Наши лопатки таят девственные крылья

      Эрвин всё правильно рассчитал. Леви, опередив погоню за собой на целый час, не только успел добраться до перекладных на УПМ, но и без лишних проблем проехал охрану стен незамеченным. Кошелек Эрвина был полон медяков и серебра, а потому Леви, с помощью небольшого подкупа, не вызвал подозрений даже с УПМ, упакованным в специальный чемодан Соловьем Одихмантьевичем. Он был уверен, Эрвин будет искать его только в подземном городе, но, не доверяя взбалмошности командора Шадиса, на всякий случай решил в городской местности использовать УПМ, чтоб точно не попасться на глаза гончим. Перелетать с крыши на крышу было всяко быстрее и тише, чем трястись на неторопливых повозках. В пределах стены Марии даже городское население днем работало на полях, взращивая овощи для продажи и консервации на зиму, потому путешествие казалось лёгким. В стене Роза в воздух он уже не поднялся. Люди здесь наводнили пространство торговых районов. Леви, ни разу не бывавший в таких местах и ориентирующийся только на видневшуюся вдалеке стену Сина, с удивлением ощущал, как подрагивают руки от желания пройтись по этим торговым районам. Слиться с толпой, почувствовать себя таким как все. Ему ведь так и не удалось даже после выезда из подземного города прикоснуться к этому социуму. Почувствовать себя частичкой мирной жизни. Он сразу нырнул в солдатскую бытовуху и два месяца не покидал тренировочного корпуса разведки. Однако обязанность перед Эрвином была сильнее собственных никчемных желаний. На закате он оказался в столице. Заплатил из кошелька Эрвина военной полиции, чтоб без шума войти в подземный город. Ступил на бетонные ступени, ведущие в прошлое, и замер. Тьма подземного города, в котором не горел ни один фонарь, производила головокружение. Леви даже не задумывался, насколько ему, как и прочему живому существу, нужен свет. Всякий, углубляющийся во мрак, знает, как сжимается сердце. Когда в глазах темно, ум помрачается. Во мраке ночи, среди густой мглы становится жутко даже самым сильным.       Леви сделал шаг вниз и снова остановился. Химерные образы, мелькающие в самой глубине, притягивали, словно требовали вернуться к прошлой жизни. Непонятное, необъяснимое рисовалось ему внизу, у подножия лестницы. Он ощущал буквально кожей, как в пространстве или в его собственном мозгу плавало нечто смутное, неуловимое. Мотнув головой, Леви, вопреки всем инстинктам, кричащим об опасности, стал спускаться к собственным демонам. Слева, там, где должна была быть глухая стена, что-то вспыхивало алым, булькало, задыхалось. Он вдыхал испарения этой чёрной бездны и испытывал почти животное желание вернуться наверх, а ведь здесь он жил всё время с самого своего рождения. Именно здесь, когда-то стоя перед лестницей, по которой сейчас безвозбранно спускался, он мечтал о том, что у него хватит сил бежать и жить честной жизнью.       Сколько раз он заглядывался на эту жизнь из дыры, в которой жил? Сколько раз бегал к лестницам голодным оборванцем, чтоб насытиться запахом белого хлеба, а то и вовсе унюхать какую-нибудь сладкую булочку и вернуться с этими запахами в кабак, где его ждал мочёный черный хлеб? Вся ребятня гнилостных улиц собиралась рано утром у ступеней, на которые взобраться не было никакой возможности. Охрана всех проходов на волю, к солнцу, состояла из вооруженных солдат военной полиции. Отчаявшихся смельчаков, неизлечимо больных, обезумевших от пребывания в постоянном мраке, решивших сломя голову рваться к свету, они кончали прямо на лестнице. Один выстрел — и тело падало к ногам несмелых, не решивших противостоять королю. Они и убирали смельцов, чтоб не плодить болезни, цветшие здесь пышнейшим цветом.       