а Ханджи, весело взглянув на Леви, направившегося в столовую, спросила:       — Ответишь мне на несколько вопросов?       — Они не входили в стоимость моего обучения, — попытался он отмахнуться.       — А ты мне не в цену ответь, а как боевой товарищ, — не отстала Ханджи. Леви на эту фразу неуютно пожал плечами, но ничего не сказал, потому вопросы продолжились:       — За что ты теперь воюешь?       Леви на секунду задумался. За что теперь он здесь воюет? Изначально он шёл сюда лишь убить Смита и быть свободным, а теперь, после всего случившегося, его как будто и люди, и сама судьба подталкивали сражаться во имя чего-то. Но он не чувствовал себя способным бороться за те благие цели, которые ставили перед собой местные идеалисты. Своя добродетель ему была не по плечу. Он видел, как другие умирали с каким-то призывом на устах: за свободу, за человечество, за маму. Кто-то выкрикивал в посмертном бреду дорогое имя. Да, если думать об именах, то на устах Леви чаще всего теперь стыло имя Эрвина и его мечта, в которой Леви мало смыслил, но как человек связанный сомнениями, он не мог не восхищаться непреклонностью Эрвина.       — За идею Эрвина, — глухо выдохнул Леви, дав ответ больше себе, чем Ханджи. Но, услышав позади сдавленный смех, смутился. Кровь отхлынула от лица, он обернулся и посмотрел на неё самым суровым взглядом, но её не остановило такое предостережение, наоборот хохот стал звучнее, привлёк внимание солдат на поле. Леви ощутил, как паника подступает к горлу, нужно было срочно заткнуть её, чтоб не привлекать внимание. А если ещё и сболтнёт то, что Леви ей сказал? Конечно, здешние солдаты бились за короля, за свободу, за семью, а он такую глупость сморозил. В конец доведённый до самого страшного стыда, он крепко схватил Ханжи за левую руку, развернулся к ней спиной и с силой бросил через себя на землю. Смех наконец-то стих, но с тренировочного поля раздались возмущённые крики. Какие-то солдаты, видно учуяв особенно остро творившуюся несправедливость, побежали в сторону Леви с не очень дружелюбными намерениями. Желавший спасти положение, он сделал только хуже. Прикидывая, как будет лучше начать схватку, Леви готовился к худшему. Массовые драки здесь точно не приветствовали, но что будет, то будет. Сейчас стоило сосредоточиться на противниках, не готовых решать вопросы языком. Впрочем эта черта ничем не отличала солдат от бандитов, с которыми Леви привык иметь дело. Рука легко скользнула за спину, готовясь извлечь из брюк заточку. Тело его напряглось, готовое к бою, а за спиной заржали лошади, поднимаясь на дыбы. Не успели солдаты сократить расстояние в двенадцать шагов, как с земли поднялась Ханджи. Леви даже дернулся в нерешительности прочь, когда после его броска она смогла подняться. Держась некрепко на ногах, она загородила собой Леви, не позволяя провести лобовую атаку.       — Спокойно! Так и было задумано! — крикнула она солдатам.       — Что ты несёшь, четырехглазая? — сквозь зубы процедил Леви, не спеша убирать руку из-за спины. Десяток ринувшихся на Леви солдат остановились.       — Я попросила его показать пару приёмов, — замахала она энергично руками и не устояла на ногах. Всё же Леви не рассчитал силу с которой чуть не отправил ее в нокаут. Уперев ладонь ей в спину, он сделал всё, чтоб Ханджи не упала, — Я договорилась с Леви, что он научит желающих летать как он…       — Не мели чепухи, они как я никогда не взлетят, — попытался перебить её энтузиазм Леви.       — А ещё покажет пару боевых приёмов, как мне сейчас!       Солдаты загалдели пытаясь доказать, что не слепые и всё видели, но их прервал командор Шадис, подошедший к столпотворению. Ханджи под его взглядом вся подобралась, выправилась по струнке и отчиталась:       — Командор Шадис, капитан пятого атакующего отряда Ханджи Зое… — Что произошло? — он цепко взглянул на Леви. Тот взгляда не отвел и приготовился вступить в очередную склоку. Всё же, между разведкой и улицей разница была невелика.       — Я попросила Леви показать мне пару приёмов. Он не обучался в кадетской академии, потому многие его навыки нам чужды, но я подумала что было бы здорово…       — Начать драку здесь? По наряду обоим. Одной за то, что думала, другому за то, что делал, — Шадис с минуту ещё сурово смотрел на Леви, потом выпалил, — в конце месяца поучаствуешь в кулачных боях, покажешь на что способен, — и, обернувшись на распалённых солдат, приказал, — разошлись! У вас обед или вы не голодны? Сейчас отжиматься будете на полтора!       Солдаты, уже наученные чуять момент, разошлись с неимоверной скоростью. Ханджи, когда скрылся командор Шадис, вдруг согнулась в три погибели.       «Всё-таки бросок был хорошим» — промелькнула первая мысль у Леви, как до слуха его донесся всё тот же сумасшедший смех. Ханджи, нисколько не огорченная ситуацией хохотала, кажется, до колик.       — Умом тронулась? — ворчливо спросил Леви, чувствуя, как уходит из рук напряжение.       — Видел бы ты себя! У тебя лицо такое было, будто ты всех убить готовился!       — Может и готовился. Первых пятерых я бы точно убил, — сухо ответил Леви и не было в голосе его ни толики сомнений. Он знал, что физически с ним мало кто мог потягаться, а моральных сил Леви вполне бы достало, чтоб пережить страдания другого.       Переведя дух, Ханжи взглянула на Леви, хитро прищурившись:       — Теперь нельзя. Ты теперь часть этого корпуса, пусть и не официальная. Мы все боремся против титанов, а если начнём ещё и междоусобную войну, то от разведки ничего не останется. Да и от человечества тоже. Нам нельзя разобщаться.       — Может, на поверхности у вас нет врага страшнее титана, но ко мне враждебен всяк: и человек, и титан.       — Так ты с такой миной на каждого идешь. Улыбнись кому-нибудь и попроси о чем-нибудь, и тебе всегда помогут.       — Херня, — отмахнулся Леви. — никто тебе ничего не даст, пока сам не возьмешь. Силой.       — А ты пробовал не силой брать, а вежливо просить?       — Ага, сри в одну руку, проси другой.       — Но Моблит же не отказал тебе.       — Конечно, ты ему и слова вставить не дала, а потом ещё и ультиматум мне поставила. Говёная у вас тут дружба на поверхности.       Ханджи вздохнула, поднялась с земли, оправила куртку и протянула Леви правую, перебинтованную руку. Он взглянул с брезгливостью на посеревший от работы бинт, к которому прилипла травинка, на оголенные мозолистые пальцы, грязь под ногтями и хмуро взглянул Ханжи в лицо.       — Будь моим другом, — как ни в чем не бывало попросила она.       — Нет.       Леви обошёл её недовольно и направился в сторону столовой. Моблит, вероятно, уже взял всё необходимое и растерянно ищет его взглядом. Почему он, такой пугливый и нерешительный пошёл в разведку? Что перемкнуло в мозгу у этого юноши, что он не пошел в гарнизон? Охранял бы стены, пьянствовал и горя не знал. А тут он не просто вышел за стены, но и вернулся из-за них живым. Случайность? Судьба? Рок?       Он взглянул на своды за́мка и отчего-то показалось ему, что камни так тесно сгрудились над ним, что ещё секунда, и они размозжат его череп под запах квашеной капусты.       — Леви, — неуверенно окликнул его Моблит, крепче сжимая бумагу, — лучше будет начать прямо за обедом.       — Ты должен знать, что читать я не умею и больше угадываю слова, а пишу я с ошибками. Грамоте я не обучен. Умножению и делению тоже. Справляюсь только со сложением и вычитанием, — как на духу выпалил Леви, решив не устраивать сюрпризов Моблиту.       Тот понятливо кивнул и даже как-то выдохнул, словно был рад начать с нуля. Взяв подносы с супом из квашеной капусты и тушеную капусту на второе, они сели за дальний стол. Моблит приступил спешно к трапезе, желая сначала насытиться, а уж потом преподать Леви урок. Из столовой их не выгонят, если им нужен только стол и лавка, а вот еду, после того как отобедает командор, уберут. Леви последовал его примеру. За эти пару месяцев он отвык от голода настолько, что ранешнее полуголодное состояние его организма стало казаться сном. Некоторые жаловались на скудный, порой однообразный рацион, но Леви искренне не понимал, в чем была скудость пищи. Он вполне насыщался супом, но положенный паёк состоял ещё и из второго и даже зелёного, кислого яблока. Солдатам периодически читали лекции о пользе фруктов и витаминах в них. За самовольную утилизацию яблок наказывали отжиманиями, потому те, кто совершенно не выносил их кислого вкуса, раз откусывали для приличия в столовой и шли тихонько отдавать лошадям. Леви добросовестно съедал своё яблоко, сначала потому, что его интересовал вкус, а потом из иррациональной веры в их полезность.       