Наши лопатки таят девственные крылья

      Утренний звон колокола, извещающий о побудке, застал две пустые кровати. Леви, переодетый в гражданскую одежду, облачённый в серый плащ, в котором прибыл в разведку, спешил к перекладным, чтоб успеть затеряться среди мелких торговцев и воришек.       Эрвин уже сидел около постели командора Шадиса и объяснял свой нехитрый план. Шадис, поднятый раньше времени, выражал вселенское недовольство.       — Значит, планы уже и с командором согласовывать не надо, только в известность ставить, и вороти, что хочется? — отчитывал Шадис. Глаза командора недобро поблёскивали, в них чувствовалась угроза и непомерная оскорбленность. Эрвину на секунду показалось, что сейчас его будут бить, может быть даже ногами. Во избежание прикладывания сил со стороны более высокопоставленной оставалось только одно: глядеть на командора нежно и восторженно, как на потерянную и вновь найденную возлюбленную.       — Понравилось лошажье говно выгребать? — наконец сквозь зубы спросил Шадис. Было видно, что взгляд любви и обожания его смутил.       — Никак нет, командор, однако вы сами сказали, что мы стеснены в сроках, потому решать надо было на месте, — рапортовал Смит. Добрые, невинные глаза его продолжали сиять мягкой теплотой, свидетельствовавшей о полном душевном равновесии: «Всё, мол, в порядке, и ничего не случилось, а если что и случилось, то и это в порядке вещей, потому что всегда что-нибудь случается». Шадису осталось только хмуро покачать головой.                   Отговаривался Эрвин умело, особенно в отчётах, а эта невинная моська, которую он периодически строил, была бронёй похлеще бранного слова. Нарушение планов Кида в угоду своим всегда объяснялось капитаном Смитом очень просто и невинно: «чрезвычайным положением на местности, требующим незамедлительных корректировок принятого плана в угоду сохранения жизни солдат или позиций правого фланга четвёртого атакующего отряда». Шадис злился, порой назначал за минимальный проступок наказание суровее принятого, но поделать ничего не мог. Эрвин, как эфир в катакомбе, блистал каким-то своим, независимым светом даже будучи по уши в лошадином дерьме.       — Хорошо, тогда бери Захариуса, а я позабочусь о том, чтобы побег крысёныша переполошил весь корпус. Свободен.       Эрвин кивнул, но к Майку сразу не пошёл. Пусть приказ о его переназначении на звание капитана еще рассматривался верховным главнокомандующим, но он уже переселился в капитанскую комнату, которую когда-то занимал погибший Флагон. По павшим безусловно скорбели все, но вопрос свободного, уединенного места в армии не могла затмить ни одна скорбь по товарищу. Потому, как только комната была прибрана на скорую руку, вещи прошлого капитана вынесены в двух корзинах, нового были тут же внесены в небольшой котомке.       Выдерживая паузу, Эрвин слушал топот сапог, эхом разносившийся по коридорам, звон колокола на побудку и, немного погодя, сигнал тревоги. Подойдя к двери, он открыл её ровно в тот момент, когда один из постовых собирался постучать.       — Капитан Смит, рядовой Леви бежал.       — Далеко? — учтиво спросил Смит.       — Не могу знать. Командор Шадис требует всех на немедленное построение.       — Сейчас спущусь.       Эрвин запер дверь и направился вниз. Командор Шадис, ещё не бритый, но уже переодетый в военное, ходил перед тремя сотнями солдат из стороны в сторону и ожидал, пока все построятся. Капитаны, находящиеся в первом ряду и возглавлявшие строй, не были рады такому тесному контакту с разъярённым командором.       — Караульные, три шага вперёд из строя шагом марш! — скомандовал он. — Кого не хватает на построении?       — Рядового Леви, командор, — выйдя из строя среди прочих отчитался глава караула.       — Обезьяны! — вынес вердикт Шадис.       — Он один бежал?       — Так точно! Командор Шадис, разрешите доложить, не досчитались одного УПМ. Соловей Одихмантьевич отпустил рядовому Леви один УПМ по расписке, подписанной капитаном Смитом.       — И как давно он получил штатный УПМ?       — Уже час как…       — Хорошо! Просто отлично! Без пяти как съебался, полчаса как ищете. Позорище! Капитан Смит, шаг из строя!       Эрвин сделал армейский шаг вперёд.       — Потрудитесь объяснить, зачем вы написали расписку?       — Я не писал, — спокойно ответил Эрвин.       — Но как же… расписка… — смутился глава караула, доставая из нагрудного кармана записку, которую вчера писал Эрвин для Леви.       — Почерк не мой, — пожал плечами Эрвин, — Подделал да бежал. У меня и кошелёк куда-то делся…       — Как он мог увести ваш кошелёк из-под вашего носа, а? Капитан Смит, объяснитесь.       — Вечерами я готовил его к письменному экзамену для официального принятия в разведкорпус. Вероятно, он всё вынюхал да бежал.       — Беда за бедой… Вы в своем уме, Смит? Он политически неблагонадежен, а вы его в свой кабинет! Каждый раз все наши проблемы держатся на двух явлениях: дураках и отсутствии дисциплины! Вы снова о ней позабыли! Расхолажились! Дисциплина, болваны, необходима! Не будь дисциплины, вы, как обезьяны, по деревьям начнете лазать. Военная служба из вас, дураки безмозглые, людей делает! Теперь все у меня будете друг за другом следить и по струне гитарной маршировать. Все поняли? Капитан Смит, капитан Захариус, ноги в стремя и вперёд на опережение. Мне плевать, где вы найдете крысёныша, хоть родите, но чтоб изловили и вернули. Королевские тюрьмы ничто по сравнению с губой. Ясно?       — Так точно! — в один голос ответили Майк и Эрвин.       — Исполнять!       Майк, не желавший злить командора и терять новое уютное место, налёжанное в блаженном одиночестве, поспешил к конюшне. Эрвину пришлось прибавить шагу, чтоб поспеть за ним. Перехватив его у сбруйной, Эрвин понизил голос, тихо прося:       — Мне надо, чтоб ты вечером оказался в столице у здания суда с Дариусом Закклаем, справишься?       — Эрвин, ты с ума сошел?! Приказа не слышал?       — Леви не бежал, он пошёл встретиться с Ловоффом по моему приказу.       — Что? А командор…       — Он в курсе. Подыгрывает, чтоб не спугнуть предателя.       — Какого предателя? Ты обезумел? Эрвин извлёк из нагрудного кармана письмо, переданное Леви, и продемонстрировал Майку. Пока тот изучал текст, взял всю экипировку для коня, поясняя:       — Оказалось здесь, в одном из вычищенных денников. Через караульных бы никто не пробрался.       — Почему ты так уверен, что караульные не проморгали кого-то ещё? Леви же они пропустили.       — Не думаю, что в стенах королевства найдётся ещё хоть один ловкач его уровня.       — Он тебя не обманывает? Может, получил через ограждение письмо от знакомца, а сам тебя против солдат накручивает.       — Исключено. Он хитёр, но подлости в нём нет.       — Различал бы он эти понятия, — вздохнул Майк, вернув Эрвину письмо, и направился к денникам. — Так какой план?       — Я еду в подземный город перехватить его встречу с Ловоффом, а ты к главнокомандующему Закклаю.       — Зачем мне к нему?       — Скажешь, что разведка с Ловоффом всё уладила, и заодно отчёт зачитаешь. Вот, — Эрвин достал из внутреннего кармана куртки конверт, — здесь план на использование полного бюджета, который выделят в следующем полугодии разведкорпусу. Предложи Закклаю дать нам добро на постройку исследовательского корпуса титанов в стенах… той же Шиганшины.       — Ты с ума сошёл! Разведка на волоске от расформирования! Нам сейчас нельзя выносить никаких суицидальных предложений! — воскликнул Майк, забывшись от удивления, — Он никогда не даст добро на это!       — Я не прошу тебя добиться его разрешения, — спокойно ответил Эрвин, — я лишь прошу предложить ему эту идею и подольше её подержать в воздухе. Нужно задержать его в твоём поле зрения до моего прихода. Ну как? Справишься?       — Командор Шадис знает об этом?       — Не думаю, что ему стоит знать об этой маленькой шалости. Она всё равно никуда не приведёт.       — Если он прознает обо всём, что ты делаешь за его спиной, ты губой не отделаешься. Отстранят с позором, и что будешь делать?       — Когда отстранят, тогда и буду думать, что делать, а пока надо действовать. Знаешь, где должен быть командир?       — И где же?       — Впереди! На лихом коне! Эрвин по-молодецки перемахнул через ограждение денника к белому рысаку и, приветливо похлопав его по морде, стал снаряжать Росинанта.       Не прошло и получаса, как караульные отворили ворота, чтоб выпустить двух всадников, спрятавших лица под зелеными плащами. Белый конь нетерпеливо мотал головой и только когда хозяин дал приказ — сжав бока шенкелем, важно зашагал, потом перешёл на рысь и, выскочив на поля, пошёл в галоп. Следом за нетерпеливым Росинатом бежала чалая лошадь Майка, вытягивая шею вперед.       Отъехав от стены Мария, они повернули на проезженую телегами дорогу, показались низенькие домики земледельцев, плетёные заборы. Эрвин потянул на себя поводья, заставляя Росинанта замедлиться. Послышался грохот повод за решёткой садовой ограды, иной раз сквозь прорехи в плетёном заборчике мелькали сами поводья. В мареве летнего зноя всё нестерпимее становился деревянный грохот колёс. Бредущие с полей батраки гоготали. Привстав с седла, Эрвин заглянул за оградку. Там шла своя жизнь: бежала босая ватага малышни; плыла с полей телега с мужчинами и женщинами. Скача к городу, Эрвин наблюдал, как меняются люди и вырастают каменные здания. Мимо них вальяжно шёл мелкий купец с тростью, несколько девушек шли под руку ему навстречу, дружно посторонились, отступив к стене дома, поздоровавшись.       Нужно было как можно быстрее добраться до стены Роза и не утомить Росинанта. Конечно, конь был молод, быстр и увёртлив, как и прочие кони, выведенные для разведывательных миссий, но у всех был свой предел сил и скакать сутками без устали не мог никто. За день им надо было преодолеть добрые четыреста восемьдесят километров. Если бы коням не нужен был отдых, то добрались они бы до нужного места часов за семь, но, учитывая минимум три привалочных пункта, которые следовало посетить для кормления транспорта, поездка растягивалась часов до десяти и они едва успевали к сроку. Внешне Эрвин был необычайно спокоен, ведя Росинанта крупной рысью. Он шёл самым коротким путём через захолустные улицы, на которых помещались жилища нововеров. Объявившийся с год назад старец в стене Мария стал обращать особенно впечатлительных в свою веру о божественности стен. Культисты отказывались от мирских благ и переселялись в стену Мария, чтоб возносить молитвы за первый рубеж, отделяющий мирян от титанов. Поговаривали, старец этот был человек почтенный, достойный, всегда подающий добрые советы. Эрвин обернулся на его дом, о чём-то крепко задумавшись протянул руку, желая ухватиться за силуэт культистского дома, но тут же, будто обжегшись, одёрнул и отвернулся, продолжив путь скорее прежнего.       На подъезде к стене Роза пришлось им и вовсе замедлиться. По мощёным улочкам торгового города, сообщенного воротами с жителями Розы, туда сюда ездили экипажи, повозки и изредка захудалые кареты. Эти экипажи представляли собой что-то уродливое, безобразное; они походили на странных насекомых — термитов, которые при короткой талии волочут за собой длинное туловище. Впрочем, ходили они достаточно быстро. Тут-то, в большом городе, Эрвин и решил сделать привал. Махнул Майку на почтовую станцию. Спешившись у амбара, он погладил Росинанта по боку. Тот тяжело дышал, в углах больших губ пеной пузырилась слюна. Конь его был из мелкого первого помёта — с большой головой, толстыми боками, короткой шеей, но вместе с тем широкой грудью, широким крупом, тонкими, суховатыми, но сильными ногами. Не самая красивая порода, но крепкая и выносливая. Добрый друг сделал марш бросок в сто километров за два часа и нисколько не был взмылен.       