Оказавшись внизу, Леви огляделся. Глаза постепенно привыкли к тьме, и он двинулся по знакомой улочке к дому. Он не знал, что хотел найти в своем прошлом, но, впервые идя на дело, никак не мог на нем сосредоточиться. Пусть он выбрал абстрактно верный путь, пошел за человеком, который знает, что делает, и безотчетно верит в это дело, сам Леви таким не был. Его продолжали одолевать сомнения. Верный ли ход он сделал? Так ли правильно он разыграл свои карты? Мог ли польститься на меньшее, и не предложит ли Ловофф ему большей свободы, чем он мог бы испытать, выехав впервые за стены? Нет, не за свободой он пошел так рьяно. Его поглотило не метафизическое стремление, а вполне живой идол. Строгий, уверенный взгляд, хлесткие речи. Разве может хоть один человек в мире вдохновлять словом без должной подготовки? Так управляться речью, чтоб ранило даже прожженного преступника, который привык лгать и улавливать чужую ложь. Невозможно! Леви не хотел в это верить, но уже был увлечен. Впрочем, разве было странным то, что у этого скептика был предмет фанатического увлечения: не идея, не догма, не наука, не искусство, но человек, а именно — Эрвин Смит. Леви восхищался им, тайно благоговел перед ним. Эрвин стал первым человеком в его жизни, кто несмотря ни на что шёл вперед. В новом мире, наводненном множеством людей, непреклонных убеждений, Леви примкнул к самому непреклонному из всех. Чем же покорил его Эрвин? Своими воззрениями? Нет. Своим характером. Леви не мог точно сказать, отчего он выбрал именно Эрвина, но противоположности ведь должны сближаться? Тяготение преступного скептика к ортодоксальному капитану так же в порядке вещей, как существование закона взаимодополняемости. Человека всегда влечет то, чего недостает ему самому. Никто не любит дневной свет более слепца. Рослый командор — кумир карлицы. У жабы глаза всегда подняты к небу. Зачем? Затем, чтобы видеть, как летают птицы. Леви, в котором копошились сомнения, доставляло радость видеть, как в Эрвине парят нерушимые убеждения. Эрвин был ему необходим. Он не отдавал себе в этом ясного отчета и не доискивался причин, но целомудренная, здоровая, стойкая, прямая, суровая, искренняя натура капитана пленяла его. Он инстинктивно восхищался им, как своей противоположностью. Всё дальше отходя от улицы удовольствий, Леви наблюдал как ветшают и без того ветшалые дома. Насколько могло хватать зрения, виделись мрачные однотипные бараки, отсыревшие и заплесневелые стены, почерневшие как крышки надгробий двери. Повсюду параллельные ряды кольев, заменявших здесь флору и помойные кучи. Весь подземный город был выстроен бесконечными холодными линиями и мрачными прямыми углами. Всё в подземном городе строилось прямо и просто, без какой-либо архитектурной прихоти. Именно этот ансамбль прямого и острого леденил душу своей безжизненностью, обрубленностью. Симметрия зданий наводила скуку, а скука, в свою очередь, сводила с ума. Отчаяние и невозможность выбраться из этих прямых, куда ни глянь, коридоров изматывало живущих здесь. Если бы Леви мог себе представить ад, то пожалуй тот, где в безукоризненной симметрии правит хаос и разруха.       Дом, где он жил с Фарланом и Изабелью, показался скоро. Спрятан он был во внутреннем дворике прочих бараков и окружен ровным квадратом построек. Слева от входной двери из окна сочился мягкий свет огарка свечи. У окна то и дело появлялась рослая фигура молочника с ребенком на руках. Это был уже пятый рот их семейства. Семья была крепкой, пусть и бедной до крайности. Подойдя ближе к входной двери, Леви носком ботинка сопнул плиточный камень, обнажая в земле небольшое углубление, в котором лежал ключ. Он не планировал сюда возвращаться, тем не менее Фарлан не посмел оставить дом открытым нараспашку, а Изабель и вовсе ключ припрятала. Вдруг что пошло бы не так, а здесь они бы сумели укрыться на время. Вставив ключ в замочную скважину и провернув его, он отпер дверь. Заглядывая в темный коридор, Леви почудился запах серого хлеба и луковой похлебки, которую они готовили слишком часто. Шагнув внутрь, Леви притворил за собой дверь, зажег свечу и словно попал в нелепый и страшный сон. Всё было в доме как прежде. Пыльно и абсолютно неизменно, будто хозяева только вышли на время за едой или же на дело. Кухня, в которую он попал со входа, не казалась пустой. Стул Изабель был отодвинут, на месте, где сидел Фарлан, осталась газета. Он читал её перед тем, как отправиться на поверхность. Просматривая списки убитых на последней вылазке, он случайно встретил знакомую фамилию.       — Представляете, они сначала письмо ещё живого напечатали, а потом в списки погибших внесли! — воскликнул он, демонстрируя газету. В первой колонке размещалось письмо. Солдат буднично писал о плюсах службы в разведке, явно агитируя новобранцев вступать к ним, и следом, как насмешка, на обороте газеты снова была напечатана его фамилия уже среди погибших. Между письмом и смертью прошло от силы дня три, а ушлые газетчики, не обратив внимания на развёртываемую ими трагедию, пустили номер в производство. Мертвый писал живым, слал им последнее письмо. Вероятно, мать, получившая поутру эту газету, сошла с ума от горя. А сколько было таких случаев, когда письма шли к родным ежедневно, а потом в ежемесячной газете писали о смерти их ребенка. При том письма продолжали приходить. Самые нежные и ласковые слова с того света, выведенные с сатанинской аккуратностью. Такие обнадеживающие, что родители переставали верить газетам. Верить смерти. Хорошо, что Изабель не умела писать, а Фарлан решил не оставлять после себя ничего кроме воспоминаний. Леви несмело прошел к своему стулу, тихо сел за стол, провел пальцем по пыльному треснувшему графину и скрыл лицо в ладонях. Зачем он сюда вернулся? Всё это сон! Нелепый и страшный сон! Леви чувствовал, как с мозга его сняли костяную крышку и беззащитный, обнаженный разум стал жадно впитывать в себя все ужасы того кровавого и безумного дня. Он снова был за стенами, в буре, своими глазами видел, как умирают единственные близкие ему люди. Эти двое, зачем он к ним так привязался? Доверился, оступился, возложил на них сам непосильную ношу. Они не были безвинными изначально, но разве есть такой проступок, при котором полагается такая страшная смерть?       Снова перед глазами встали тени жителей нижнего города. Маленьких, невинных детей, беспризорников, исчезавших с улиц неведомо куда. Они, по своей первой юности, детской непосредственности, тоже играли в войну с титанами, бегали друг за другом, кто-то плакал тоненьким голосом, и что-то дрогнуло в Леви от ужаса и отвращения. Эти создания превращались в детей-убийц и дитей-убиенных. Вся комната разом озарилась тем палящим солнцем, которое провожало его за стены. Стало так ослепительно ярко, что Леви вынужден был зажмуриться, а когда вновь открыл глаза, то увидел, как перед ним на холодном полу копошились чудовищные уродцы-дети с головами взрослых убийц. Они хватали друг друга за руки, кусались, переставляли ноги через головы и тяжело дышали, словно больные. Их рты походили на пасти жаб, раскрывались судорожно и широко в безумном смехе. За прозрачной кожей их голых тел бежала красная кровь, и они пускали ее, играя. Они, как тараканы, проникали всюду, пачкая кровью пол, каждый уголок его жилища, а за стенами рыдали их матери, переживая утрату этих чудовищ.       Дети ломились из дома, протекали в щели стен, под дверью, все ползли к своим матерям, изламывая кости, выжимая из себя мышцы. Матери ждали их и таких, а Леви не ждал никто.        Он шумно вдохнул и подскочил со стула. Последняя, самая страшная мысль, посетившая его так поздно, заставила очнуться от сумасшествия. Вот почему ему следует остаться в разведке, вот почему не стоит бежать от смерти и оплакивать друзей — он остался один. По нему никто не заплачет, его никто не потеряет. Он один идеальный кандидат в солдаты разведкорпуса, лишенный мечт, стремлений, друзей, семьи, человеческого.       Оглянувшись на окно, Леви не смог определить, как долго он пробыл в кошмарах. Часы, украденные еще лет пять назад у одного заблудшего купца, стояли не заведенными. Побоявшись, что пропустил встречу с Ловоффом, Леви схватил чемодан с УМП и поспешил в сторону улицы удовольствий.       Найти её было не трудно. Чем ближе он подходил к самому знатному дому «У Анны», тем больше вольных женщин и пьяных мужчин ему попадалось. Набросив капюшон на голову, Леви поспешил мимо уличных девок, вызывавших в нем какую-то странную тревогу. Однако эти распутницы сами лезли ему в глаза, шли наперерез, тянули к нему ладони. Опустившиеся женщины, без передних зубов, лишенные прежней салонной красоты, с провалившимися носами, не по своей воле оказавшиеся на улице, были вынуждены продавать свое тело за бесценок. Мужчины, в известной мере использовавшие их тела, заражавшие самыми страшными болезнями, не оставляли их даже здесь. Так, мимо Леви, гордо потеснив его полами кожаного плаща, в подворотню завернул мужчина. Судя по лоску одежд и горделивой походке, он был нездешним. Следовал он за проституткой, что шла впереди. Несмотря на холод ночи и подземную стылость, на ней было легкое платье, обнажавшее шею и грудь. С бумажными цветами в прическе, она торопливо шла к улочке удовольствий, надеясь урвать какого-нибудь неразборчивого пьянчугу себе на ночь. Щеголь точно преследовал её. Поравнявшись с ней, он выдохнул табачный дым в лицо падшей женщины, делая остроумное замечание:       — Какой ты урод!       