Наши лопатки таят девственные крылья

      Леви осознал всю степень опасности слишком поздно. Он уже вошёл в худо освещённую комнату. На заправленной кровати сидел мужчина средних лет с морщинистым лбом. Выражение лица его было до того угрюмым и излишне старым, что можно было подумать, будто всё происходящее несмешная шутка: проститутка привела не в ту комнату. Не может же такой старец жаждать крови какого-то капитана, по сравнению с ним — ребёнка. Нанимать убийц, вести подпольные игры — это дело молодых. Лысина на его вытянутой голове делала лоб ещё больше, ещё приметнее. Небольшие тёмные усики над верхней губой обращали внимание на глубокие морщины у носа.       — Леви, как добрался? Без приключений? Я слышал, что двух капитанов отправили в погоню, — сиплый голос его звучал нарочито до́бро, ласково, но тело Леви напряглось, будто Ловофф уже держал нож у его горла.       Сухо кивнув на все вопросы разом, Леви ощутил, как волоски на руках встают дыбом. То, что Ловофф пришел не один, было очевидно, чутье подсказывало Леви, что сейчас его жизнь находится в большей опасности, чем когда-либо. Пожалуй, доверившись Эрвину, он поспешил с выводами. Вряд ли тот учёл тягу Ловоффа к кровожадным бандитам, когда отправлял его на эту сделку одного. Без оружия! — Ты принёс документы? Леви вновь кивнул, не торопясь показывать подставной улов. Он всё пытался осмотреться в этой настораживающей тьме. Нужно было найти того, кто заставил всё его существо кричать об опасности.       — Хорошо. Я подобрал самое уютное место для встречи с тобой. Я подумал, тебе будет спокойнее в обстановке, напоминающей детство. Надеюсь, ты оценил мою заботу. Жилы у Леви натянулись, он едва удержал себя в руках, чтобы не ответить на этот выпад. Потянувшись к заточке, он услышал лязг клинка, будто им случайно зацепили стену, и замер, бесплодно пытаясь понять, с какой стороны донёсся звук. — Где моя часть от сделки? — глухо спросил Леви, намекая на условленную свободу. — Неправильный вопрос, — мягко ответил Ловофф, и Леви не увидел — почувствовал, как кто-то зашёл ему за спину. Он резко обернулся, отступая на пару шагов, выхватил из шлицы заточку, но только успел увидеть, как сверкнул в отблеске свечи меч, полоснувший по горлу Олимпии. Брызнула кровь, и Леви рефлекторно увернулся от капель, чтоб не запачкать одежду. Девушка схватилась за горло в попытке закрыть рану, захрипела, как всхрапывают уставшие лошади, ноги её подкосились, она мешком повалилась на пол, стараясь подползти к двери, в которой ей виделось спасение, но была остановлена смертью. — Эрвин до сих пор жив, значит, продолжит мне чинить препоны. Скажи, пробыв в разведке так долго, похоронив двух своих шестерок, разве тебе не показалось, что стоит сократить её состав и дать жизнь молодым ребятам? Сколько матерей я уберегу от горя, если лишу корпус частично финансирования? Если бы я не был скромен, меня вполне можно было б назвать героем за мои деяния и представить к королевскому ордену. Ловофф говорил это тихо, но убежденно. Казалось, внутренне он почти ликовал, видно давно придумал как оправдать свои постоянные кражи из бюджета и теперь чувствовал себя едва ли не спасителем всего человечества. В эту минуту он был наверху блаженства. Сам не отдавая себе отчета, но осознавая успех, он казался себе главным правосудием в королевстве. Создавая собственное благо, Ловофф был уверен, что подавлял зло. Он убедился в своем праве, глядя на бандита перед собой, которого, как ему мнилось, именно он загнал в ловушку, а теперь мог метать громы закона, попутно расправляясь с подземной грязью. Сейчас он чудился себе грозным и повелительным, торжествующим громовержцем, несмотря на то, что сидел на кровати, хранившей в себе запах сотни чужих голых задниц. Мало-помалу мысли Леви, спутанные кошмарами наяву, стали принимать ясные очертания; теперь он мог различить если не всё положение, то некоторые подробности. Он, наконец, осознал, что, как бы ни было ужасно его положение, он тем не менее был полным его господином. Но от этого осознания чувство оцепенения ещё усилилось. Ловофф, рассказывающий о независимой, строгой, почти религиозной цели всех его поступков, достигал какой-то особой глубины ямы в своих заблуждениях. И перед ним Леви колебался? В часы задумчивости, в бессонные ночи он больше всего страшился одного — услышав это имя не выдержать. Он содрогался от одной мысли, что это возможно. Конечно, если бы кто-нибудь сказал ему в те минуты, что наступит час, когда Ловофф встанет перед ним и затребует исполнения долга, а Леви найдёт в себе силы, чтоб противостоять, если бы кто-нибудь сказал ему это, он покачал бы головой. И что же теперь? Эрвину было угодно, чтобы эти безумные слова обратились в действительность. Его мысли продолжали проясняться, он все более и более отдавал себе отчёт в своём положении. Ему казалось, что он пробудился от какого-то сна и что очутился среди ночи весь дрожащий, тщетно силясь отступить от скользкого края бездны. Он не хотел возвращаться к этой жизни! Не хотел больше быть бандитом, быть преступником! Он желал честной жизни под солнцем!       