Наши лопатки таят девственные крылья

      Эрвин вёл лошадь в центр Митраса. Дорогу им освещали масляные фонари, расставленные так часто, что улица казалась вырванной из ночи в день. Леви с интересом разглядывал это чудо техники, запрокинув голову. Железные столбы, на которых устанавливалась масляная лампа с фитилём, смоченным маслом, поднимались и опускались с помощью верёвки, тянувшейся снаружи и закреплённой в выемке столба. Рогатка, на которую наматывалась веревка, была приделана под фонарем, в маленьком железном шкафчике, ключ от которого был только у фонарщика, а сама верёвка защищена металлическим футляром. Такая простая конструкция, дававшая свет внутри стен и ночью, изумляла Леви. Каждый раз, когда он встречался с чем-то наземным, чего не знал, то с удовольствием разглядывал этот механизм и стремился самостоятельно разгадать принцип его работы. Спрашивать у кого-либо про устройство вещей было стыдно.       Тем не менее, видевшие его со стороны никогда бы не сказали, что Леви чем-то сильно увлечён, взволнован или переживает трагедию. Эрвин такую загадку в его лице принимал за новый ребус и разгадывал сопутствующими путями. Отмечал длительность взгляда, положение рук, тянутся ли они к желаемому, сцеплены ли меж собой. Леви был как оловянный солдатик, которого дети цепляют на ёлку, провожая старый год. Мал, изящен и совершенно лишён эмоций.       Столичная площадь, вымощенная камнем, была такой просторной, что на ней вполне могли бы уместиться войска разведки, военной полиции и гарнизона в построении. Над площадью возвышались ворота, ведущие в королевскую усадьбу. Денно и нощно около них дежурила военная полиция. А в центре площади – эшафот для публичных казней. Мимо него они проехали достаточно близко и Леви успел его как следует рассмотреть. Деревянная платформа возвышалась над землёй метра на полтора, если не больше, чтобы толпа со всех концов площади могла лучше видеть казнь. Гильотина, в свою очередь, представляла собой вертикальную раму с тяжелым лезвием, которое падало на шею осужденного. Балка, к которой крепилось лезвие, продолжалась, и с неё свисала зевающая петля.       Вид эшафота заставил Леви выпрямиться. За все деяния, что общество вынудило его совершить, болтаться бы ему на виселице. Относившийся доселе с некоторым равнодушием к показательным казням, он не имел никакого мнения против их наличия. Многие его знакомые, нашедшие силы сбежать из подземного города, оказывались именно здесь, на главной площади. Возможно, умереть под тысячами взглядов не так плохо, если напоследок увидишь солнце. Однако впечатление, произведенное эшафотом на Леви, оказалось глубже философских размышлений. Видевший его каких-то пару минут, он затрепетал самым таинственным трепетом.       – Кровожадно иметь такое на главной площади, – сухо отметил Леви, опустив голову.       — Возможно, – пожал плечами Эрвин, – гильотина служит спайкой закону, виновные называют её “королевской местью”, но на самом деле она нейтральна, а потому не позволяет нам оставаться нейтральным.       Леви ещё раз глянул эшафот, теперь он показался ему призраком. Не бездушным аппаратом из дерева, железа и верёвок, а своего рода существом, обладающим какой-то мрачной инициативой. Сруб жадно смотрел на него, тянулся снарядом, деревом, верёвкой, одарёнными волей, к нему. Эшафот, этот сообщник палача, словно до срока пожирал его: пил его кровь, ел его мясо. Росинант повернул налево, в сторону белого каменного здания с колоннами, и Леви выдохнул. Это чудовище, сработанное судьей и плотником, жило своей страшной жизнью, сложившейся из всех его убийств.       – Смотри, – наставил на здание указательный палец Эрвин, продолжая удерживать поводья, – Это здание верховного суда. Сюда часто ездит командор Шадис отчитываться перед королевскими советниками и меценатами о результатах вылазок и потраченных средствах. Сейчас он готовит отчёт о нашей последней вылазке. В этот раз ему порядком достанется из-за погодных условий.       – Значит и командором быть говённо?       – Вообще человеком быть говённо, – сохранил его презрительный тон Эрвин, – когда мне выпадет случай стать командором, я сведу все потери к минимуму, и уважаемые толстосумы на некоторое время поутихнут. Леви невесело хмыкнул:       – Значит, власти хочешь?       – Ничуть. Звание командора даст мне больше полномочий и больше обязательств. Мне не придется неделями протаскивать свои планы командору Шадису, я смогу повысить эффективность вылазок и сократить число жертв среди солдат. Я знаю как, но у нас с командором сейчас… разные цели.       – Какие? – Леви проявил к этой теме явный интерес, но ответить Эрвин не успел. На ступенях здания верховного суда, между главными мраморными колоннами показались две тени, одна выше другой.       – Смотри, – он тихо обратился к Леви, когда приблизившись, он в тенях различил лица – здесь только Майк и Верховный Главнокомандующий Дариус Закклай. Будь с ним повежливее. Он третий человек в королевстве после самого короля и его советников. Именно он олицетворяет собой правосудие.       – Значит, это его рука отправляет людей на эшафот?       – Его же рука милует, – уклончиво ответил Эрвин.       