Конюх принёс коням овса и воды, Эрвин попросил его подать сюда к конюшне завтрак.       — Капитан Захариус вам оплатит, — локтём подтолкнул он Майка.       — А сам? — огрызнулся Майк, но потянулся за поясной сумкой.       — Так кошелек украден, — невинно развёл руками Эрвин, — только поскорее, мы очень спешим, — обратился он к конюху и сел близ коня на землю.       Вскоре толстый конюх принёс им приборы, подал есть. Эрвин, у которого со вчерашнего дня не было маковой росинки во рту, накинулся на хлеб, откусил кусочек, запил принесённым вином, но на лицо его словно легла какая-то страшная тень рока. Медленно положив хлеб в карман, он больше не притронулся к нему. Глядя на Майка, уплетавшего хлеб и вино так быстро, что крошки сами опадали с его усов на брюки, Эрвин вдруг спросил:       — И отчего у них хлеб такой горький? Майк с удивлением взглянул на Эрвина, принюхался к хлебу, потом к Эрвину, но запах не дал ответов.       — Чего ты хандришь?       — Не хандрю вовсе, просто думаю, что будет дальше. Я про Ловоффа. Перестанет он брать деньги, мы Леви к себе вернём, а дальше? Его ждет губа, если мы солдатам правду не откроем. А если откроем - взбаламутим предателя.       — Разве это плохо? Он оступится, и тут-то мы его прижучим.       — Хорошо бы всё рассказать, но ведь загнанный в угол зверь очень опасен. А если он на убийство отважится?       — Кого?       — Да хоть командора! — воскликнул Эрвин и снова помрачнел.       — Э, нет, Эрвин, ты так не шути. Когда бы Кид Шадис позволил себя убить? Особенно человеку, — прищурившись, Майк шмыгнул носом, — мне кажется, что дело тут вовсе не в Киде. Ты о чём-то другом думаешь. О чём?       — Только о предателях, — отмахнулся Эрвин.       — Конечно, и один из них тот крысёныш, я прав? Что ты ему за план выстроил?       — Ничего сложного. Прийти к Ловоффу с подставной папкой и передать ему её как якобы украденные данные. А дальше я должен подоспеть.       — И что может пойти не так?       — Как-то много он знает о публичных домах подземного города. И обычаи, и расположение, и всех швейцаров наперечёт.       — Думаешь, у него там подружка есть? — невесело хмыкнул Майк, приложившись снова к вину.       — Думаю, что он сам мог быть оттуда, и тогда Ловофф знает о Леви больше, чем мы, и сможет сбить его с изначального плана, и тогда всё пойдёт прахом.       — А нельзя Ловоффа просто силой захватить?       — Тогда нам будет нечего ему предъявить. Гарант нашей безопасности — его страх перед разведчиками, которые знают больше короля.       — Ты дал крысенышу слишком ответственное задание, сам-то это понимаешь?       — Понимаю. Но лучше него никто не подготовит почву к переговорам. Его сила и слабость в том, что он свой среди опустившихся и чужой среди тех, кто покупает этих опустившихся. Детей, девушек, юношей, старух. Пусть сторонние осуждают его и дальше, но, когда понадобится, он будет лгать и по-волчьи хватать за горло. Это хорошее качество. Нужное. Он хочет жить,.. даже не так,.. он знает, что надо жить. А потому с ним легко договориться и мне, и Ловоффу. Единственное, на что я пока могу положиться, так это его совесть. Он не кажется мне совсем пропащим. Хотя уверен, что мы, общество, виноваты, что в его горячей крови так много соблазна бежать и убивать. А в сущности, ведь он явно не гордится ни ложью, ни трусостью, ни свирепостью, а кровожаден отнюдь не по убеждению.       Майк поджал губы, поднялся с земли и как бы заставил себя вымолвить:       — Ну, выбор он уже сделал в пользу разведки, а если переменить решит, то мы его накажем. В прошлый раз я почти его достал!       — Это тот раз, когда он тебе заточку в шею чуть не воткнул? Вот уж правда, чуть не достал, — поддел его Эрвин и тоже поднялся с земли. Проверив крепления потника под седлом, поправив чемодан, прихваченный с разведки, взял коня под уздцы. — Поехали, времени совсем в обрез. А еще бюрократия эта межстенная.