Закончив с трапезой, Моблит взялся за бумагу, наслюнил химический карандаш и стал с нажимом выводить печатные и прописные буквы алфавита.       — Алфавит я знаю, — попытался пресечь его Леви.       — Он поможет при дальнейшем письме и объяснении правил. Многие буквы между собой похожи. Например «Е» и «З» или «Ш» и «Щ». Запоминать различия легче, когда порядок есть перед глазами.       Закончив с алфавитом, на соседнем листе он стал писать сочетания гласных и согласных деля их на группки. Каждая согласная отдельно составляла десять пар с гласными.       — Хорошо бы с азбуки начать, но раз у нас её нет, то придётся так справляться. Ты отличаешь звуки изображенные на бумаге? Сможешь прочитать их вслух? — попросил Моблит, когда из-за стола поднялся командор и солдаты стали расходиться на заслуженный отдых. Леви склонился к листу, вгляделся в печатные буквы:       — Ба-Бо-Бу-Бы-Бы…       — Би, — поправил Моблит.       — Би-Бе-Бе       — Бё       –Бэ-Бю-Бя, — едва слышно дочитал Леви. Среди грамотных солдат он чувствовал себя униженным. Словно одна только малограмотность уже выделяла его среди прочих и давала повод другим для насмешек. Даже в опустевшей столовой он чувствовал на себе сотни осуждающих, насмешливых взглядов. Чуть ли не силой заставляя себя дочесть весь алфавит с редкими поправками Моблита, Леви поджал губы.       — Если мы начнем с этого, то задач я никогда не освою.       — Мне нужно измерить твой уровень понимания…ну, языка. — смутился Моблит. Может он и делал всё правильно, но из-за своей нерешительности от прямых возражений Леви становился всё тише и нервознее. Тем не менее, дела не бросил. Написал несколько предложений сначала печатными, а потом и прописными буквами.       — Сможешь это прочесть?        Леви уставился на печатные буквы и стал читать вслух по слогам: «Нет ни-чего лу-уч-ше ко-ро-ле-евс-вск-ко-го са-ада»… Моблит с некоторой долей облегчения выдохнул. Может, сложные слова он и будет угадывать, но с простыми он справлялся. Нужна была только практика. Только где бы ее взять? Библиотека — роскошь достойная статуса короля. Азбук в разведке явно не держали. Не было ничего, что можно было бы дать Леви прочесть. Тут на ум пришли капитаны и отчеты, которые они были обязаны писать после каждой вылазки.       — Я попрошу капитана Ханджи дать нам отчеты. Тебе нужно будет ежедневно читать вслух.       — Сколько?       — Сколько есть времени, столько и читать. А писать?       — Я сегодня много писал, пока Эрвин инвентаризацию проводил. Моблит понятливо кивнул. Леви рядом сидел понурый, мрачный, кажется, взгляд его был даже злее, чем обычно.       — Знаешь, на самом деле, освоить чтение и письмо не так сложно. Думаю, несколько недель непрерывных занятий и ты нагонишь худшего новобранца. А если он сюда попал, то и ты сможешь сдать на проходной балл. Тебе ведь не нужна высшая оценка.       Леви пожал плечами. Ему нужно было написать экзамен так, чтоб разведкорпус стал его домом официально. Сколько и чего для этого требовалось, он не знал. Эрвин подошёл к вопросу его обучения с каким-то невиданным энтузиазмом и Леви едва ли не расценил это как новую миссию, к которой требуется недюжинная подготовка. Вероятно, так Эрвин и зажигал сердца своего отряда. Относился серьезно к делу, верил в то, что говорил, а главное, был готов вложить столько же сил, сколько требовал с подчиненного.       Моблит, стараясь примерно нащупать уровень грамотности Леви, пододвинул к нему бумагу и карандаш.       — Напишешь что-нибудь.       — Что?       — Не знаю, первое, что в голову взбредет.       