Спустившись с Росинанта, он взял в правую руку поводья. Леви смог занять полноценно седло, всё также обеими руками цепляясь за рожок, собрать все силы в кулак и выпрямиться. Рядом с Майком стоял коренастый старик. По его белым как лунь волосам, морщинистому лбу, бледным губам виднеющимся в пространстве меж усами и бородой, по всему лицу его, дышавшему утомлением к жизни, можно было дать ему гораздо больше шестидесяти лет. Но судя по его гордой осанке, необыкновенной силе, запечатленной в каждом его движении, — ему нельзя было дать и пятидесяти. Морщины его на лбу имели благородный характер. Губы, сжимаясь, образовывали странную складку, казавшуюся строгой, но в действительности в ней можно было прочесть насмешку. В глубоком его взгляде была какая-то сумрачная безмятежность. Длинные руки с большими кистями спокойно лежали по швам. На большом носу плотно сидело пенсне. На мужчине была белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, черные брюки на подтяжках. И этот человек решал, кому жить и кому умереть? Разве это не должен быть кто-то более мудрый по виду?       Леви косо глянул на Эрвина. Тот не выказал ни единым жестом пренебрежения к старику. Собранный и почтительный, он видел в Дариусе больше, чем мог видеть Леви. Он знал, Дариус Закклай, несмотря на свой скромный рост, был человеком грозным. Выражалось это во всём, шедший прямо своей дорогой, он не обращал внимания на встречные препятствия, называемые совестью, присягой, справедливостью и долгом. В кратчайшие сроки он смог дослужиться до Верховного Главнокомандующего, пережив прочих кандидатов на эту должность, и по сей день оставался на ней. Он двигался к своей цели, не сбившись ни разу с прямого пути повышений и выгод. Хотя злым человеком его было не назвать, все же он был готов услужить чем мог своим детям, зятьям, родственникам и даже друзьям. Он мудро извлекал из жизни её хорошие стороны, счастливые случайности и выгодные комбинации. Остальное казалось ему вздором. Он был остроумен и ровно настолько образован, чтобы считать себя последователем воли первого короля. Он охотно и приятно шутил на тему великих и бессмертных истин и "сумасбродств разведчиков". Иногда он насмешничал с любезной авторитетностью даже в присутствии королевских советников. Эрвин уважал этого человека по многим причинам, одна из которых заключалась в непредсказуемости Верховного Главнокомандующего. Громко и четко отчитываясь перед ним, Эрвин приставил правую руку к сердцу:       – Верховный главнокомандующий Закклай, спешу доложить, прибыл капитан четвертого атакующего отряда Эрвин Смит. Дариус осмотрел его придирчиво, огладил бороду.       – Не представился бы – не узнал. Что за маскарад? – он взглянул на Леви в куртке Эрвина, – кого ты ещё привёл?       – Новобранец.       – Устав что ли не знает? Почему на лошади?       Эрвин на секунду замялся. Вряд ли Леви будет восторге, если он озвучит истинную причину, но и лгать в таком случае не выгодно, особенно если он планировал лгать ещё. Более того, придётся раскланяться за чрезмерную настойчивость Майка на реализации безумной идеи.       Однако Леви сам разобрался с вопросом. Соскочил с коня, пошатнулся, но устоял, шагнул вперёд, приложил правую руку к сердцу и отчитался:       – Рядовой четвёртого атакующего отряда Леви.       – Тот самый? – хитро взглянул на Эрвина Дариус.       – Да. Официально он ещё не солдат, но своей верной службой идеям его Величества уже доказал свою незаменимость.       Дариус отстранённо кивнул.       – Так, что за маскарад, Эрвин?       – Проводили с рядовым Леви вылазку на местность. Так как он неместный, я вызвался в свободное время познакомить его с особенностями жизни в стенах Марии, Розы и Сины.       – Похвальное стремление, только куртку свою с него сними, а то не верится, – уколол его Дариус. Видно, что он не поверил ни единому слову, однако отмазку посчитал более чем правдоподобной, а потому сменил тему. – Майк мне передал прошение о создании исследовательского центра в городе-кармане Шигансине, спешу обрадовать вашего командора, капитан Смит, я поддержу эту идею на аудиенции у короля.       Эрвин быстро и нечитаемо глянул на Майка, тот ответил ему тем же взглядом.       – …Майк ввёл в вас в достаточной степени в курс дела? – уточнил Эрвин.       – Да, думаю я понял суть. Если человечество хочет потягаться с титанами, ему необходимо познать своего врага не только снаружи, издалека, но и изнутри.       – Было бы хорошим решением сначала укрепить позиции разведкорпуса на ближайшей аудиенции. Как вы знаете он на волоске от расформирования, – попытался оттянуть время Эрвин.       – Знаю, – заверил его Дариус, – сам голосовал за его расформирование. Но идея с исследовательским центром очень удачна сейчас. Её следует представить как можно скорее.       – Что ж, тогда я подготовлю более развернутый план для Его Величества и вышлю вам.       – Это ни к чему, – отмахнулся Дариус, – останетесь на ночь, завтра утром пойдете со мной и подробно объясните свою задумку королевским советникам.       Эрвин согласно кивнул. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, но сердце колотилось так быстро, что казалось выдаст весь ужас, разом охвативший его тело от полученного согласия.       – Тогда приглашаю вас в здание Верховного Суда. В нём есть несколько комнат для временного расположения и охраны важных свидетелей. Переночуете и завтра двинемся в путь, – глянув на коня, Дариус раздал указания и насчёт него, – отведите в конюшню. Она за зданием. Там сейчас мой экипаж распряжен, но одно местечко ещё найдётся.       Трое разведчиков, как один, приложили кулаки к сердцам, откозыряв перед Дариусом, и, дождавшись, когда он скроется в здании Суда, выдохнули.       – Ты чего ему там нарассказывал? – прошептал раздраженно Эрвин Майку.       – Да ничего, я только начал говорить о твоих планах, как он тут же согласился, попытался подписать бумаги, пожать мне руки и отправить восвояси. Ты знаешь как тяжело втюхивать часами то, что хотят с первой секунды?       Эрвин вздохнул, устало потёр переносицу:       – Что мы теперь скажем Шадису я примерно представляю, а вот что он нам на это ответит?       – “Вы тупые обезьяны! Капитан Смит, рядовой Леви, вас ожидает губа, а вас, капитан Захариус, семь нарядов вне очереди” и едко подметит, что ты, Эрвин, “ молодец и, что называется, спиздил хуй, чтоб в жопе спрятать”.       Признавать, что так оно и будет, Эрвин не хотел, но и возразить было нечего. Нет, сегодня он уже ничего не придумает. Согласие Дариуса вставило им больше палок в колёса, чем выговор на имя командора, на который Эрвин рассчитывал при самых худших раскладах. Какие цели преследовал Дариус – он не знал, но если тот решил рискнуть и своей головой тоже, обращаясь с такой наглостью напрямую к королю и в самые сжатые сроки, значит помимо Исследовательского Центра было что-то ещё, что Дариус хотел протащить прикрыв большей дерзостью.       – Можешь отвести Росинанта в денник? Леви ранен, хорошо бы найти в здании суда ванну с горячей водой да бинты, – глухо попросил Эрвин Майка, выстраивая в голове логическую цепочку своих просчётов.       – Возникли трудности во время обоюдного шантажа? – весело спросил Майк, раздувая ноздри от яркого запаха крови, который ощущал с момента их приближения.       – Можно и так сказать. Но, как видишь, удача всё ещё на нашей стороне, – вымученно улыбнулся Эрвин и обратился к Леви:       – Пойдём, у нас не так много времени, чтоб отдохнуть.       В здание Верховного Суда они входили осторожно. Мраморные колонны, уходившие ввысь, державшие на себе каменную крышу, давили сильнее земляного потолка в подземном городе. Фасад этого здания хорошо освещался масляными фонарями, потому можно было во всей красе разглядеть три арочных входа, над ними – зубчатый карниз, громадное центральное окно-розетка с двумя другими окнами, расположенными по бокам, подобно судье, стоящему между прокурором и адвокатом; высокая изящная аркада с лепными украшениями в форме трилистника, поддерживающая на своих тонких колоннах тяжелую площадку.       В ночи Верховный Суд светился призрачным светом, развёртывая перед глазами Леви бесконечное разнообразие своих лепнин, резных и чеканных деталей, в едином порыве обрушивающих кару на провинившегося. Страшная каменная симфония бросила свой осуждающий взгляд на колебавшегося Леви. Сейчас он входил в это здание как гость, но долго ли он будет считаться таким?       – Леви, – окликнул его Эрвин, войдя в малую дверь Верховного Суда. Рядом с ним выросла тень инспектора, смотрящего за этим местом и, вероятно, обязанного просьбой Закклая расположить путников на отдых. Высокий, худощавый мужчина, чьи волосы от лба до темечка пожрала плешь, оставив чёрные длинные пряди на висках и затылке, не без профессионального презрения глядел на путников.       Длинная мраморная лестница, встретившая их в широкой круглой зале сразу при входе с улицы, вела на второй этаж к малым судебным залам, совещательной комнате и небольшой железной лестнице, уводящей на невидимый с улицы третий этаж. На нем располагалось пять дверей, запертых на тяжелые засовы, ключ от которых был только у служителей закона.       – Вам сюда, – сухо сказал инспектор. Чёрные одеяния его колыхнулись, из длинного рукава показалась костлявая рука с ключом. Отперев три двери, он поспешил было уйти к себе.       – Господин инспектор, – окликнул его Эрвин, – могу я попросить вас хотя бы о двух тазиках горячей воды, бинтах и спирте?       Тёмная фигура инспектора распрямилась и снова двинулась к лестнице.       – Видно это да, – тихо пробормотал Эрвин, когда инспектор скрылся на лестнице.       Леви молча сунул Эрвину его куртку и прошёл в маленькую комнату, освещаемую масляными лампами с коридора. На столе стоял один подсвечник на три свечи, рядом лежал новый коробок спичек. Света вполне хватило, чтоб рассмотреть всё узкое пространство комнатки, больше походящее на гроб. Убранство было скудным. Помещалось здесь всё самое нужное: железная кровать, угловой письменный стол, стул близ него, а в углу у двери ведро, накрытое деревянной пластиной – нужник. Леви такое убранство на ночь более чем устроило. Неприхотливый к бытовым удобствам, он мог бы поспать и в конюшне на сене, при условии, что с ним не работали молодые люди, стеснённые запретами и раскрепощённые юностью. Эрвин вошел в его комнатку следом, не спеша проверять свою. Пояснять лишний раз своё присутствие не стал, они оба понимали необходимость смены временной повязки на ягодице.       – Так что за цели ты преследуешь? – вернулся Леви к интересующей его теме. Эрвин пожал плечами, подошел к нему ближе, чтоб никто лишний не услышал их беседы. Опёрся на угловой письменный стол, стоявший у небольшого окна, закрытого решеткой, свесил куртку на спинку стула. Свет от свечей на секунду выхватил его лицо из тьмы. Каким уставшим и блёклым оно показалось Леви в тот момент. Он ведь не задумывался, успел ли Эрвин отдохнуть перед осуществлением плана или всю ночь провёл без сна, приготовляя для Майка необходимые бумаги, чтоб удержать внимание Закклая как можно дольше. Ежели так, то проведя всю ночь в работе и весь день верхом, он должен был чувствовать себя паршиво. Тем не менее, Эрвин на вопрос отвечал развернуто, чтоб у Леви не осталось сомнений.       – У нас с командором Шадисом разные взгляды на принцип работы разведкорпуса. Во многом он следует за идеями предыдущих одиннадцати командоров, но эта преемственность только губит людей. Ты обратил внимание на то, как называются наши отряды? Все они атакующие. Командор Шадис нацелен на полное уничтожение титанов наиболее прямыми и грубыми способами. Если бы командором был я, я бы изменил прежде всего назначение отрядов. Ханджи с её практическими навыками конструктора назначил бы капитаном исследовательского отряда и реже пускал в бой, Майка, с его нюхом, сделал бы капитаном разведывательного отряда, а Яна – атакующего. На себя бы взял шефствование над всеми отрядами, но держался бы ближе к атакующему. Пошел бы в тех рядах, где смертность больше.       – Стать командором, чтоб умереть на первой же вылазке? – усмехнулся Леви.       – Если я стану в самой незащищенной группе, то у меня будет больше стимула её защитить, – резонно отметил Эрвин, – я не говорю, что спасу всех наших товарищей, нет. Но когда я ввёл для своего отряда правила дистанционной разведки и запретил им без особой надобности вступать в бой с титанами, количество потерь сократилось до тридцати процентов. Это самая верная тактика на данный момент.       – Которая не работает в непогоду, – не удержался Леви от едкого комментария. Его злило, что Эрвин так расхваливал тактику, погубившую его друзей.       – Я в этой вылазке потерял много своих товарищей. Они согласились следовать моему плану, пошли за мной, но если после их смертей я остановлюсь, то зачем всё это было? Для чего они приняли смерть?.. Будем жить, Леви.       Последние слова, несмотря на мягкий тон, прозвучали как приговор.       – Какой твой дальнейший план? – глухо спросил Леви.       – Сяду вычищать отчёт. То, что я дал Майку – материал хороший, но только для Дариуса. Для короля и его советников должно быть что-то более весомое. Мы были на грани расформирования, когда ты с товарищами только пришёл к нам и ситуация не изменилась, а теперь… Какая наглость идти к королю с просьбой о постройке исследовательского корпуса, когда сам находишься в шаге от перехода в руки военной полиции… Когда будешь ложиться спать, отдашь мне свой подсвечник? Не думаю, что мне хватит трех свечей до рассвета.       Леви опустил голову и тихо спросил:       – Что тебе теперь будет?       – Тебе – ничего, отделаешься лёгким осуждением, мне - губа, – легко ответил Эрвин, – я не учёл, что Дариус может согласиться с такой безумной идеей, более того, устроить аудиенцию у короля уже завтра. Не знаю, какие цели он преследует, но командор Шадис будет не в восторге. Он вполне может оценить мой поступок, как подрыв его авторитета, мятежество и будет прав. А если я стану поводом для окончательного и бесповоротного решения расформировать разведку, то там и губой не отделаюсь, что тоже вполне закономерно.       В комнату без стука вошёл инспектор, поставил железный таз с горячей водой на стол положил брусок мыла, серое полотенце свесил на стул и вышел снова.       – Как ты себя чувствуешь? – продолжил странную беседу Эрвин.       – Жить буду, – обнадёжил Леви. Подошёл к воде, от которой поднимался пар. Хорошо же её подогрели.       Вскоре снова появился инспектор с графином воды и кожанной сумкой – аптечкой. Демонстрируя всем своими суровым видом, что не имеет желания исполнять обязанности мелкого жандарма, он поспешил гордо удалиться прочь.       – Я пойду к себе. Хочется верить, что и мне господин инспектор приёс таз. Всё же мне не идёт быть брюнетом. Позови меня, как будешь готов поменять бинты, – Эрвин забрал куртку, вышел, притворив за собою дверь, и Леви остался один с тазом кипятка. Задница ныла, а с нею и вся правая нога.       Сняв жилетку и рубашку, Леви вытянул ремень, отложил заточку и осторожно потянул с себя брюки. Самодельные бинты напитались кровью, перепачкав и штаны. Всё же прыжок с коня был перебором. Отложив брюки, тяжело отлепив белье от тела, он влил холодной воды с графина в таз, заточкой разрезал лоскуты на ягодице, опустил их на пол, чтоб не заляпать стол.       Потревоженная движениями рана кровоточила. Снова по ноге потекла струйка крови, стоило ему убрать скатанный Эрвином валик.       Умывая лицо, Леви думал о том, какое это счастье иметь под рукой таз с чистой водой. Закончив с мылом тщательно промывать шею, область за ушами и грудь от пыли подземного города, Леви стал омывать рану. Кровавая вода стекала на ледяной каменный пол, хлюпала под ногами. И ведь никакой тряпицы у него не было с собой, чтоб навести порядок. Повязав принесённое полотенце на бедра, он ступил влажными ногами в старенькие туфли, на несколько раз залатанные воловьей кожей подземным мастером, подошёл к стене, за которой располагалась комната Эрвина, и постучал. Из-за стены послышалось шебуршание, послышался скрип двери и вскоре в дверном проеме показался Эрвин. Светлые волосы, потерявшие после мытья привычный пробор, пресыщенные влагой, легли на широкий лоб.       – Потерпишь ещё день, а в медкорпусе разведки тебя уже как следует подлатают, – подбодрил Эрвин, затворив за собой дверь.        Леви не ответил, он снова был гол, сосредоточен, напряжён и в крови. Эрвин, проследив на ноге струйку крови, прошёл к столу. Открыл аптечку, достал бинты, стеклянный бутылёк спирта, вату.       – Обопрись о кровать, – попросил Эрвин и Леви вновь пришлось подчиниться. Полотенце упало на ноги, оголяя бледные ягодицы. В слабом свете свеч Эрвину открылась вся худость невыросшего дитя. Маленькое тело, исполосованное шрамами не меньше, чем его, выглядело до слёз жалко. Как только теплилась маленькая несовершенная жизнь в маленьком недолговечном теле? Леви, благодаря своему скромному росту и общей худобе, выглядел на шестнадцать лет. Опустившись на пол близ него, Эрвин промочил вату спиртом. Прикладывая её к ране, он продолжил скользить взглядом по телу. Жилистые, тонкие руки и ноги, почти лишённые волос, как голые ветки беззащитно покрылись мурашками от холода. Вата скоро стала краснеть, напитываясь кровью, и снова Леви не издал ни малейшего звука.       – Кровь не останавливается, это плохо, – тихо пробормотал Эрвин.       – Да к чёрту, – отмахнулся Леви, – завязывай быстрее, хватит пялиться. Эрвин, застигнутый на такой низости, прокашлялся в кулак, потянулся за бинтами. Скатав чистую вату в плотный шарик и обмотав его бинтом, приложил к ране.       – Платок подать?       – Да. Эрвин потянулся к жилетке Леви, вытащил платок, запыленный, грязный и со вздохом отложил обратно. Потянулся к карману своего сюртука, но платка своего не нашёл.       Вспомнил, что отдал его ребёнку, которого едва не затоптал утром. Как же всё не вовремя случилось!       Оторвав лоскут бинта, он протянул его Леви, пояснив:       – Твой платок не в лучшем состоянии.       Леви, не оборачиваясь, принял бинт и также спокойно приложил к паху.       Забинтовав рану, Эрвин завязал на бедре бантик и поднялся с колен. Леви поспешил прикрыться хотя бы полотенцем.       Повязав его вокруг талии, он подошел к вещам. Трусы, штаны всё было окровавлено и продырявлено.       – У тебя остались деньги? – спросил Эрвин.       Леви потянулся к жилетке, достал мешочек, который вчера тот отдал ему, открыл и высыпал на руку три оставшихся серебряника.       – Н-да, не густо, – вздохнул Эрвин. Месячное жалование ушло чёрт знает куда. Инстинктивно он полез по карманам сюртука, вытащил пустой мешочек Майка. Два месячных жалования капитана и бывшего солдата за ночь! Хорошо же план его карманы им вывернул!       – Утром пойдём с тобой в лавку готового платья. Раз на пошив времени нет, купим что-нибудь хорошее там… и мне рубашку заодно. Должно хватить, – наблюдая за тем, как Леви, пересилив мрачные мысли, опустил в серую воду бельё, чтоб хоть как-то его вычистить, набрал воздуха в грудь, чтоб что-то ещё сказать, но все мысли сбило урчание в животе. Не в его.       – Ты сегодня что-нибудь ел? – строго спросил Эрвин.       – Времени не нашлось, – отмахнулся Леви, чрезмерно усердно простирывая бельё. Делать было нечего. Вряд ли инспектор, этот надутый индюк, даст хоть корку хлеба. Если же потратятся на кабак, завтра не купят вещей, а оставлять Леви голодать… Да разве это дело? Эрвин судорожно прокручивал все места, куда мог бы сходить, чтоб принести Леви хоть моченого в квасе хлебу. Сам то он хоть на почтовых станциях ел, пока Росинант отдыхал, а Леви так весь день и поспевал за перекладными, чтоб плана не нарушить. Тут-то Эрвина и осенило.       Он спешно вышел из комнаты Леви. Кусок хлеба у него был. Он с самого утра чудом сберёг его. Вытащив ломоть из нагрудного кармана, он поспешил было к Леви, но решительно вернулся, вытряс все крошки на ладонь и закинул в рот, чтоб не пропало добро. Вернулся в комнату также стремительно как и ушел, положил на чистый бинт хлебушек, ободрив:       – Могу ещё воды сыскать. Где-то фляжка у меня была, а до колонки тут рукой подать.       – Не надо, – отмахнулся Леви, явно смущенный такой заботой. Во всяком случае Эрвин предполагал в нём смущение только по тому, как сосредоточенно он смотрел в таз.       – Хорошо бы тебе на животе сегодня поспать, чтоб рану не тревожить, – попытался продолжить диалог, чтоб Леви взглянул на него.       – Я не сплю лёжа, – отрезал тот, но весь вид Эрвина демонстрировал такую озадаченность, что пояснить мысль пришлось, – если ночью на тебя нападут, лёжа отбиться будет сложнее.       Эрвин внутренне содрогнулся. Какую жизнь надо было прожить, чтоб прийти к таким знаниям в столь юном возрасте, не имея за душой ничего кроме опыта?       – Тебе всё же придётся лечь на живот, – спокойно настоял Эрвин, – если так боишься, что в здании суда на тебя нападут, значит ляжешь в моей комнате.       – Засунь себе в жопу свою благодетельность, – отмахнулся грубо Леви, прошёл до стула и уверенно сел на него. Краска отхлынула от его лица, но ни единый мускул не дернулся.       – Леви, – строго позвал его Эрвин, – ты солдат моего атакующего отряда, моя боевая единица и неотделимая часть отряда, если ты умышленно делаешь себе хуже, я расценю это как членовредительство эффективности отряду.       Леви зло зыркнул, Эрвин не отвёл взгляда. С минуту они ещё глядели друг на друга, ожидая, кто первый признает поражение. В этот раз отступить пришлось Леви.       – Говнюк, – резюмировал он, тяжело поднимаясь со стула, – я лягу, но только у себя в комнате.       – Хорошо, – кивнул Эрвин, – тогда спокойной ночи.       Милостей в ответ он не ждал, вышел из комнаты Леви, оставив его один на один с душившей совестью. Никогда ранее она так часто не просыпалась в нём. Не приходили к нему химеры прошлого, во снах не видел он людей, которых убивал. Ему ничего не снилось. Теперь же он не мог даже исподнее постирать, чтоб не подумать о том, кто всё же больший подлец, Эрвин, что игнорировал все его грубости и всё же оставался сильнее него, или он сам, позволявший брать над собой контроль? В нём по прежнему боролись две страшные ипостаси: опустившийся мерзавец подземного города, только и желавший, что причинить боль всем и неожиданно спасенный юноша тот, чья совесть стала успокаиваться от того, что первая половина его жизни уничтожается второй. Он хватался за возможность жить успокоенным, полным надежд, преследуя лишь две мысли: скрыть своё прошлое и осветить своё будущее; вырваться из власти ненависти и обратиться к власти мечтаний.       