Ему оставалось положиться на волю судьбы:       — Мне плевать, — холодно ответил Леви, сохраняя всё время душевных терзаний лицо беспристрастным, не позволяя Ловоффу распалиться сильнее, — мне нужна обещанная свобода. — Сначала документы. — Сначала гарантии моей свободы. Ловофф потянулся к пиджаку, извлёк конверт и бросил его Леви под ноги. — Здесь документы. Денег от меня не жди. Эрвин Смит всё ещё жив. Леви потянулся за документами, но поднять их не успел. Клинок лег на них острием, не давая подступиться. Человек, преградивший ему путь, был скрыт от глаз плащом военной полиции. Леви вытащил документы из-под жилетки, протянул Ловоффу, когда двинулась от стены ещё одна фигура, передал бумаги. Ловофф с жадностью вцепился в папку и только желал бы её открыть, как их покой потревожила другая проститутка. Свет из коридора проник в комнату через приоткрытую дверь и Леви наконец увидел пятерых солдат, окруживших его. Все они в плащах, при УПМ, с мечами наголо ждали не то приказа, не то когда Леви оступится.       Потянувшись к своему конверту, Леви беспомощно наблюдал как Ловофф, вскрывает конверт и вот-вот обнародует, что все угрозы — пустышка.       Механически он и сам поднял вскрыл свой конверт, но документов в нем не оказалось. Только десяток пустых четвертинок бумаги.       — Что это? — первым подал голос Леви и Ловофф, не успевший достать свои бумаги, посмотрел на него как на блоху.       — Это мое недовольство твоей работой, Леви. Я расторгаю сделку. Уберите его.       Отданный приказ заставил комнату пойти ходуном. В маленьком квадрате комнаты всё зашумело и пять клинков как один полетели к шее Леви, желая снести голову с плеч. Леви едва успел пригнуться, ловя заточкой возвращающиеся атаки клинков и отбивая их чемоданом с УПМ, он пятился куда-то в бок. Надо было быстро расправиться хотя бы с двумя солдатами, чтоб дать себе пространство для манёвра. Леви не верил в свою победу. Каким бы умелым бандитом он ни был, а бессмертным всё-таки не был. Прекрасно отдавая себе отчёт, Леви старался забрать с собой как можно больше жизней. Зацепив заточкой предплечье одного солдата, он с силой пнул его назад, желая проскочить и высвободиться из угла. Только он ринулся вперед, следом за солдатом, как перед ним пролетел меч и направился к лицу Леви. Наученный горьким опытом, он не зажмурился, холодно смотрел на приближающийся клинок. Что он мог противопоставить смерти? Только свою прижизненную стойкость.       У самого носа меч сменил своё направление, выбитый снизу подсвечником. И следом второй солдат уже был отброшен от Леви. Одного взгляда в глаза хватило, чтоб Леви узнал, кто пришёл к нему на подмогу.       — Эрвин! — воскликнул он и, воспользовавшись секундным замешательством солдат, воткнул в ключицу третьему заточку, сваливая его на товарищей. Выскакивая из угла, он отступил к двери, откуда шёл свет. Эрвин прикрыл ему спину, а солдаты, сбитые с толку появлением капитана разведкорпуса, замерли в ожидании приказа. Ловофф, присматривавшийся долго к черным волосам и щегольской одежде, сухо спросил:       — Что всё это значит, капитан Смит?       — Это значит, что я только что поймал вас на сделке с Леви, ранее известного бандита подземного города, ныне бравого солдата разведкорпуса, — чрезмерно торжественно воскликнул Эрвин и Леви содрогнулся. Тело решительно его подводило каждый раз, когда этот человек начинал говорить. Перед лицом смерти он был куда спокойнее, чем в миг, когда Эрвин назвал его частью нового, наземного мира. Его вмиг возмутили действия Эрвина и эти громкие слова: «бравый солдат». Он чувствовал, что расположение этого человека к нему стало самым сильным нападением на его душу. Эрвин, не знавший, какую бурю он навёл в сердце Леви, холодно оглядел комнату, солдат, скрывавших лица под капюшонами. Их мечи, враждебно наставленные на него, ничуть не пугали Эрвина. Даже без оружия он продолжал возвышаться над своими убийцами.       «Какой прекрасный мрамор,» — подумалось Леви. Но тут же, будто стыдливо ловя себя за язык, он с презрением отвернулся от Эрвина. Тот хорошо изменил свою внешность, и Леви действительно не узнал бы его, если б не глаза, горевшие тем же огнём. В руке его был серебряный подсвечник. Безумец!       — Идиот! — зашипел Леви, наставляя заточку на Ловоффа, хотя оскорбления явно были адресованы не ему.       — Очень точно подмечено, — подтвердил тот, обращаясь к Эрвину, — очень самонадеянно было явиться сюда без подмоги. Вдруг Леви уже успел передать документы мне и теперь я избавляюсь от лишних свидетелей?       — Всё возможно, — в тон ему ответил Эрвин, — но вдруг документы, которые вам передали — это утка, а настоящие сейчас у капитана Захариуса, едут на стол к Дариусу Закклаю? Ловофф в секунду переменился в лице, потянулся к папке и, вскрыв её, вытащил пачку белых листов.       — Первоклассная бумага, прошу отметить, — подразнил его Эрвин, — мы можем договориться, Николас. Перестаньте душить разведкорпус, перестаньте лезть в наши дела, встаньте на сторону всех наших начинаний и никто ни о чем не узнает!       Ловофф вскочил с кровати как ошпаренный, бросил листы под ноги.       — Играть со мной вздумал, Смит? Думаешь, можешь тут условия ставить? Думаешь, тебе кто-нибудь поверит? Я убью здесь тебя и этого крысеныша, а все подумают, что бандит убил своего капитана! Диких приручить невозможно.       — А бумаги?       — Поклёп! Уж не знаю, что ты насобирал, но всё в наше время можно подделать. Не написать, так оттеснить на печатном станке, а когда потребуется доказать свою правоту, ты будешь молча кормить червей! Солдаты, убейте их — озолочу!       Пять клинков, наставленных на них вновь шевельнулись, как змеи и ринулись в атаку:       — Какой план, Эрвин? — только и успел спросить Леви, отбивая первый выпад и тут же атакуя. Целиться он старался в лицо. Если заточка попадет в глазницу, то Леви достанет в силах докрутить ее до мозга.       — Не убивать их! — крикнул Эрвин, ловя подсвечником меч и отпихивая ногой солдата.       — Ты с ума сошел?! — повысил голос Леви. Из-за лязга металла было тяжело услышать безумное требование. Приметив раненого солдата, махавшего теперь исключительно одной, левой рукой, Леви решил расправиться с ним в первую очередь. Отбросив чемодан с УПМ, он бросился на раненого с прыткостью зверя, но кто-то ударил его сбоку тупой стороной меча по руке, выбивая заточку. Пришлось ответить на выпад. Сократив расстояние так, чтоб мечом стало невозможно махнуть, Леви одним ударом ноги выбил дух из солдата, выхватил из его рук меч, обезоружил второго и замахнулся для нанесения ответного смертельного удара. Эрвин, отбивавшийся от клинков двух солдат практически врукопашную, лишь краем глаза заметил, что Леви намеревается совершить непоправимое.       — Леви, не убивать! Это приказ! — крикнул он и Леви замер. Всё его тело враз отказалось слушаться разум. Солдат смог выкатиться из зоны удара. В этот же момент Леви ощутил резкую боль в правой ягодице. Обернулся. Из задницы торчала деревянная рукоятка его же заточки. Видно, её подхватил раненый, оказавшийся на полу, и ударил, куда мог дотянуться. Судя по углу поражения, он явно целился в печень, но из-за того, что Леви в последнюю секунду остановился, заточка вошла ему в ягодицу. Положив меч плашмя, Леви нанёс тупой удар по капюшону, надеясь, что хоть шрам ему на лице оставит в напоминание о случившемся. С мечом, как ему показалось, шансов было больше, но следующий удар, нанесенный ему со спины по голове, едва не лишил его чувств, заставив рухнуть на пол и откатиться к чемодану, чтоб прикрыться им от града рубленых ударов с двух мечей. Ситуация снова становилась безвыходной. Заточка торчала из ягодицы, вытащить её он не мог. Пульсирующая боль стреляла в ногу, но так хоть кровь не заливала пол.       — Леви, — вновь окликнул его Эрвин, покрывая голосом лязг двух мечей о подсвечник, — Как далеко ты от меня?       — Три шага на три часа, — прикинул моментально Леви.       — Хорошая цифра! — одобрил он, отпихивая от себя солдат и отступая к телу проститутки. Подняв её, бездыханную, он в последний миг успел закрыться её телом от кликнов, вонзившихся в кости девушки с таким остервененением, будто готовы были поглотить её целиком.       Солдаты и сами смутились этой дерзости и этой доли секунды Эрвину было достаточно.       — Поднимайся, Леви! Сейчас же! И Леви, подбросив над собой чемодан, уперся руками об пол, толкнулся и подскочил на ноги. Эрвин в два прыжка оказался подле него, подхватил чемодан, ударил им атаковавших солдат и, схватив Леви подмышку, ринулся к зашторенному окну спальни. Навалившись на него сквозь штору, он легко выбил стекло и не выпрыгнул — выпал наружу. Последнее, что Леви ощутил, как крупные ладони ложатся ему на лицо и шею, закрывая их от осколков.       Приземление вышло мягким. Вместо ожидаемой Эрвином мостовой и пары сломанных костей, они упали на расквашенную постоянно сливаемыми помоями землю. Тяжело встав на ноги, Эрвин всучил Леви чемодан с УПМ, и, так как тот явно был не в силах бежать с заточкой в заднице, подхватил его на руки.       — Куда?       Леви указал пальцем в тёмный переулок:       — Там направо, через дом налево и в третье окно первого этажа. Там никто не живёт.       Дважды повторять необходимости не было. Учитывая, что Ловофф не горел желанием отпускать двух свидетелей, которые могли выдать все его махинации, солдаты сейчас явно мчались по лестнице вниз, чтоб перехватить их на открытой местности. Кто-то примерялся к окну, рассчитывая, можно ли здесь использовать УПМ. Несмотря на дополнительную тяжесть, Эрвин бежал очень быстро. Леви только и оставалось обхватить его за шею, чтоб не помешать побегу.       