Женщина не отреагировала, но нападки продолжились:       — Иди лучше спрячься! — насмехался богатенький щеголь, — Беззубая! и проч., и проч. в том же духе.       Спешившая по морозу женщина не реагировала на нападки. Более того, она ни разу не взглянула на него и продолжала свой путь с упорством солдата. Вероятно, не достигнув желаемой реакции, мужчина обиделся, потому, чуть отстав и воспользовавшись чрезмерным сосредоточением женщины на дороге, он поднял с земли что-то грязное, а это нечто было именно таким, ибо на земле ничего чистого лежать попросту не могло, и, приблизившись к ней, сунул мусор ей за спину между лопаток. Женщина закричала, обернулась и кинулась на мужчину с кулаками, вцепилась ногтями ему в лицо, осыпая его самой крепкой уличной бранью. Площадные ругательства, выкрикиваемые голосом, охрипшим от водки, вылетали из беззубого рта без усилий. Они повалились на землю. С мужчины слетел плащ, женщина лишилась парика, заменявшего ей волосы, искаженная злостью, рассвирепевшая и посиневшая, она дралась с ним руками и ногами. Леви не дрогнул, наблюдая за происходившей жестокостью перед ним, но под ложечкой у него болезненно засосало.       Он не удивился такому повороту событий, скорее предвидел, только странное дело, от чего-то он почувствовал себя чуждым этому естестводействию.       Выйдя на улицу удовольствий, Леви с облегчением для себя приметил, что на ней всё осталось неизменным. Для нижнего города десяток лет малый срок, но Леви казалось, будто прошла целая жизнь. Поднимаясь по деревянным ступеням публичного дома, встречаясь лицом к лицу с рябым швейцаром, он забыл даже забашлять ему грош за то, чтоб пройти тихо. Потому, когда швейцар загородил ему путь и попросил документ, Леви поначалу растерялся. Вынув из кошелька Эрвина медяк, он бросил его в руки швейцару, приставил палец к губам, чтоб тот не создавал больше шуму, и вошел внутрь, не сняв с себя плаща.       Дом удовольствий остался таким, каким Леви запомнил его еще в детстве: большая квадратная зала с зеркалами в серых рамах, с двумя десятками плюшевых стульев, расставленных вдоль неровных стен, с хрустальной люстрой посредине. Картин здесь не было отродясь. Окна всегда были занавешены тяжелыми шторами. Тем не менее, каждый вечер здесь загорались огни, звенела разудалая музыка, колебался синий табачный дым, носились, вихляя бедрами и высоко вскидывая ногами вверх, пары мужчин и женщин. За пианино сидела сама хозяйка заведения, такая же рябая, как швейцар, женщина. Платье на ней было самым порядочным из всех, что были представлены в зале. Юные мальчики и девочки разносили на подносах бокалы с водкой. Она была бесплатна для тех господ, что имели деньги и щедро платил за вход. Дети знатно таких подпаивали, а молоденькие девушки, в свою очередь, разводили их на серебряники, опустошая кошельки до предела. В хорошие, рыбные дни военнослужащий мог оставить здесь за ночь свое месячное жалование, проведя время в компании самых красивых барышень.       Публика здесь и впрямь собиралась разношерстная, но прилично одетая и богатая. Проститутки, переходя из рук одного мужчины в руки другого под звон бокалов, вызнавали их звания, положения в обществе, а потом передавали друг другу, как слух, как шутку. Ночи для них проходили типично. Одна походила на другую, как сестра-близнец. Единственной радостью для них были слухи о том, с кем они спали. Порой, садясь играть в карты, они представляли колоду, как половых партнеров. Карта шестерка была для них молодым солдатиком, которому едва хватило накоплений зайти сюда и выложить несколько серебряных за хорошенькую, но не лучшую девку. Таких видно было издалека не