Эти две мысли были так тесно связаны в его уме, что составляли одно стремление – наверх; они обе были одинаково могучи и господствовали над малейшими его поступками. Обыкновенно они согласовывались между собой; направляли его, влекли вперёд. Однако сейчас, израненного, не имеющего выхода, кроме как подчиниться приказанию Эрвина с надеждой, что тот знает, что делает, Леви душила ненависть ко всему живому. С какой радостью он бы сейчас взял заточку и, воткнув её в Эрвина, бежал прочь на его коне. Бежал бы куда глаза глядят, пока конь не выдохнется, пока не упадёт, пока Леви не обнаружат и не прирежут без суда и следствия. Эти мысли о побеге, убийстве, вся эта ненависть, вновь поднявшаяся в его сознании, заставила Леви усомниться в собственной человечности. В нём ещё жил неистребимый монстр, контроль над которым было невозможно взять. Точнее Леви просто не знал как. Сила тут только мешала, ведь чем сильнее становился сам Леви, тем сильнее был и монстр в нём, нужно было что-то иное, что помогло бы ему осветить все самые темные уголки его души и увидеть в себе то, что видел в нём Эрвин.       С этими мыслями он положил портки перед окном, вытер руки насухо, взял хлеб в ладони и так с ним и замер. Серый кусочек, пахший мукой и кислой закваской, показался ему самой милой и трогательной вещью на земле. Скупой на эмоции, абсолютно разучившийся чувствовать что-то кроме жгучей ненависти, всепоглощающей ярости от боли, Леви вдруг припал губами к хлебу, как припадают верующие к руке священника. Не скоро он решился съесть его, но голод победил и, быстро утолив его, он как был нагим улёгся в кровать. Такая же твёрдая, как в разведке, только ещё более скрипучая, она от каждого его движения протяжно ныла, извещая о своих нечеловеческих страданиях: всю жизнь проносить на горбу человеческие тела. Этот скрип слышал через стенку и Эрвин, нашедший в себе если не силы, то упорство выпросить у инспектора свечи, бумагу и чернила, чтоб начать прорабатывать причины создания исследовательского центра. Все доводы, появлявшиеся на бумаге и активно перечёркиваемые, разбивались об один контраргумент – человеческий страх. Люди, жившие в городах-карманах, которые и без того очень сильно привлекают титанов, очень боятся за свой покой. Ему же надо убедить короля закрыть глаза на страх детей и ненависть отцов, на пикеты и локальные бунты, чтоб у разведки появилось место для препарации живого титана. Как ни посмотри, а идея безнадежная. Особенно безнадёжно слушать ее от капитана, а не командора. К рассвету ближе, когда вся бумага была исписана и на столе лежал чистовой вариант линии защиты своих идей и всего разведкорпуса, Эрвин позволил себе задремать прямо за столом, уронив голову на руки. Сон ему привиделся странный, словно кто-то отворил дверь в комнату, вошёл тихой тенью, затушив свечи и укрыл его одеялом. Эрвин мог поклясться, что чувствовал всё это, но долгожданный сон не дал ему пробудиться и развеять уютный жест морфея, на который у самого Эрвина сил бы не хватило.       Только утром, шалый просыпаясь от короткого сна, он обнаружил, что свечи не догорели, а были потушены, на плечах лежал плед. Улыбнувшись чему-то своему, личному, Эрвин оправил сюртук, пальцами прочесал волосы в привычный пробор и пошел будить Леви и Майка. ***       – План таков, – собрав их у здания Верховного Суда стал рассказывать Эрвин, – нам с Леви нужно в лавку готового платья. Одежда на нас совершенно не подходит для приёма у короля, потому пока мы быстро покупаем что-нибудь достойное – Майк, ты завтракаешь с Дариусом. Думаю, за время, пока вы насытитесь, мы прибудем обратно.       – Снова спихиваешь на меня самую тяжёлую работу? Я не так хорош как ты в светских беседах. Я толком не знаю, что ему говорить, – заотпирался Майк.       – У тебя же чудесный нюх, учуй его парфюм или что он ел и сделай комплимент, а лучше расспроси его о планах, родственниках, здоровье, – миролюбиво предложил Эрвин.       – Ну, я ещё мужиков не обнюхивал, дожили, – буркнул Майк, но возразить не посмел. Только прибавил, – постарайтесь вернуться назад как можно быстрее. Сухо распрощавшись с Майком, Эрвин кивнул Леви на оживленную площадь, по которой ходили хорошо и чисто одетые люди:       – Пойдём.       И Леви пошёл. Стараясь не хромать, спрятав под потрепанный плащ грязную, изорванную в бою одежду, он исподлобья поглядывал на хорошо одетых людей. Праздных, никуда не спешивших, сытых, и чем дальше в толпу он шёл, тем больше их ненавидел за голод, холод и нищету, которые являлись оборотной стороной золотой монеты, которой здесь расплачивались.       В центре Митраса было шумно. Особенно вызывающе вели себя молодые люди, проматывающие по двести тысяч серебряных в год. Эрвин наблюдал за Леви с особым интересом, отмечал как часто и злобно он зыркал на затылки богатеньких франтов. Видно было, что он хочет не то высказаться на их счет, не то спросить что-то о них, но не решается ни на первое, ни на второе. Если бы Эрвину пришлось пояснять сущность этого человеческого явления, что так возмутило Леви, он непременно бы обратился к самым нелицеприятным терминам, которыми только можно описать низость этих людей, так называемых "ни рыба ни мясо". Со всем своим красноречием Эрвин бы сказал, что эти молодые люди – умственные кастраты, паразиты, нули, в которых есть только щепотка грязи, глупости и остроумия, имеющие вид мужланов, они мнят себя аристократами. Это молокососы, твердящие о своих достижениях, на самом деле пусты, но притворяются всем, чтобы показать, что они люди со вкусом, завязывающие ссоры с разведчиками и гарнизонцами, уважающие только военную полицию, чтобы показать, что они сильны. Они охотятся, курят, зевают, прокопчены табачным дымом, играют на бильярде, глазеют с презрением на приезжающих, живут в замках, обедают в трактирах, держат собак, обгладывающих кости под столом, и любовниц, ставящих блюда на стол, дрожат над копейкой, преувеличивают моды, любят трагедии, презирают женщин, покупают обувь по сезонам, кончают жизнь в идиотизме, не работают, ни к чему не годны, но и ничему не мешают.       