Свернув направо, потом налево, Эрвин увидел заброшенный публичный дом. Одно из окон было выставлено. Аккуратно опустив Леви за оконную раму, он спешно навалился на нее грудью и тяжело рухнул вниз, очень вовремя притихая на сыром заплесневевшем каменном полу. Мимо на УПМ пронеслись солдаты, решившие, что с воздуха будет проще найти беглецов. Полежав в тишине на полу ещё какое-то время, он наконец-то осмелился поднять голову на Леви. Тот, прижавшись грудью к стене, также внимательно слушал звуки за окном.       — Оторвались, — шепнул Эрвин, поднимаясь на ноги и осматриваясь. Они очутились в небольшой комнатке, где не было ничего, кроме ветхой запылённой кровати, ширмы с истлевшей серой тканью, поломанной тумбы и двух завядших цветов, стоявших тут относительно недавно. — Что это за место? Леви неспешно отстранился от стены, достал из внутреннего кармана белый платок, утёр им лицо от грязи.       — Надо же было приземлиться прямо в говно, — кипел он от злости, вытирая шею и руки. Прихрамывая, Леви прошёл до простенького железного стакана, в котором как в вазе стояли засохшие цветы, аккуратно убрал их, провёл пальцами по ободку стакана, собирая пыль и следом прошёлся платком.       — Ты ранен, — глухо сказал Эрвин, всё ещё созерцая рукоятку, торчащую из правой ягодицы.       — Царапина, — отмахнулся Леви, — тем более, я не могу ее вытащить, не умерев от кровопотери. Перевязать нечем.       Эрвин поджал губы, оглядел комнату, самого Леви, подтверждая его слова. Пусть упали они в шторине на грязь, а всё же все были перепачканы.       Расстёгивая неспешно сюртук, он попросил:       — Встань на колени и обопрись о кровать.       Леви не двинулся с места, настороженно наблюдая за действиями Эрвина. Тот встряхнул от осколков сюртук, отбросил на кровать и стал снимать с себя белую рубашку. Леви едва ли разбирался в тканях, но её мягкость виделась ему даже в той полутьме, в которой они оказались сейчас. Непринужденно отстегнув ворот, Эрвин стал рвать её на лоскуты. Только теперь до Леви дошло, что удумал этот человек. Цокнув, он недовольно подчинился. Больше перенося свой вес на матрас, он отклячился, насколько смог, но задираться не перестал:       — Не нежничай там, а то подумаю о тебе чего-нибудь.       — Чего «чего-нибудь»? — абсолютно невинно переспросил Эрвин, опустившись на колени позади него. Придерживая Леви за поясницу одной рукой, вторую он положил на рукоять заточки, — какой формы лезвие?       — Как шило. Не волнуйся, я не шибко менял форму. Если я и убиваю, то не мучаю.       — Хорошо, — сухо отозвался Эрвин и, крепче схватившись за ручку, потянул на себя. Леви не издал ни звука, только лопатки под жилеткой поднялись вверх, заострились. Эрвину на миг подумалось, что имей тот крылья, они бы непременно затрепетали. Достав заточку, он утёр её от крови и осмотрел. И впрямь, длиннее обычных, вытянутая, она имела вид шила, заостренного и заточенного с одного конца, чтоб отражать рубящие атаки и наносить колющие.       — Снимай штаны, — потребовал Эрвин и Леви, понимая всю плачевность ситуации, подчинился, — и бельё, — указал он, оглядывая ветхие серенькие портки, аккуратно подшитые с боков, чтоб сидели по размеру. Надо же, когда Леви бежал с разведки, то не взял с собой никаких вещей, кроме УПМ. Как пришёл к ним босяком, так им и попытался уйти. Гордость не позволила ему присвоить ничего чужого, — Леви, — мягче позвал его Эрвин, зажимая рану одним из лоскутов рубахи. — Я так тебя не смогу перебинтовать. Положи ладонь на пах и дай мне зафиксировать рану.       Но Леви медлил. Эрвин мог бы подумать, что тот сейчас борется со стеснением, но едва ли у такого человека было чувство стыда к такому простому действию. Нечто куда более глубокое лежало за его замешательством. Наконец он потянул с себя портки и платком, которым только что протирал пыль со стакана, закрыл пах. Дикость для помешанного на чистоте Леви! Тем не менее, вызнавать в такой позе причину его поступков Эрвин не стал. Прижав к ране туго скрученный валик из лоскута, он стал фиксировать. Только когда повязка плотно обхватила ягодицу, он отстранился. Леви сам надел бельё, штаны и тяжело сел на кровать, поднимая пыль.       Эрвин уселся на полу, устало потирая лицо. Оголённое тело его было всё зашрамлено следами множества вылазок. Леви, неплохо разбиравшийся в шрамах, точно угадал следы от УПМ, навсегда вгрызыющиеся в кожу любого солдата, ожоги от факельного масла на руках, на спине рубцы от клинков, словно кто из своих пытался зарубить его сзади, а на плече правой руки красовалась внушительная рытвина от зубов. Выглядело это поистине жутко. Рытвина затянулась глубоким красно-фиолетовым рубцом, втянутым и углублённым. Леви по себе знал, насколько нежная кожа в таких местах и как неприятно её тревожить. Очередной шрам, подаренный Эрвину уже самим Леви, был наконец-то закрыт бинтом. Видно, кому-то из разведчиков надоело наблюдать, как безалаберно Эрвин относится к собственному телу и его-таки сопроводили до медпункта. Какой бы злой была судьба к разведкорпусу, погибни Эрвин не на поле боя, а в стенах Парадиза от заражения крови. Тогда сделка с Ловоффом была бы исполнена и что-то в Леви бы окончательно сломалось.       — План был говённым, — попытался защититься от неясных чувств Леви. Теперь, когда последний адреналин от боя прошел, можно было свысока посмотреть на ситуацию. Выводы были неутешительны. Что толку было в том, что они рискнули собой? Ловофф раскрыл, что Леви на стороне разведки, да и сам Эрвин не стремился скрывать эту карту. Документы — фальшивка и, если Ловофф сейчас доберется до верховного главнокомандующего Закклая, нажалуется на попытку Эрвина провести его, разведке урежут финансирование. Надо было убить их всех. Убить Ловоффа в первую очередь!       Сквозь толщу мрачных мыслей до него донесся лёгкий смех Эрвина. Тот хохотал несмотря на то, как дерьмово шли дела. По разумению Леви тот должен был первым злиться на него, ругаться, обвинять, что тот не смог обмануть, совершить сделку, но вместо этого — мальчишеский смех.       — Умом тронулся? — грубо уточнил он, но всё же смягчился, под хохот выдавив из себя скомканное, — мне жаль. Эрвин, переставший смеяться, повернулся к Леви улыбаясь.       — Чего тебе жаль?       — Твой план… даже если я отдам тебе УПМ, ты не успеешь к Дариусу раньше Ловоффа. Значит, для разведки настали тёмные времена, так?       — Мой план был не так прост, как ты думаешь. Нам не надо излишне спешить. Майк, по моим расчётам, уже час заговаривает Закклая и будет это делать до тех пор, пока не появлюсь я. Ловофф не подойдёт к Закклаю ближе, чем на пушечный выстрел, пока Майк с ним. Пока что всё идёт точно по плану. Ловофф теперь уверен, что компромат на себя он никогда не достанет, ты на стороне разведчиков и управлять тобой ему не под силу. Значит, либо он действует в согласии с законом и начинает нам помогать, либо мы приложим все силы, для того, чтобы Ловофф потерял свой статус и разорился.       — Почему его просто не убить?       — Разве есть от этого какой-то толк? Ну, убьем мы его, как-нибудь выпутаемся, переложив вину на какого-нибудь пьяницу. Того казнит какой-нибудь палач публично, а потом что? Вместо Ловоффа придет «другой». Ещё алчнее, наглее, хитрее, и, главное, моложе. И тогда наше положение станет совсем печальным.       — А если нет?       — Значит, я глупец, — легко пожал плечами Эрвин, — взвесив все за и против, я сделал выбор, но вот предсказать исход… Увы, никто на это не способен. Каждое наше принятое решение так или иначе повлияет на все последующие. Главное не сожалеть о своем выборе.       — Почему ты приказал не убивать их? — он вспомнил капюшоны военной полиции.       — Помнишь нашу игру в шахматы? Порой, самая лучшая победа — совершенная без крови.       Леви поджал губы. В словах Эрвина была какая-то вневозрастная мудрость и легкость, приносившая надежду.       — Эта комната — моей мамы. Она работала проституткой. До того, как я родился, продавала себя в доме «у Анны», а после перешла сюда. Здесь мы жили с ней вдвоём. Она принимала клиентов на этой постели, пока я прятался там, на полу за ширмой, — он указал на ветшалую тряпку, ещё державшуюся на железном каркасе.       — Поэтому тебя пригласили в тот публичный дом?       — Это была тонкая издёвка над самим фактом моего рождения. Каждая проститутка имеет свою цену, но стоит ей понести, как цена на неё опускается до нуля. Хороший публичный дом обязан выгнать её на улицу, чтоб она не порочила честь борделя. Мама прекрасно знала, что так будет, но решила оставить меня, а потому была вынуждена уйти. После моего рождения она вернулась в публичный дом, но не такой роскошный как прежде. Она была вынуждена продавать себя за копейки, чтоб у нас была хоть какая-то еда…       Леви вспомнилось лицо матери. В памяти оно отпечаталось дважды: самым красивым в мире и самым пугающим. Первый её образ грел его ещё совсем младенцем. Кушель по юности была очень красива. Только успевшая расцвести, она пленяла многих мужчин, кто входил в дом «У Анны». Под прозрачным покровом детской невинности таились черты древней священной гармонии. В этой безродной девушке сочеталась двойная красота: стиля и ритма. В ней преобладали два качества, которые были незаменимы даже в королевском дворце: скромность и сдержанность. Тонкие брови её были чуть приподняты, словно она постоянно недоумевала. Это стыдливое недоумение пленяло именитых развратников и, взяв её за руку, они отправлялись в постель, как к алтарю. У нее были продолговатые тонкие пальцы, которые держали за руку сначала ненавистного ей мужчину, а потом обожаемого сына. Леви было невдомёк, как в этом мире купли и продажи она решилась на любовь. Любила ли она того, от кого понесла Леви?       