только благодаря их юности, а по тому, как стыдливо они входили в дом. Ютились у стен, опускали глаза, жали в потной руке монету и, в конечном итоге выбрав девку потише, силой впихивали ей влажную деньгу в ладонь и вели наверх. Дальше, по мере укрупнения карты, шли торговцы, мелкие купцы, отставные капитаны, капитаны, князьки, командор военной полиции, советники короля и в конечном итоге сам король. Последней карты не было ни у кого, потому ее заменяли королевским сыном, который заглядывал сюда регулярно. Из-за частоты посещений карта должна была потерять в стоимости, ибо каждая пятая женщина имела ее в рукаве, но статус сохранял за ним положение туза. Наигравшись вдоволь в карты, они дожидались наступления ночи и снова разнузданно садились на колени к мужчинам, а после продолжали свою игру. Бывали такие происшествия, что надолго отбивали у девушек охоту к картам. Совершенно неожиданно в их мутную, грязную жизнь врывались трагедии и элегии. Бывали случаи дикой, необузданной ревности с пальбой из пистолетов и отравлением; иногда, очень редко, расцветала и в этой грязи нежная, пламенная и чистая любовь; иногда женщины даже покидали при помощи влиятельного покровителя публичный дом, но чаще всего, пережив некоторые мытарства, возвращались обратно, зараженные, больные, потрепанные. Если оказывалось, что проститутка беременна, её незамедлительно абортировали. Если же ей удавалось скрывать свою беременность до тех пор, пока местные лекари не развели бы руками, то она мгновенно падала в цене и, что бывало нередко, отправлялась с дитем на улицу жить где придется и кормиться чем придется. Потому большинство проституток боялось беременности как огня. Уходить из публичного дома на улицу им совершенно не хотелось. Порой, меж собой они перешептывались, что это и есть жизнь мечты: в лености и разврате, а потом тихо плакали в подушку, вероятно от счастья. Но, как бы то ни было, каждый вечер приносил с собою такое раздражающее, напряженное, пряное ожидание приключений, что всякая другая жизнь после дома терпимости казалась этим ленивым женщинам пресной и скучной.       — Юноша, — окликнула Леви одна из проституток. Встретившись с ней взглядом, он обмер. Девушка, стоявшая перед ним, высокая стройная брюнетка с красивыми карими горящими глазами, маленьким гордым ртом, усиками на верхней губе и со смуглым нездоровым румянцем на щеках вальяжно тянула к нему руки, — пойдемте, вас уже ждут.       Леви так всего и тряхнуло разом. Он, как зачарованный, пошел следом за девицей мимо барной стойки, за которой, пряча лицо в чужих грудях, сидел рослый брюнет и устраивал для всех щедрое веселье из своего кошелька.       — Как вас зовут? — глухо спросил Леви у девушки, поднимаясь следом по протоптанным ступеням.       — Олимпия, — ответила она, и Леви понял, что пропал. ***       Эрвин бы не соврал, если бы сказал, что не ходил по домам удовольствия. Бывал он здесь лишь единожды, когда, будучи кадетами, перед выпуском он, Майк, Наил и еще несколько мальчишек улизнули ночью из казарм, чтоб перед вступлением в разведкорпус испробовать женщину. Всем им казалось, что совершая благородный, самоубийственный поступок — вступление в ряды разведчиков, они могут себе позволить хотя бы падшую. В их глазах этот поступок был самым честным. Они не кружили головы деревенским девушкам, тем самым давая им ложную надежду на семью, а сразу шли к тем, кому не нужны были эти небылицы про любовь.       Тогда целью их путешествия стал наземный худой бордель с плохонькой репутацией. Там было недорого, но был высок риск подхватить позорную болезнь. Наил, организатор этого похода, утверждал, что умеет различать женщин с триппером и без, а потому бояться им было нечего. Принял их маленький домишко с большой гостинной и пятью дверьми, ведущими в разные комнаты. Наил тут же указал на двух дам, которых посчитал самыми чистыми, и, сунув одной из них десять медяков, первый удалился в комнату. Другие, кто доверял Наилу, остались ждать своей очереди, а кто не желал, выбирали из оставшихся свободных женщин. Эрвин тоже выбрал себе тихую, уютную, хорошенькую женщину, слегка чернявенькую, пухлую и какую-то очень вдумчивую. Зайдя с ней в комнату, где кроме кровати и заклеенного газетами окна, ничего не было, он уселся у изголовья и не смог проявить желания овладеть этой женщиной. Слишком молод он был, неопытен, но кровь в нем как в Наиле не кипела к противоположному полу. Даже понимая, что это может быть последний раз, когда он сможет безвозбранно прикоснуться к мягкому, женскому, Эрвин не торопился приступать к процессу, а женщина, видя его нерешительное жеманство, просто села рядом и, ероша волосы, запричитала: «молодой такой, красивый», «хороший», «такой хороший, что тебе дома у мамки под юбкой не сиделось?».       