Леви такие глубокие мысли об этих людях были чужды. Он презирал их за сытую жизнь и вычурные одежды. В столице был свой дресс код, под который даже сюртук Эрвина не подходил. В этих местах человек состоял не из крови и плоти, а из большущего воротника, большущего галстука, часов на цепочке, трех разноцветных жилеток разных размеров, надетых одна на другую, но непременно так, чтобы красный и синий жилет приходились снизу, затем шёл пиджак или фрак оливкового цвета, с короткой талией и длинными заостренными фалдами, украшенный двойным рядом тесно насаженных серебряных пуговиц, доходивших до плеч, потом шли панталоны оливкового цвета, но посветлее фрака, с бесконечным множеством лампасов по швам, всегда нечетных, а к этому ещё и короткие сапожки с железными скобками на каблуках, волосы копной, трость и разговор, пересыпанный каламбурами и пошлостями. В заключение шпоры и усы.       – Нам сюда, – окликнул Леви Эрвин, открыв дверь в подвальное помещение. На немой вопрос о мрачности места пояснил, – в этих местах редко пользуются услугами готового платья. В основном шьют всё на заказ за пару недель или месяцев.       Леви шагнул внутрь и направился по крутым ступенькам вниз, уже приготовляясь отказать самыми грубыми словами Эрвину, если тот предложит ему что-то подобное, что он видел сейчас на столичных.       Помещение, в которое они спустились не было ни помпезным, ни скромным. Две залы, заставленные шкафами по периметру. В ячейках шкафов хранились дамские шляпки, мужские котелки, шарфы, перчатки и обувь. По зале рядами выставленные вешалки с готовым платьем не пестрили. Серые, коричневые, синие юбки и брюки висели в отдалении друг от друга, деля зоны на мужскую и женскую. Эрвин пошёл вглубь помещений в поисках торговца, а Леви остался у входа враждебно разглядывать оливковые фраки, красные кафтаны, жёлтые сюртуки. Пусть цвет этой одежды был приглушен, но фасон был до того агрессивен к его глазам, что хотелось сбежать. Одежда должна быть удобной, неброской. Что это за человек, одежда которого сама о себе кричит? Жертва. У такого сразу понятно где кошелёк и сколько в нём денег.       – Леви, – раздался из глубины вещей голос Эрвина и поверх вешалок поднялась правая рука. Повязка на ране была черной от подземельной грязи. Он ведь вчера менял Леви бинты, а себе не удосужился. Весь бинт на него чтоль смотал? Леви провёл рукой по бедру, проверяя бинты, неспешно двинулся навстречу, размышляя: скорее всего Эрвин просто не совладал бы одной рукой с бинтами. Мог бы попросить Майка… да хоть и его… разве он отказал бы? Или Леви выглядит настолько жесткосердным? Да, бывает резок, да, глаза у него холодные а руки грубые. Но кто осудит его за броню, приобретённую в замен на все удары судьбы. Эрвин как ни посмотрит, так вечно с задором, теплотой, юношеским азартом. Леви был готов поверить, что судьба была благосклонна к нему только по факту его рождения, но тот рассказ в подземном городе… это не была ложь ради лжи. Тяжёлые раздумья прервал Эрвин, неожиданно возникший у него на пути среди всех высящихся одежд. Леви сжал зубы, чтоб не показать раздражения ничем.       – Примерь, – Эрвин протянул ему тёмно серые пиджак и брюки, кивнул на ширму, огораживающую дальний угол. Леви придирчиво взглянул на вещи. С виду чистые, может, даже новые. Он провел пальцами по рукаву, нащупал, что ткань плотная, а большего он едва ли мог понять. Сопротивляться обновкам было незачем, учитывая, что они нужны были для дела. Сняв старые штаны, Леви надел брюки, застегнул по гульфику все пуговички. Удивительно, как хорошо села одежда с чужого тела на него по длине и ширине. Это Эрвин постарался подобрать или у торговца спросил? Но ведь замеров его тела никто не делал.       Стоило Леви озадачиться очередным вопросом, как через ширму ему на плечо легла белая хлопковая рубашка с уже пристёгнутым воротником.       – Должно быть по размеру.       Леви ничего не оставалось, кроме как снять с себя исцветшую рубашонку и надеть другую. Пиджак оказался великоват, потому он набросил его на плечи как плащ и вышел из-за ширмы. Эрвин стоял напротив, скрестив руки на груди, оценивая подобранный простой наряд. Ни воланов на блузе, ни приталенных сюртуков, ни панталон, он не предложил Леви ничего вычурного. Одежда походила на ту, что он видел на купцах стены Мария.       – Господин, для дитя есть ещё такой костюмчик, – среди вешалок показался хозяин лавки и Леви бросил суровый взгляд на Эрвина.       – Главное, чтобы костюмчик сидел, – невинно оправдался тот, разводя руками, – пиджак надень в рукава.       – Он мне большой, – пояснил Леви       – Клянусь вам, господин, это один костюм, – вежливо вмешался хозяин лавки.       – Хорошо шьёте, – усмехнулся Эрвин. Взглянул на жёлтый костюм, принесенный им, и скомандовал: – уносите.       Взяв заготовленную для себя рубашку, он потеснил Леви и сам прошёл за ширму, поглядывая на Леви поверх неё, пока переодевался:       – С другой стороны, может большой пиджак и не так плох. Во всяком случае на раз. А потом, как жалованье своё первое получишь, переменишь.       – Плевать, – отмахнулся Леви. Его вполне устроила любая одежда, лишь бы она была чистой и удобной. Велика ли она была или впору, такие мелочи никогда не занимали его мыслей.       Выйдя из-за ширмы в новой рубашке, Эрвин свернул сюртук, убрав подмышку.       – Дай-ка мне его, – потянулся он к Леви.       Тот протянул пиджак и Эрвин легко надел его на свои широкие плечи. Ему он пришёлся в пору.       – Вот так шутка! – весело воскликнул Эрвин и обернулся к хозяину, – что же у вас за люди, с которых вы мерки снимаете? Не люди, а титаны аномальные!       – Господин, мерки снимают мои дочери с моделей. Это хорошая одежда.       – Никто и не говорит, что плохая. Штаны на дитё, пиджак на родителя! – продолжал нагнетать Эрвин, – разве это столичный уровень?       – Не злитесь, милостивый господин, – затрясся хозяин, подходя к Эрвину мелкими шажками провинившегося, – давайте я пошью вам другой костюм? По меркам дитяти. Мои дочери вечером вернутся в мастерскую и измерят его.       – У нас времени ждать, уже сегодня надо быть в Верховном Суде. Знаете ли вы, что это за такое “этикет”? На нас посмотрит сам Дариус Закклай и что он скажет? Знаете ли вы, что он скажет, увидев нас в таком виде: “дрожайшие, кто ж вас так обмерил?” А я ему отвечу, что то ваша вина и вашей лавки, – продолжил давить на него Эрвин.       – Что же вы хотите от меня, милостивый господин? – взмолился хозяин лавки.       – Сбросьте тридцать медяков с суммы костюма, а я его заберу и никому не скажу, что это вы так ошиблись, а если вам будет угодно, представлю этот костюм результатом работы ваших соперников. Так что скажете?       Хозяин, загнанный в угол увещеваниями Эрвина, согласился сбавить сорок медяков, от чего тот вежливо отказался.       – Что же вы меня, за бандита почитаете? – праведно оскорбился он, возвращая пиджак на плечи Леви – я вас от гадкой ошибки избавляю, а вы мне недоверием платите… Леви, дай мне кошелёк и подожди меня на улице, я только рассчитаюсь и приду.       Тот молча и скоро вышел, словно брезговал здесь находиться.       Эрвин обернулся к хозяину и вежливо спросил:       – Так сколько за всё?       – Два серебряника и шестьдесят медяков, – отчеканил хозяин.       – Хорошо, тогда за сорок медяков продайте мне тот шейный платок, – Эрвин указал на белую ткань, лежавшую на полке у входа. Он приметил его как только вошёл, но по деньгам не укладывался с покупкой рубашек и костюма. Леви, только начав тренироваться с разведчиками, повязал себе на шею обычную тряпицу. Так часто делали новички, чтоб шею не стирать о ворот рубашки. Всё же в воздухе приходилось чаще вертеть головой, чтоб оценить ситуацию со всех сторон. Позже солдаты, конечно, научились просто правильно подшивать воротничок изнутри шёлком, чтоб не мешал, но у Леви едва ли хватало средств на такие изыски.       Взяв белый шелковый шейный платок, Эрвин аккуратно сложил его в карман брюк и протянул ровно три серебряника за покупки. Теперь и кошелёк Майка был пуст. Ох и не обрадуется тот такому раскладу. Выйдя на улицу, он приметил тут же у входа Леви. По его взгляду Эрвин уже понял, что шутка, выкинутая им, как думалось Леви, “забавы ради”, вышла дурной.       – Иначе бы денег не хватило, – опередил все хлесткие комментарии Эрвин, – но теперь на тебя никто в столице не посмотрит сверху вниз.       Эрвин ожидал на своё замечание получить хоть какую-то реакцию, даже негативную, но полное её отсутствие заставило его занервничать. Эрвин, каким бы ни был знатоком людских душ, а всё же и ему не были известны все проулки человеческого существа.       Едва ли мог он себе представить, какого это проедать последнее платье матери, терпеть и холод и голод. Не представлялось ему как могут быть ужасны дни без хлеба, ночи без огня, вечера без свечи, очаг без огня, смерть без людей, будущее без надежд, отвращение, горечь, упадок духа! Леви с самого детства учился проглатывать всё это. В свои самые нежные годы он узнал, что иногда только и приходится, что терпеть. В ту пору жизни, когда человеку в особенности нужна гордость, потому что ему нужна любовь, Леви чувствовал себя покинутым, осмеянным судьбой. А когда его на поруки взял самый отпетый из убийц, он смог узнать и ложный стыд, и мучительную краску, и тяжесть ношения побоев вместо одежды.       Эрвин был не в силах учесть, как много великих подвигов свершил Леви в этих мелких битвах. Ежедневно обретая мужество и настойчивость, Леви шаг за шагом, год за годом учился противостоять роковому наплыву нужды и низости. Возможно, именно такие маленькие победы, скрытые от чужих глаз, заложили в него не только ненависть, но и зерно благородства, позволяющее ему справляться со многими унижениями. Жизнь, несчастье, одиночество, заброшенность, бедность — вот поле битвы, на котором вырос Леви и благодаря чему стал отстранен от мирской суеты.       – Леви, – окликнул его Эрвин уже у дверей Верховного Суда, – возьми, – он судорожно достал из кармана покупку, – повяжи как раньше. Ты не в военной одежде, а потому по этикету шею лучше закрыть. А пока иди прямо, мимо лестницы и налево. Там трапезная, найдёшь Майка и Закклая. Мне надо форменную куртку взять… И ещё, – перебивая одну мысль другой, начал Эрвин серьезно, – можешь расценивать это как приказ, которого ослушаться нельзя, – погрозил он пальцем и понизил голос, – во дворце ни слова. Никакого. Любой твой едкий комментарий, неуместная шутка, косой взгляд, шумный вздох будет донесён королю. Не думаю, что они не поймут твоей принадлежности к нижним слоям, а там навесят на тебя 58 статью людской хартии, и из дворца ты выйдешь только на эшафот, понял?       Леви кивнул принимая платок. Приказ он понял. Вести себя тише воды и ниже травы он умел, сейчас его больше занял подарок. Осторожно огладил приятную ткань, которой раньше не касался, с некоторым трепетом расстегнул две верхние пуговицы рубашки и набросил платок на шею. Такая мягкость его окутала враз, будто руки матери любовно обняли за шею. Повязав как умел, он окликнул Эрвина, поднимающегося по ступеням наверх:       – Эрвин,.. спасибо.       Эрвин был готов поклясться, что лицо Леви на мгновение посветлело.