Леви неловко взял карандаш, но на ум ничего не пришло. Побродив мучительные секунды по чертогам памяти, он старательно стал выводить в ряд: «65 — силные патертости», «84 — критичиски подраное место обшифки»…       — Что это? — остановил его Моблит после двадцатого комментария       — Инвентаризация. Эрвин просил о помощи.       — И ты все комментарии капитана Смита запомнил?       — Да. — Сколько их там было?       Леви замолчал, прикидывая сколько заметок он составил.       — На четыре листа.       — И ты всё можешь перечислить.       — Не всё, но первые два, думаю да.       Моблит нахмурился, рассматривая старательно выведенные, но кривоватые буковки. И впрямь «писал как слышал», но если он не врал и действительно обладал такой цепкой памятью, то работа облегчилась в разы. Леви надо было только запомнить как правильно пишутся слова, а правила можно было доучить в любое время. Взяв чистый лист, он стал выписывать простые правила, которыми овладел ещё в деревенской школе: «жи-ши», «ча-ща», «чу-щу» и тут же, на соседнем, написал несколько предложений сначала без пропущенных букв, потом пропуская по необходимым правилам. Леви задачу понял, во многом, помимо запоминания правил, отпечатывая в голове написание слов. Сосредоточенный на заучивании формы слова, он отвлекся от тяжелых мыслей о своем скудном образовании. Когда же он по памяти безошибочно написал все слова, предложенные Моблитом, тот впервые утратил свою скромность воскликнув:       — Феноменально! Но как?       — В подземном городе люди с плохой памятью долго не живут. Я научился запоминать даже самую незначительную мелочь.       Только-только зародившийся восторг Моблита тут же сошел на нет. Потупив взгляд, он кивнул, выдохнув тихое: «мне жаль».       Леви строго взглянул на него, желая послать его с этой жалостью к тем, кто действительно нуждается в такой ерунде, но их прервал колокол.       — Надо возвращаться к работе. Завтра на обеде снова попробуем? Я постараюсь взять отчёты капитана Ханджи, чтоб ты мог учиться читать.       Леви мрачно кивнул, поднялся из-за стола, аккуратно сложил исписанные бумаги, спрятал их в нагрудный карман, пообещав себе, что непременно вечером перечтёт алфавит, правила и правильно написанные слова. Сейчас же его ждала работа в конюшне, а после очередной мучительный вечер бок о бок с Эрвином.       На удивление, около конюшни толкалось теперь ещё солдат двадцать, перед которыми недовольно расхаживал командор Шадис. В пяти шагах от него, строго вытянувшись, стоял Эрвин и ждал, когда Кид закончит свою гневную тираду. Леви не знал, за что отчитывали солдат, но, по всей видимости, командор Шадис был до крайней степени раздражен:       — Капитан Смит, принимай этих сусликов конюшни чистить. Драят пусть так, чтоб блестело, как у кота одно место. Ясно?       — Так точно. — подтвердил Смит.       — На остаток дня вы все переходите под командование капитана Смита. Исполнять его приказы, будто командор он, а не я. Ясно?       — Так точно. — стройным хором ответили солдаты.       Леви без интереса взглянул на провинившихся, приметил двух юнцов, которых Эрвин сегодня выгнал из соломы, и прошел к деннику. Привыкший при уборке не отвлекаться на посторонние события, он вновь повязал платок, прикрывая нос, и взялся за вилы. Эрвин вернулся к работе не сразу, Леви успел денника три вычистить в одиночку. Никто из провинившихся не решился к нему подойти и приняться за работу вместе. Он ловил на себе злые, настороженные взгляды, слышал шепоток за спиной, но пока никто не пытался вновь занести кулак, чтоб причинить ему вред, Леви терпел. Некоторые люди злословят ради потребности почесать язык. Солдатский разговор — салонная болтовня, лакейское судачество. Как печужка, растапливаемая сотней дров и не дающая тепла: только подавай ей топлива, а этим топливом служили люди, попавшие в немилость.       Привыкший отстраняться от моральных вопросов своей жизни, Леви ушел в работу с особым рвением. Собирал старую солому, подметал деревянные доски, проходился по особенно загрязненным местам щёткой. Несколько раз он взбирался тихонько под потолок, чтоб смести пыль и выгнать уховерток. Лихо свешиваясь на потолочной балке, он стремился очистить каждый уголок, веря, что таким способом он выметает всю грязь из своей души. Переходя из денника в денник, проходя угол за углом, он обнаруживал их несметное количество, и грязь, которую никогда не счистить изнутри.       