***

      Через двадцать минут, выезжая к стене Роза, он остановился у будки сборщика и протянул к Майку руку.       — Дай двадцать медяков, а?       — Теперь сорок. — ответил сиплый голос из будки.       — С должностных лиц? — удивился Майк.       — Со всех. Снуют туда сюда разные, а стена Роза не резиновая. Переполнена донельзя всякими босяками из Марии. Может, хоть налоги вас остановят.       — Да что ты, старый! Мы из разведки по важному делу! — разозлился Майк, прижав кошель к бедру.       — Если письменного приглашения у вас нет, то платите как все — сорок, или проваливайте.       — Заплати, я тебе верну за себя, — мягко попросил Эрвин.       — Это грабёж средь бела дня! — негодовал Майк, расчехляя кошелек и вытаскивая четыре больших медяка. Въехав в ворота, они увидели немного влево перед собой дровяные склады. Эрвин кивнул на дорогу, ведущую к ним. Людей в таких местах почти не бывало, всё же не жилой район, а потому риск затоптать какого-нибудь беспечного юнца или подслеповатую старушку сводился к минимуму.       И впрямь, за время езды напрямки им встретился только один дремлющий солдат из гарнизона, привалившийся к складу. Пристукнув коня шенкелем, переведя в галоп, Эрвин оглянулся на солнце. Оно неловко ступило к западу. Надо было пошевеливаться, хорошо бы проскакать близ посевных полей, но тогда придётся скруглять путь и на то уйдёт ещё минимум час. Однако, понадеявшись на безлюдность местности, Эрвин допустил оплошность, ибо именно в таких местах, безлюдных и тихих, ребятня чаще всего устраивает самые шумные и резвые игры. Стоило ему отвлечься на солнце, как под копыта Росинанту выскочил парнишка, обогнав толпу друзей. Конь встал на дыбы, едва на сбросив с себя наездника, и рвано подался в нервном прыжке вперёд, стараясь остаться на ногах и не задеть ребёнка. Эрвин с огромным трудом удержался в седле, а конь, преодолевший препятствие, заражал, мелко запереступал, потрясая головой.       Успокаивая Росинанта, Эрвин старался обернуться, увидеть, не задел ли он кого ненароком? Майк, скакавший чуть позади и успевший дернуть поводья на себя, силой заставив лошадь прыгнуть, перескочил через выбежавших детей и стал спешиваться.       — Нельзя! — приказным тоном остановил его намерения Эрвин, — тебе надо оказаться у верховного главнокомандующего как можно быстрее. Я решу здесь вопросы.       — Эрвин… — начал было Майк, но осекся, встретившись с решительным взглядом Смита. Таким он бывал в исключительных случаях. Азарт предстоящей битвы владел всем его существом. В своих мыслях он сражался уже давно не с Ловоффом. Его противником от рождения была судьба, злой рок, который ломал жизни многих людей одной волей случая.       — Дай мне свой кошелёк, Майк, — напоследок попросил Эрвин и Майк, вытащив пару серебряных себе для проезда за стену Сина, кинул ему мешочек с деньгами.       — Не задерживайся только, — бросил Майк через плечо и, пришпорив лошадь, помчал дальше.       Спешившись, Эрвин повесил мешочек с деньгами на пояс и направился к детям, собравшимся вокруг одного из своих собратьев. Тот, перепуганный такой близкой и неожиданной встречей с лошадью, молча хватался за разбитую коленку. Слёзы градинами капали из его глаз на серые, потёртые шорты. И что удивительно — ни крику, только глухое сопение.       — Я вас напугал? — вежливо поинтересовался у него Эрвин, присаживаясь на корточки и извлекая из нагрудного кармана куртки платок. Молчаливое снесение боли вызвало у него исключительное уважение, которое он выразил через вежливое «вы».       Ребятня, видя из-под плаща обмундирование и капитанские знаки отличия, затихорилась, отступив за спину одного ушибившегося мальчишки. Одеты они были лучше, чем жители стены Мария. Шорты у всех непременно с кармашками для часиков, а поверх сереньких рубашек надеты жакеты. В этих краях бедность была нечастой проблемой, потому казалась страшным несчастьем, если настигала кого-то. Жили в стене Роза в основном торговцы, собиравшиеся в гильдии, обедневшие купцы, семьи гарнизонных войск и военной полиции, свадебные дома, которые только тем и держались, что выдавали хорошеньких девушек замуж, обогащая попеременно то сторону жениха, то сторону невесты. От того, несмотря на то, что именно стена Сина считалась местом самым безопасным и благоприятным для жизни, именно жители стены Роза держали благостный уровень жизни всего королевства.       