Целый час они сидели на краю кровати и говорили о жизни. Рассуждали, каким могло бы быть будущее, если бы они оба выбрали счастье. А когда время кончилось и Эрвин вышел к друзьям, те тут же кинулись с расспросами:       — Ну? Как она?       — Умная.       — А в постели?       — Чего в постели?       — Ну, было?       — Нет. Как же так можно… Без любви?       Парни подняли его на смех, хотя после еще месяц травили у себя мандовошек. Эрвин, конечно, позже понял, как можно без любви и сколько это стоит, но первый раз оказался для него фатальным провалом. Прошедшее с кадетства время внесло свои коррективы в жизнь Эрвина, а потому он, еще на входе прикинувшись пьяным, пристал к одной компании молодых купцов, тряся перед ними кошельком и уверяя, что проплатит всё, он вальяжно прошел мимо швейцара. В отличие от Леви, он решил обратить на себя всеобщее внимание, чтоб никто не смог узнать в новом облике прежнего капитана. Первым делом он подошел к самой старшей проститутке, которая, по его разумению, должна была работать здесь ещё и экономкой. Сунув ей в руку серебряник, Эрвин повел её не в постель, а к бару. Он знал, женщины, которые смогли добиться статуса даже в публичном доме, изнутри выжали себя до капли. В публичные дома женщины шли по двум причинам: либо их растляли собственные отцы или приближенные к дому мужчины, либо нищета вынудила их.       Зачастую публичный дом покупает девушку не у родителей, а у голода, холода и беспомощности. Её превращают в рабыню, в бесправный скот, и общество начинает тяготеть над женщиной, над ее слабостью, грацией, красотой, над материнством. Если уж в таком бесправном мире, ходя под мужчинами, эта женщина смогла получить какие-то права, значит ничего женского в ней не уцелело. Экономка тихо подсела к нему, дети подали им по стопке водки. Эрвин тут же опрокинул ее содержимое в себя. Женщина сделала тоже самое. Для уверенности Эрвин потянул ее за рукав платья, коснулся руки, желая приласкать, но тут же отдернул. На мгновение ему показалось, что коснулся он холодной могильной плиты. Не удивительно, что упав в грязь, эта женщина закаменела. Прикосновение ее обдавало холодом. Она скользила всегда мимо покупателей, могла вытерпеть их, при этом полностью игнорируя. В её облике разврат снизошел до Эрвина с суровым лицом. Он попытался задобрить её сладкими напитками, потребовав подать их за стойку, но экономка долго и мрачно смотрела ему в глаза, а потом окликнула:       — Эльзас, Лотарингия, идите сюда.       Эрвин, успевший только обмакнуть губы в поданный стакан вина, смотрел на подошедших мальчика и девочку со странной внимательностью. Дети были дурны собой. В счастье они похорошели бы. Худые и бледные; им было восемь лет, а на вид казалось не больше шести. Большие глаза их, окруженные темными кругами, почти потухли от слез. Углы ртов были тоскливо опущены с выражением, свойственным осужденным и отчаянно больным. Руки, сцепленные вместе, потрескались от холода. Пламя, освещавшее их в эту минуту, особенно резко выдавало угловатость их костей и делало худобу почти страшной. Так как они всегда дрожали от ужаса перед новыми клиентами, то усвоили привычку прижимать коленки одну к другой. Одежда их была до того нарядной, что казалась фальшивой. Вероятно, такое они носили только перед клиентами. Остальное время их тела скрывали лохмотья, в которых их привезли в публичный дом. Платье на девочке было настолько же пышным, насколько и открытым. Тут и там виднелось ее тело, покрытое синяками от побоев экономки. Ее ножки, обтянутые чулочками, были красны и худы. Глядя на ее впалые ключицы, становилось жалко ее до слез. Фигурки этих детей, их походка, манера держать себя, звук их голоса, робкая, запинающаяся речь, их взгляд, их молчание, малейший их жест выражали одну мысль, одно чувство — страх.       — Провести с ними вечер — пять серебряников, провести ночь — золотой.       У Эрвина похолодело внутри, но даже не от расценок, которые явно были несправедливо завышены, а от того, как легко из уст женщины вышли расценки на ночь с детьми.       Эрвин снова посмотрел на детей, старавшихся спрятаться один за другого. Страх заполнял их, заставлял прижимать локти к ребрами, неестественно приседать, сутулиться, стараться занимать как можно меньше места, удерживать дыхание.       Казалось, страх стал привычкой их тела и мог только увеличиваться. В глубине их глаз был удивленный уголок, где гнездился ужас. Запуганность была до того сильна, что они не смели даже попытаться отказать покупателю или возразить экономке. Если бы Эрвин купил их за золотник, они бы поднялись наверх и принялись за работу. Выражение глаз этих восьмилетних детей было обыкновенно так мрачно и порою так трагично, что можно было подумать, что они превращаются в идиотов или в демонов. Но что больше всего впечатлило Эрвина — у Леви был такой же мрачный взгляд.       Молча вытянув у Майка из кошелька золотник, он вложил его в руки экономке, подошел к детям и усадил их на стулья у бара, а сам потребовал подать шоколаду и сока. Платил он щедро, угощал только детей, а сам крутил в руках бокал вина, отдавая себе отчет, что достаточно захмелел от водки. Дети, которым пусть и заплатили за ночь, но пока не тянули в постель, смотрели на принесенный шоколад с каким-то ужасом. Лица их были слегка припухшими не то от частых слез, не то от побоев, но глаза их сияли как небо, странным блеском радости. Браться за шоколад они боялись, им казалось, что если они к нему притронутся, то на них тут же обрушатся все кары разом.       — Угощайтесь, — тихо уговаривал их Эрвин, в то время, как вокруг него стали чаще ходить девицы. Их заинтересовал этот небогато одетый проходимец, сорящий деньгами налево и направо. Его стремление одарить всех детей сладостями и в тоже время не взять с них никаких услуг притянуло всех. Девушки, не нашедшие себе кавалеров, садились к нему ближе, заглядывали в его голубые глаза, касались плеч и пленялись какой-то особой теплотой взгляда. Незнакомец, не требовавший секса, располагал их к себе, они быстро окрестили его безумцем и, в своей шутливой манере, стремились определить, что за карта попала к ним в руки. Лезли целоваться, потрясали грудью и поочередно, словно играя в прятки, скрывали лицо Эрвина в своих грудях, требуя заказать себе за его счет сладкую водицу. В один из таких моментов, почтительно отстраняя девушку, он приметил знакомую низкорослую фигуру, удаляющуюся по лестнице.       Эрвин подождал пять минут, показавшихся для него вечностью в гулком смехе проституток и запахе эфирных масел, взял за руку первую попавшуюся на глаза девицу и повел её наверх.       — Какие комнаты тут уже заняты? — тихо спросил он у нее.       — Те, что заперты, сладкий, — хохоча отвечала пышногрудая проститутка.       — А в какую комнату только что увели юношу?       — Желаете к нему присоединиться? — вольничала она, но Эрвин не злился. Весёлая глупость, которой были пресыщены все девушки этого заведения, едва ли была их виной.       — Если я дам тебе медяк, ты сможешь аккуратно вызнать куда он пошёл?       — За медяк я тебе даже чулка своего не покажу, а тут шпионство! — весело смеялась она.       Эрвин раскрыл мешочек, потряс им. На ладонь выпало четыре медяка:       — Можешь забрать всё, что у меня осталось, или же оставить меня здесь и мне придется действовать в открытую, но тогда в доме начнется переполох. Так, что скажешь?       Проститутка уставилась на оставшиеся медяки, подумала и, забрав их из теплой ладони, сипло согласилась.       — Ладно, прохиндей. Желание клиента — закон.       Она пошла по комнатам, легко вламываясь в каждую закрытую дверь и прося томно «водички». Вломившись так в очередную комнату, она вскрикнула и бледная метнулась мимо Эрвина с криком: Мертва! Она мертва!».       Эрвин поспешил к нужной двери, пожалев, что не взял с собой никакого оружия.