Эрвин, стеснённый обязанностью держать марку капитана, чтоб поддерживать порядок, взялся за свою метелку молча. Больше он не пытался заговорить с Леви. Взгляд его был холоден и отстранен, словно это не он с утра тыкал в сено и объяснял ему прелести любви с легкой улыбкой. Единственной, кто не изменил себе и продолжил наводить свои порядки, была Ханджи. Вернувшись с починенными на ржавый гвоздь вилами, она снова зашумела в одном из денников и даже глухие мольбы Моблита не могли её присмирить.       К отбою ближе Леви почувствовал сморяющую усталость. Мышцы забились от монотонной работы и просили отдыха. Солдаты, отрабатывающие здесь свои провинности только полдня, выглядели бодрее, но работу выполняли посредственно. Проходя мимо убранных денников, он то и дело замечал соломинки или пятна от лошадиной мочи. Несколько раз он порывался сделать замечание за такую уборку, ткнуть носом в оставленный беспорядок, но эти два дня он только и выхватывал наряды, а если учинит здесь драку из-за порядка, то будет отправлен на губу. Тем не менее, чем сильнее уставали солдаты, тем хуже шла уборка и тем сильнее это нервировало Леви. В одном из денников его глаз зацепился за небольшую горку сена, оставленного на самом видном месте. Это показалось странным. Перехватив повыше древко вил, он осторожно вошел в денник. Никого не было, только будто специально оставленная кучка сена. Поворошив ее зубьями, Леви приметил уголок бумаги, потянул на себя небольшой конверт без печати и подписи. Поднял его и открыв, извлек маленькую записку.

«Жду «У Анны» в ночь на вторую ночь первой четверти».

      Неспешно прочитав записку, он нервно сунул её в нагрудный карман. Глаза его, скрытые отросшей челкой, поблескивали каким-то больным, мрачным огнем. Когда раздался голос капитана Смита о завершении работ на сегодня, Леви спешно убрал сено, вернул вилы на место и направился к Эрвину.       — Дело есть, — глухо сказал Леви, приблизившись к нему вплотную.       — Дай мне минуту, я должен командору Шадису отчитаться, — Эрвин достал из кармана ключ и передал их Леви. — подождешь в моем кабинете?       Леви кивнул и направился прочь. Маленький ключ обжигал его ладонь. Еще недели не прошло, как Фарлан влез Эрвину в кабинет в поиске документов для Ловоффа, а теперь тот спокойно вручает ключ Леви. Вряд ли он не понял, что замо́к был вскрыт чужой рукой, а кабинет, пусть и аккуратно, но обыскан. Несмотря ни на что, Эрвин продолжал оказывать Леви столько же доверия, сколько оказывал боевым товарищам. Эрвин полностью доверился бандиту, опустив вожжи, а Леви был слишком честолюбив, чтоб не отплатить за его доверие верностью.       Минуя душевые, не смыв с себя запаха навоза, он прошёл к кабинету Эрвина, не сразу попал в замочную скважину и с оттяжкой повернул ключ. Замок щёлкнул, дверь открылась и Леви тенью ступил внутрь, тихо претворяя за собой дверь. Солнце пряталось за стены в считанные минуты, потому и темнело на Парадизе быстро и незаметно. Оказавшись в полумраке кабинета, Леви постарался проморгаться, привыкнуть к темноте. Ступил осторожно вперёд, в сторону стола. Узкий, плотно обставленный мебелью кабинет Леви помнил приблизительно. Два шага вправо — стена, четыре шага влево — книжные шкафы. Три вперёд и стол. Леви видел силуэты серебряных подсвечников, только вот спички где?       Пройдя к столу, он стал шарить рукой по поверхности в надежде быстро с этим разделаться, только коробок никак не находился. Опустил руку к ящику стола, он не задумываясь потянул ручку на себя. Нащупал рассыпанные конверты, бумагу, несколько склянок чернил, деревянную коробочку, но спичек не было. Открыл другой ящик и тут в дверь вошёл Эрвин. В пробивающемся свете факелов из коридора Леви было отлично видно. Краска отхлынула от его лица, тем не менее, сохраняя спокойствие он пояснил:       — Спички ищу.       — А, — насмешливо отозвался Эрвин и полез в нагрудный карман, — всегда с собой ношу, — он бросил Леви коробок. — Так, что за дело?       Поймав его левой рукой, Леви чиркнул спичкой, зажигая огарки. Вытащил конверт и протянул Эрвину.       — Было в одном из вычищенных денников. Специально оставлено в маленькой кучке сена.       Эрвин достал записку, прочел несколько раз и тихо спросил:       — Ты видел, кто был в деннике?       — Нет.       — Есть мысли, кто это мог быть?       — Нет.       Эрвин верно понял нависшую над ними опасность. Если ответ был передан кем-то из разведчиков, значит, Леви был не единственным предателем.       — Рано мы расслабились, — покачал он головой, сев за стол, — «У Анны» это где?       — Публичный дом в подземном городе. Один из лучших. — глухо ответил Леви.       — Ты знаешь, почему он назначил тебе встречу именно там?       — Нет, — соврал он, не моргнув и глазом.       — Добраться до подземного города отсюда будет непросто даже тебе, — продолжал размышлять Эрвин.       — Просто. Украсть у тебя деньги, у завхоза УПМ, укрыться в торговой повозке за свиными тушами и я на месте.       Лёгкость выполнения плана очень повеселила Эрвина. Он довольно ухмыльнулся, вытащил из кармана куртки серебряник и передал Леви.       — Один бы я у тебя никогда не украл. Это был бы целый кошелёк.       Тяжело вздохнув, Эрвин открыл левый ящик стола, сунул руку глубже в него и извлек кожаный мешочек. Маленький, под завязку набитый деньгами, он без промедлений лёг в руки Леви.       — Верну, когда Ловоффа поймаем, — пообещал Леви.       — Уж будь так добр. Однако — вернулся Эрвин к теме побега, — мне всегда казалось, что в столицу попасть намного сложнее.       — Кажется только тем, кто ни разу не пытался нарушить закон.       — Думаешь, я никогда не переступал этой черты?       — Охотно в это верю, — с вызовом ответил Леви, вздернув подбородок.       Эрвин спрятал смешок в кулак, но продолжил.       — Вторая ночь первой четверти это же завтра?       Леви кивнул.       — Ты уже думал, как это провернуть?       — Показать письмо тебе, а ты уже примешь решение, — пожал плечами он.       Эрвин выдвинул правый ящик стола, достал перо и бутылек с чернилами. Теперь, стоя рядом с Эрвином и не торопясь отходить на прежнее место, с кошельком в руках, под завязку набитым монетами, в свете свечей, Леви смог различить хиус, в который сунул руку минуту назад. Конверты разных размеров лежали один на одном и постоянно сдвигались вперед-назад, когда Эрвин выдвигал ящик. Катались по всему ящику запасные механические перья, ездила шкатулка, виднелась ручка гребня, которому не по статусу было находиться на столе.       — Постарался, но прибрался плохо, — скривился Леви. Вернувшийся укол Эрвин принял с достоинством. Заправляя механическое перо, он жестом предложил Леви сесть на стул. Тот снова оглянулся на него взглядом, измеряя уровень грязи, словно пытался разглядеть слой пыли, образовавшийся на нем за ночь. И это переживал за чистоту человек насквозь пропахший конским навозом?       — Могу предложить тебе чаю, — встал Эрвин из-за стола.       — Разве ты не должен придумывать сейчас план? — недовольно спросил Леви.       — Мне легче думается, когда я двигаюсь. Кровь до мозга быстрее доходит, — пройдя к тумбе, он взял примус и чугунный маленький чайник. — Ловоффа нужно взять с поличным, а значит один ты уже не поедешь. Ты бывал раньше в этом публичном доме?       — Какое-то время я рос на задворках соседствующего с ним.       — Что это за место?       — Под Митрой в подземном городе расположилась улица удовольствий. На ней до жопы этих дрочилен. Самый богатый — «У Анны». Берут за визит три серебряника, а за всю ночь — десять. Ограничений нет. Девушки, женщины, девочки, дети, мальчики — под любой вкус свой товар. Ночами у этого дома очень людно. Все толстосумы собираются. Ходят слухи, что туда захаживал сам король, а потому никто не желает от него отставать. Бродягам подземного города туда ход заказан, однако на место истрепавшегося товара всегда появляется новый.        