Был ли в её жизни мужчина, которому она ни в чем не отказала по любви? Маленькому Леви, сосавшему её грудь, почти лишенную молока от скудного питания, было не до сложных вопросов. Он смотрел в её лицо и видел девственное обаяние; какое-то не сломленное выражение собственного достоинства и почти суровости, передавшееся ему с лихвой. Ее лоб, нос и подбородок представляли тот идеальный облик, который, отличаясь от общепринятых пропорций, составлял гармонию лица. В мягком, почти детском с виду промежутке, разделяющем нос от верхней губы, у неё была та едва заметная и прелестная складочка, служащая в этих местах признаком целомудрия. Даже будучи уверенным, что любовь сравне мерзопакостной заразе, Леви был уверен, что у его матери невинность преобладала над грехом. — А потом мама заболела. Один из клиентов заразил её чем-то и она стала гаснуть. Клиенты уродливых не покупают. Цена её услуг снова упала, а сил работать оставалось всё меньше. Так она и умерла на этой кровати. А я остался. Дней пять без еды и воды. Она умерла в холодное время года. Я замёрз, но залезть на кровать не посмел, сидел там, где ты сейчас, и ждал чего-то.       Леви хорошо помнил второй облик мамы, которым наградила её болезнь спустя всего несколько месяцев. Когда она утратила последний стыд и последнюю радость, она уже была тенью самой себя, призраком. Жизнь и общественный строй сказали ей последнее слово. Она уже испытала все, что можно испытать, перечувствовала, вынесла, выстрадала всё — всё оплакала и всё потеряла. Она покорилась той покорностью, которая походит на равнодушие. Она уже не сторонилась ни от чего. Ничего не боялась. Разразилась бы над ней туча, залила бы её река. Ей было безразлично. Она стала казаться губкой, насыщенной водой. По крайней мере так казалось Леви, но то было большое заблуждение. Невозможно исчерпать всю злую судьбу, ибо ни в чём человек не может испить своей чаши до дна.       Физическая болезнь довершила работу болезни нравственной. У Кушель, у этого двадцатиоднолетнего существа лоб был весь в морщинах, щёки поблекли, нос заострился, зубы расшатались, цвет кожи стал землистым, шея иссохла, выступили ключицы, хилые руки всегда лежали поверх одеяла, а чёрные волосы росли вперемежку с седыми. Леви оставалось только с ужасом наблюдать, как болезнь импровизировала старость!       — Твоя мама была великой женщиной, — тихо отозвался Эрвин, но Леви не отреагировал. Он ждал другого. Одно откровение жаждет услышать взамен другое и Эрвин это понимал, но, как начать, не знал. Прошло достаточно времени, прежде чем он глухо сказал: — Твоя мама гордилась бы тобой… Леви, желавший тут же ответить грубостью на такую идиотскую фразу, вовремя прикусил язык, потому что следующее признание смогло поразить даже его.       — Я знаю о чём говорю. Моим родителям гордиться нечем, ведь именно я убил своих мать и отца... Мать я убил ещё когда был в её утробе. Она долго не могла мной разрешиться. Наконец, когда меня достали, она уже не дышала. Мы остались с отцом вдвоём. Он был учителем истории и однажды рассказал мне гипотезу о жизни за стенами. Я был так ей вдохновлен, что не удержал языка за зубами. Рассказал друзьям, одноклассникам, а потом повторил солдатам из военной полиции. Я уже не был совсем малым дитятей, но меня так ослепил восторг, что я не смог вовремя закрыть свой рот. Мне было одиннадцать, когда он не вернулся с работы. Я ждал его возвращения на кухне и всё смотрел на примус. Думал, он придёт, а я его чаем угощу… Огонёк под чайником потух, отразил на боках своих желтизну и угрозу беззвездной ночи и отчего-то стал чужим, мёртвым и непонятным. Я ещё не знал, но уже почувствовал, что сгубил своего отца. Я был до смерти испуган. Рядом не было никого, кто смог бы меня защитить. Нашли его тело утром, до того изуродованное, что хоронить пришлось в закрытом гробу… — Эрвин перевёл дух и тише продолжил, — Когда я стал старше, стал себе сам защитой, то нашёл в себе силы отринуть всё человеческое и семейное, чтобы стать оружием. Теперь я живу ради мечты, хотя, возможно, с моей стороны это звучит достаточно бесчестно. Как я могу стать надеждой человечества, если я пополнил род предателей, порода малодушных и лжецов? Я, будучи мальцом, уже убил всех, кто был мне дорог. Потому более не жалею и не щажу себя в битвах. Никто не станет плакать по мне, а потому я свободен от смерти и для смерти.       Леви скосил на него глаза. Высокое трогательное чувство отразилось в этом взгляде — это была надежда ребенка, который никогда не знал ничего, кроме отчаяния. Эрвину стало не по себе от этого мимолетного взгляда. Он поспешил подняться. Взял оставшиеся от рубашки манжеты и воротник, надел их на голое тело, а поверх — сюртук.       В душе Леви случался один переворот за другим. Странные, благородные чувства все больше оживали в нем, стоило Эрвину случаем преподать ему новый урок. Несомненно, после встречи с ним Леви уже не был прежним. Он ощущал эти изменения и то, что не в его власти было уничтожить зерно, оброненное опороченной добродетелью. Несмотря на то, какие нравственные подъёмы он испытывал, находясь рядом с Эрвином, все его существо разом желало сделать мерзость. Хоть сейчас пойти и обокрасть какого-нибудь юнца, заколоть пьяницу, поднять руку на доверившегося. Эти чувства всё ещё полнились в нём и никак не могли найти выхода.       