Повязывая платок на колено ребенку, Эрвин чувствовал какую-то неясную тревогу, словно то, что он остановился здесь, уже отвернуло от него удачу. Ему было известно лучше прочих, что какие бы комбинации ни строил человек, столкновения с реальностью имеют свои непредвиденные отливы и движения. План теряет свою первоначальную форму и даёт иной результат, за который можно и жизнью поплатиться. Перевязав ногу, он попробовал поднять дитя, но тот не мог ступить на нее. Стоило бы бросить детей разбираться с учинёнными проблемами самостоятельно, но разве поступил бы так человек с безвинным существом?       Утерев пальцем слёзы с глаз малыша, Эрвин поднял его на руки, свистнул Росинанту, чтоб шёл за ним, и также вежливо поинтересовался:       — Где ваш дом?       Мальчишка почти не испугался, а Эрвин продолжал говорить с ним серьёзным, тихим голосом:       — Дитя, я должен удостовериться, что случайно не зашиб вас в спешке.       — Хорошо, — тихо выдохнул мальчишка, наблюдая как его друзья, прячась по подворотням, следуют за ним, наблюдая с тайным страхом и восхищением за символом свободы на спине капитана.       — Так, далеко ты живешь?       — Выше по улице, как закончатся дровники, пятый дом. Там постоялый двор.       — Твои родители в нем остановились?       — Нет, моя мама хозяйка этого двора.       Эрвин шёл довольно скоро, ребятня едва поспевала за ним, а он всё думал только о том, сколько драгоценного времени тратит на то, чтоб дойти до постоялого двора и извиниться перед родителями незнакомого ребенка. А ведь когда он въедет за стену Сина, он не сможет также гнать, как в стенах Марии. Крашенные в серый двери кабака оказались открыты настежь, из кабака слышался пьяный гогот.       — Весело у вас, — тихо сказал Эрвин мальчику, остановившись у входа и пытаясь понять, что творится внутри.       — Проездом у нас поэт, — ответил вежливо мальчик.       Эрвин внёс его внутрь постоялого двора, усадил на лавку и обвёл взглядом всех обитателей, засевших там, но кроме гарнизонцев, распивавших в рабочее время и скрывавшихся от палящего солнца, в неприметном дворике никого не нашёл. Появления Эрвина тоже никто не заметил, всё же разведка не была предназначена для наведения порядка внутри стен, а потому ни один солдат не поспешил хотя бы сделать вид, что занят делом или попал сюда случайно.       Пройдя к барной стойке, Эрвин приметил, с каким упоением гарнизонцы слушают бродячего поэта, воспевавшего несуществующие подвиги охранников стен. Он стоял у стены, перед вычищенным от сажи камином, и призывно взмахивал руками, как крыльями. Тут то в голову Эрвина пришла рискованная идея, как затеряться в подземном городе ещё сильнее, чем было задумано изначально. Времени дожидаться пока закончатся все воздаяния гарнизонцам у Эрвина не было, потому пришлось прибегнуть к хитрости. Вернувшись к ребенку, он также вежливо извинился, снял с его колена платок, выжал на пол кровь и повязал обратно. Из кошелька извлёк серебряную монету.       — Если скажешь, что ты сам упал и расшибся, получишь эту монетку, хочешь?       Глаза мальчишки загорелись предвкушением. Сколько игрушек он мог купить на эту чудесную монетку! Энергично закивав, он в воздухе поймал обещанное. Эрвин встал, отошел на шаг от малыша и, придав лицу наиболее обеспокоенное выражение, крикнул:       — Здесь ребёнок ранен! Где его родители? Кто-то может ему помочь?       