Мысли о тебе

Хочешь забавный факт? Я рисовал тебе открытки каждый год где-то… вплоть до восемнадцати лет вроде. Моих восемнадцати. И ни одну не подарил. Первые четыре я собирался, но они всегда получались не очень, поэтому мне было банально стыдно отдавать их тебе, а позже это стало в какой-то мере моей традицией. Ты никогда не давал нормально поздравить тебя и уж тем более подарить подарок, но мне всегда хотелось, поэтому я просто от балды рисовал открытки. Их накопилось больше, чем у тебя прошло дней рождений с того раза, как я нарисовал самую первую, но это только потому, что иногда я рисовал больше одной в тщетной попытке сделать такую, которую было бы не стыдно отдать. Хотел вложить их в этот дневник, но не нашел ни одной в своей комнате. Наверное, мама выкинула. Она многое выкинула, когда я опять переехал в Пусан. Эти открытки, видимо, тоже. Не понимаю, жаль мне или нет.

Соён вчера звонила. Жаловалась на тебя. Сказала, что ты запретил ей работать и попросил сосредоточиться на учебе. Я поддержал ее, а не тебя. Теперь она обижена на тебя сильнее.

Жаль у тебя не было того, кто заботился бы о тебе так же, как о Соён. Я бы хотел, чтобы и ты насладился своим детством, отрочеством, студенчеством — жизнью. Ты всегда с усердием пытался ее усложнить. Ты мазохист, да? Я не понимаю, как можно так долго и упорно отказываться от любой помощи. Правда не понимаю. Не понимаю, какие мысли были в твоей голове, о чем ты думал. Хотелось спросить, но я знал, что ты все равно не расскажешь. Ты редко рассказывал что-то личное, но при этом знал все обо мне. Немного нечестно, не находишь?

Твоя мама усердно, долго и упорно готовила тебя к такой жизни, я знаю. Я храню много бережных воспоминаний о ней, но все равно иногда… иногда я искренне ее ненавижу за то, что когда тебе надо было либо вообще ничего не говорить, либо научить полагаться на помощь других, она учила совсем другому. Стараться. Заботиться о сестре. О бабушке. Я даже могу примерно представить, что она тебе говорила, и это каждый раз ломает меня заново. Почему она не могла попросить тебя довериться моей семье? Почему она не могла сохранить в тайне свою болезнь так же, как сделала это с Соён? Почему она выбрала рассказать все тебе и годами учить смирению и жертвенности? Иногда мне кажется, что умерла госпожа Чон, а в алтарь положили тебя. Это нечестно. Ты не должен был тащить все на себе. Не должен был, понимаешь? Но сколько бы раз я это ни сказал, ты все равно сделал бы по-своему.

Раздражает. Перестань быть таким.

Меньше всего ты хотел, чтобы за тебя переживали люди, не понимая, что все, что ты делал, заставляло их переживать только больше.

Сейчас я не переживаю. Я давно уже выучил, что ты достаточно сильный, чтобы справиться, но… Мне просто грустно.

Хочу быть тем, к кому тебе не страшно будет обратиться за помощью.