Эрвин, закончивший одеваться, обернулся к Леви.       — Идти сможешь?       — Смогу, но говённо, — спокойно рапортовал Леви. Поднялся без лишней спешки и, прихрамывая, пошел к выставленному окну.       Можно было конечно закрыть глаза на гордость, дать ей разрастись до гордыни, но стоило Леви свалиться с окна, а не спрыгнуть, Эрвин пришёл на помощь. Прихватив чемодан, он перемахнул через окно, оглянулся на длинные тёмные улицы. Нет, в темпе хромого им точно идти нельзя. Какое бы время в запасе у них ни оставалось, а Майк не сможет до утра заговаривать зубы Закклаю.       — У меня есть предложение. Давай ты понесешь чемодан, а я тебя? — протянул ему чемодан Эрвин.       Леви ответил ему на то мрачным взглядом, исполненным угрозы, но Эрвин не отстал.       — Набросишь капюшон на глаза и никто тебя не узнает, а ты мне дорогу покажешь. Наверху нас ждёт Росинант. Твоя выправка ещё понадобится нам у Закклая, не расходуй её понапрасну.       — Я на руки к тебе вновь не полезу. — отрезал Леви.       — Забирайся на спину. Раненых товарищей по уставу надо доставлять до медпункта на себе или на лошади.       Леви тяжело вздохнул и, к удивлению Эрвина, сдался. Не теряя ни секунды, он присел на корточки пред ним и, только Леви, поборов стыд, обхватил его плечи, выпрямился, двинувшись вперёд.       — Мы можем выбраться отсюда незамеченными?       — Можно через трущобы.       — Куда?       — До конца улицы и там направо, — тихо ответил Леви, стеснённый своим положением. Эрвин, позволяя ему передохнуть, открыл спину для удара. Сколько возможностей было у Леви убить Эрвина из-за его беспечности? Почему он так спокойно оставлял подходы для убийства? С другими он держался более настороженно. Для чего было это излишнее доверие?       Уперев палец Эрвину в спину, куда-то под левую лопатку, Леви спросил:       — Почему ты продолжаешь подставлять мне спину?       — Я знаю, что ты не настолько подл, чтоб бить в неё. Даже когда титаны погубили твоих друзей, ты напал на меня спереди.       И Эрвин пошёл по маленьким тёмным улочкам. По мере того, как отдалялись они от района удовольствий, атмосфера менялась. Всё больше пьяных и больных встречалось Эрвину на пути. Нищие, не сумевшие украсть или купить дом даже в этой дыре, коротали холодные ночи на промёрзлой земле. Если бы один из этих отчаявшихся сейчас бросился бы на него с кулаками или кинжалом, Эрвин бы не удивился. В таких тёмных местах исчезало из человека человеческое. Тут смутно обрисовывается демон, некое безглазое «я», которое выло, искало, ощупывало, грызло.       Свирепые, бродящие в этой пропасти фигуры — не то звери, не то призраки — не думали о всемирном благе; они даже не знали ни этой идеи, ни самого слова, и заботятся лишь об удовлетворении своих личных потребностей. Они действовали почти бессознательно и как-то страшно обезличиваясь.       — Этот подземный город, — тихо произнес Эрвин, — как давно здесь всё так плохо?       — Сколько себя помню. Вас, разведчиков, раньше сюда не спускали?       — Нет. Я был здесь дважды. Второй раз, когда излавливал тебя.       — Должно быть, довольно печальное зрелище для такого идеалиста как ты, — огрызнулся Леви, — здесь люди не так боятся титанов, сколько самих людей.       Эрвин прекрасно осознавал главный бич человечества, вышедшего из низов. У них было две мачехи — нищета и невежество; единственный руководитель — нужда, единственное стремление — удовлетворение потребностей. Люди, жившие здесь, были голодны и оттого зверски прожорливы. Настрадавшись, они действовали и обращались к преступлению. Подземный город всё больше казался Эрвину предместьем ада. Здесь люди переставали быть людьми и обращались в демонов. Голод, жажда — вот точка отправления, результат — нисхождение монстра. Из этого подземелья выходили только страшные убийцы.       — Леви…       — Да?       — Спасибо, что не убил их.       — Это ведь был приказ капитана бравому солдату. Я не мог его ослушаться.       И Эрвин, незаметно для Леви, оступился в тёплую улыбку.       Пропетляв ещё недолго по прямым улочкам подземного города, Эрвин наконец-то увидел в горных породах знакомую прореху. То был выход на поверхность. Но только он прибавил шаг, как из какого-то барака на него выскочила группа детей от девяти до тринадцати лет, банда беспризорников со своими жестокими законами. Все как один они наставили самодельные ножики на Эрвина. С многочисленными ругательствами и остротами слетавшими с детских уст он едва разлечил не менее грозные слова: «выворачивай карманы».       Эрвин даже растерялся от напора. В полутьме он едва различал этих юных вымогателей. Пожалуй, напади на него дети из пределов стены Марии, он бы пришел в искренний восторг и даже умиление, но у этих взгляд был совсем не детский. Даже в этих маленьких существ уже просочилась скверна. Эрвин на секунду замешкался, думая как ответить детям, как почувствовал острие заточки у своей шеи.       — Не видите, что толстосум занят? — строго спросил Леви, отбросив капюшон с лица.       Эрвин предполагал, что у него был вполне весомый авторитет в подземном городе. Военная полиция не просто так сделала его угрозой номер один и готовилась уничтожить. Леви уже являл миру свою агрессию. Эрвину однажды представилось наблюдать лишь за последствиями его гнева и встречаться с пиком отчаянной злобы он был не готов. Дети, видно, тоже прекрасно знали, с кем имели дело, потому молча опустили ножички, давая дорогу, но всё также настороженно не двигались с места. Заточка сильнее прижалась к шее, напоминая, что надо идти. Эрвин, больше из привычки, нежели из убеждений, вежливо обратился детям:       — Мне очень жаль, юные дарования, что не вы первые пригрозили мне смертью. Удачной вам ночи.       И, поклонившись бандитам, Эрвин пошёл мимо.       — Ты их напугал больше, чем я, — хмыкнул Леви, убрав заточку в шлицу, стоило им отойти подальше от злополучного переулка.       — Эти дети… и те дети, что были там… в борделе, у них у всех есть что-то общее, — Эрвин не стал уточнять, что это общее виделось ему теперь в самом Леви.       — Взгляд, — спокойно ответил Леви. — У них у всех взгляд обреченных. В стенах Парадиза дети знают, что бы ни случилось сегодня, завтра непременно взойдет солнце. У нас этого знания нет.       Эрвин вздохнул. Леви был прав. Встретив здесь детей, которые уже научены воровать, убивать и отдаваться, Эрвин явственно ощутил болезненный укол совести. Едва ли ему было стыдно за себя, нет, скорее за то, что королевство, в лице армии имевшее щит и меч, никак не могло защитить детей и побороться с нищетой. Конечно, не разведчиков привлекать к этому делу, но ведь военная полиция время от времени расширяет свои ряды. Неужто нельзя отправить их сюда, вниз, для урегулирования жизни и налаживания коммуникации с наземными жителями. Эрвину порой хотелось этих детских мечт, но он знал, что реальность куда печальнее. Даже если выделят полицейских, приведут их благоустраивать подземный город, то засопротивляются здешние жители, привыкшие жить в обход правил.       Выбравшись на поверхность, Эрвин продолжил нести Леви на спине вплоть до конюшни. Там уже, в деннике у Росинанта, он хотел было переменить маскировочную одежду на форму, но вовремя вспомнил, что пустил на лоскуты единственную доступную сейчас рубаху. Едва ли верховный главнокомандующий оценит его голую грудь, едва прикрытую курткой.       — Леви, надень мою куртку, — попросил он, вытаскивая ее из дорожного саквояжа.       — Зачем?       — Нужен хоть кто-то с опознавательными знаками для въезда на территорию верховного командования.       Леви покорно взял её в руки, хотя весь его суровый вид говорил лишь о том, насколько ему противны эти игры в переодевания. Потянув с себя плащ, он набросил на плечи куртку. Она была так велика ему, что казалось, Леви мог вполне укутать ей плечи как шалью.       — Нормально?       — Сойдет, — кивнул Эрвин, прикрепив чемодан сбоку к седлу, — теперь подойди ближе, я подсажу тебя.       — Я сам коня оседлаю, — заартачился Леви, не спешивший терять последние крохи самоуважения. Взялся за седло, подпрыгнул, подтянулся на руках, а ногу до стремени не дотянул. Позорно сползая вниз, он припал на правую ногу и едва удержался за поводья, сильно потянув их на себя. Росинант, вытерпев неудобства повернул к Леви морду, фыркнул соломенным дыханием и снова отвернулся.       — Извини, но я не могу позволить тебе утруждать моего коня, — Эрвин легко подпрыгнул, вставил ногу в стремя и забрался на коня. Склонившись к Леви, он протянул ему руки, предлагая ухватиться за себя. Седло было одноместным, ехать бы пришлось сидя едва ли не на коленях капитана.       — Я так не поеду. Эрвин незаметно выдохнул. Он догадывался, что творилось с Леви. Успев понаблюдать за его повадками, Эрвин заметил очевидную закономерность. Леви никому не открывался и ни к кому не прикасался. Он всегда держал дистанцию, но сегодня преступил два мысленных запрета за раз и явно испытывал перегруз.       — Леви, — начал он ласково, не спеша вновь примерять образ требовательного капитана, — нам стоит ускориться. От нашего визита зависит успех миссии.       Долго ждать не пришлось. Ради дела Леви пересилил себя, подошёл ближе, протянул руки к Эрвину, и тот растерялся. Жест вышел излишне доверительным и смутил обоих. Вовремя одернув себя, Эрвин взял Леви подмышками и легко усадил в седло. Тот тут же перенес вес на левое бедро, схватившись за рожок. Эрвину на мгновение показалось, что лицо его исказила гримаса боли. Первая эмоция за сегодня, которую удалось застать. Взявшись удобнее за поводья, Эрвин сжал бока Росинанта, давая команду снова в путь.       — У тебя остались мои деньги? Можем обратно вернуться на перекладных.       — Решим, — отстраненно ответил Леви, придерживая рукой куртку с чужого плеча.