Поэт замер, солдаты обернулись, обратив взор на ребёнка. Тот, смекнув, что нужно отработать полученный грош, деловто сунул его поглубже в сандаль здоровой ноги и разревелся во весь голос. Солдаты гарнизона подорвались со своих мест. Кто-то пошел за хозяевами постоялого двора, кто-то к ребёнку, а Эрвин, воспользовавшись заминкой, попятился к камину, подле которого стоял поэт.       Потеснив его плечом, Эрвин заглянул в железное ведёрко, обычно ставившееся в таких домах слева от камина. Оно было полно сажи. Возликовав мысленно своей находке, Эрвин обернулся на поэта:       — У вас дел совсем нет?       — Что? — поэт вздрогнул, будто его к стене прижали. Видно не просто так он тут затаился развлекать самых «бравых» и самых пьяных.       — Объекты вашего обожания сейчас ребёнка спасают, а вы здесь стоите как изваяние. Разве вам не надо быть в центре событий, чтоб позже воспеть ещё один их подвиг? — Эрвин кивнул в сторону плачущего дитя, — какое-то подозрительное у вас лицо. Не вор ли вы часом?       Поэт побелел, заозирался, словно кто мог услышать предположение разведчика, и попятился к гарнизонцам.       — Вовсе я не вор, уважаемый. Я поэт! Просто опешил… да, опешил от того, как самоотверженно солдаты гарнизона бросились спасать ребенка! Это подвиг достойный королевской свиты! А вы меня так низко! Так подло! — начал он, сбиваясь на высокие тона, но Эрвин и бровью не повёл. Сложил руки на груди предупреждающе, и поэт изменился в лице.       — Понял, не верите, извините, — тихо ответил он, отступая назад и спеша к детю, чтоб затеряться в толпе.       Оставшись невидимым для людей, Эрвин поднял ведерко с сажей, набросил на него свой плащ и понёс на улицу. Тихо пройдя мимо гарнизонцев, успокаивавших мальца, Эрвин увидел, как мечется от дитятки к солдатам крупная женщина. Вероятно, мамаша наседкой кружила и винила в беде каждого, кто попадался ей на глаза. Солдаты, легко утомляемые женскими воплями, вдруг отставляли бутылки, театрально хватались за голову, вскакивали и причитали: «О покровительница Роза! В восемь часов я должен был быть на службе!» Этот так называемый приступ осознания служебного долга наступал у гарнизонцев только в тот момент, когда бытовые шоу им совершенно надоедали. Они спешно покидали постоялый двор. Эрвин вышел на улицу в тени солдат, вложил два пальца в рот и, звонко свистнув, подозвал к себе Росинанта. Запрыгнув в седло, он повесил ведерко сажи к чемодану и продолжил свой путь в сторону Сины.        Утраченное время нагнать Эрвин был не в силах. Только поздно вечером он прибыл к пропускному пункту. До того, как явится в публичный дом Ловофф, у него осталось около двух часов. Преодолев последнюю границу и оказавшись внутри стены Сины, Эрвин не смог скакать дальше в прежнем темпе. По ночным, плохо освещенным районам было невозможно нестись на всех парах без риска затоптать какого-нибудь высокопоставленного пьяного чиновника. Более того, оказавшись в стене Сина, Эрвин был как на ладони. Необходимо было подобраться поближе к нужному сходу в подземный город и схорониться на ближайшей почтовой станции, чтоб сменить облик. Росинанта тоже следовало оставить где-то здесь. Слишком приметным был белый конь даже в столице королевства.       Задуманный план Эрвин спешил осуществить в ближайшие полчаса. Оставив на почтовой станции почти в самом центре Митры Росинанта, Эрвин заплатил за его суточное пребывание в конюшне двадцать медяков и там же, пока никто не видел, сменил форменные штаны на брюки, упрятав под штанины конные сапоги. Куртку и плащ спрятал в чемодан. Из него на смену достал себе серый сюртук и склонившись к земле, зачерпнул двумя руками сажи с краденого ведерка, промазывая волосы. Вычернив их до предела, он с трудом уложил одеревенелые пряди назад, меняя и прическу так, чтоб она не испачкала его лоб и никто не заподозрил подмены. Вымыв руки в лошажьей поилке от сажи и извинившись за это перед Росинантом, Эрвин ещё раз осмотрелся, не видел ли кто его. Но нет, даже конюхи в такое время предпочитали сидеть где-нибудь у огня с кружкой вина и моченым хлебом. Тихо выкравшись из конюшни, Эрвин быстрым шагом направился ко входу в подземный город.