Засыпая чайные листья в заварной чайничек Эрвин представил, как круглый год, всякий вечер, едва только солнце скроется за стенами, сотни людей спускаются в подземный город в сопровождении лакеев, личных слуг или военной полиции в узенькую улицу, по обе стороны заставленную домами удовольствия. На улице зажигаются перед каждым домом над резными подъездами висячие красные фонари. Входные двери открыты настежь, и сквозь них видны с улицы сотни широких лестниц, узкий коридор вверху. Слышна музыка, дамский смех и звон бокалов. До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по этим лестницам. Обладатели толстых кошелей: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений, и мальчики — будущие графья и гимназисты с отцовскими деньгами — почти дети; бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами, и строгие блюстители нравственности; застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и старые развратники, истрепанные всеми видами порока; ясноглазые красавцы и уроды, злобно исковерканные природой, глухонемые, слепые, безносые, с дряблыми, отвислыми телами, со зловонным дыханием, плешивые, трясущиеся, покрытые паразитами — брюхатые, геморроидальные обезьяны. Приходят свободно и просто, как в ресторан, сидят, курят, пьют, судорожно притворяются веселыми, танцуют, выделывая гнусные телодвижения, имитирующие акт любви. Иногда внимательно и долго, иногда с грубой поспешностью выбирают товар и знают наперед, что никогда не встретят отказа, который силой мамки, а то и своей собственной не могли бы превозмочь. Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, только убранной после тела предшественника, трахаются. И этот «товар», с младых ногтей уже знающий как пристегивать чулочки к пояску над панталончиками, с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяет желания, чтобы тотчас принять третьего, четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем зале.       Расстегнув верхнюю пуговицу, Эрвин подошёл к окну и приоткрыл маленькую створку. Давно ему не было так душно в стылом замке. Спрашивать у Леви, откуда он знает столько о публичном доме и почему какое-то время жил на его задворках — не стал. Интуитивно понимал, что прошлое у него было тяжелее, чем мог бы представить хоть один человек с поверхности, потому не решался углубляться в него и будить призраков прошлого. Разлив чай по чашкам, он перенес их на стол.       — К чаю ничего нет.       — Мне ничего не нужно, — отмахнулся Леви, приняв чашку, и взяв её как-то странно — минуя ручку, сразу за бортики. Поднёс к лицу, вдохнул аромат и скривил губы:       — Ты передержал заварку.       — В столицу ты поедешь не один. Я, Майк, Кач и Ян переоденемся в гражданское и устроим засаду. Поймаем его с поличным, но тихо. Форма излишне приметна. Войдем как посетители… — Идея говно — перебил Леви, — Вас всех, насколько я могу понять, там, наверху, знают. Если оденетесь бродягами, то вас не пустят внутрь ни при каких условиях, а если войдете как посетители, то Ловоффа быстро известят о том, что разведчики здесь. Он может всё понять и бежать раньше.       Эрвин поджал недовольно губы, ведя указательным пальцем по ободку чашки.       — Тогда пойду я один. Мне всего лишь надо изменить свою внешность до неузнаваемости, так?       — Ты слишком приметный. Да и рожа у тебя чрезмерно благородная. Войдёшь и девушки тебе шагу лишнего не дадут ступить. Какой с тебя после этого помощник?       Эрвин нахмурился, но тут же, нащупав идею, приказал Леви:       — Завтра беги так, как планировал бежать. Возьми всё, что надо… А УПМ… — Эрвин пошарил по столу, вытащил из стопки бумаг одну, готовую, с печатью и быстро что-то написал. Свернул и положил в конверт. — Вот, это во время подъёма отдай Соловью и УПМ у тебя будет. На нём тихо пролетишь мимо караульных и до необходимости схоронишь в чемодане. Об остальном не беспокойся. Ловофф у нас в руках.       Леви мрачно взглянул на Эрвина, всем видом выражая недоверие к его решимости, но тот не спешил раскрывать планы.       — Так, теперь вернёмся к задачам? — перевёл тему повеселевший Эрвин, подтягивая к себе чистый лист.