2026.10.04

Ким Тэхён

Запись №13 Меня всегда удивляло то, как основательно ты устроился в моем сердце. Мои увлечения менялись как по щелчку пальцев: сегодня хочу стать художником, завтра химиком, через неделю дирижером, еще через — айдолом, потом — инженером, через месяц я вдруг увлекаюсь скалолазанием и покоряю деревья, воображая их скалами, еще через один — ищу клады во дворе нашей школы, стараясь откопать новую Трою. Я менял окружение, как классы в школе. Нас перемешивали каждый раз, и я ни с кем не сближался достаточно сильно, чтобы сохранить общение даже после окончания семестра. У меня на самом деле совсем не было друзей — только ты, и ты единственный, что было неизменно в моем сердце всегда. И единственный, кто поддерживал любые мои увлечения. Каждый. Чертов. Раз. 2014.07.10 Лето две тысячи четырнадцатого выдалось, как и всегда, жарким и знойным. Спасали разве что только кондиционеры, а на улицу выходить было опасно — сожжет к чертям. Оттого и на улицах никого и не было почти. Не то чтобы это расстраивало: Тэхён в каникулы предпочитал сидеть под своим личным кондиционером и рубиться в приставку — никак не покорять улицу. Тем более что Чонгук работал. В каникулы он всегда брал как можно больше смен и находил небольшую дополнительную подработку именно на этот короткий период. Бесит. Почему он просто не мог отдохнуть? Хотелось, чтобы он снова погулял с Тэхёном, но в последний раз удалось только пару недель назад, и то ненадолго. Тэхён даже уже не пытается ему писать. Бесит-бесит-бесит. Джойстик отбрасывается в сторону, а он с недовольным цыком вскакивает на ноги. И почему мама не родила Тэхёна раньше? Так они были бы ровесниками! Чонгуку было уже почти семнадцать, а Тэхёну совсем не почти двенадцать. То есть всего лишь одиннадцать. Хотелось плакать от несправедливости. Они учились в разных корпусах, и между ними было двадцать минут пешком. Хотя это, наверное, еще хорошо, что только двадцать — Тэхён слышал, что в городах старшую, среднюю и младшую школы разделяют не просто корпусами, но и местоположением. В таком случае они даже по утрам не смогли бы ездить в школу вместе. Не на все стоит жаловаться. Руки подхватывают скейт — новое недавнее увлечение, захватившее разум пару месяцев назад после того, как Тэхён снова вспомнил про Subway surf. Показалось, что ему точно стоит обладать навыком так же виртуозно сбегать от полицейских. На своих двух он бы точно не смог. Родителей пришлось уговаривать долго, и получилось только отличными оценками. Пришлось постараться. Правда кататься на нем Тэхён так и не научился. Да и где? Вся деревня — сплошной песок и гравий, а до дороги с асфальтом ему одному ходить запрещено. Можно было бы с Чонгуком, но он же работает… — Тц, — Тэхён цокает языком, торопливо влезая в кеды. Стягивает с тумбочки кепку, напяливает ее козырьком назад, как модно сейчас, Соён выбегает в коридор и просится с ним. Арин присоединяется буквально через пару секунд. — Ма-ам! Мама кричит с кухни недовольное «Что-о?» — Забери Соён и Арин! Им такой расклад не нравится. — Возьми их с собой погулять! — Я хочу покататься на скейте! — Ну тогда погуляй с ними, а потом покатайся! — Ну мам! Пожалуйста! Уже почти вечер, когда я потом кататься буду?! В темноте?! Аргумент хороший. Мама выглядывает в коридор и поджимает губы, задумавшись. Бабушка как раз возвращается с огорода, вытирая руки о тряпку. — О, а вот и помощницы нашлись. Не хотите полить мне цветы? Тэхён облегченно выдыхает. Теперь все препятствия устранены. Бабушка смеется над его блаженно расплывшейся улыбкой и тянет свою морщинистую узловатую ладонь к кудрям, треплет, сама улыбаясь, когда Тэхён подставляет голову и на короткое мгновение тает, забыв о своем раздражении и недовольстве. Потом слышатся шаги мамы, и приходится выскользнуть из-под бабушкиной ласки и шмыгнуть к двери. — Тэхён! Защита! Да к черту эту защиту. — В ней жарко! Впрочем, кататься на скейте в их деревне все еще невозможно. Песок хрустит под колесами, забивается в них, они тонут, а Тэхён взмахивает руками, чтобы удержать равновесие. Стоит все-таки на гравии попробовать. Там правда все равно не лучше — камешки отлетают от прокатывающихся по ним колес, скейт едет неохотно, а Тэхён на нем охотно кренится назад, вновь едва ли не падая. Бесит-бесит-бесит. Он от безысходности пинает скейт, а потом недолго глядит, как доска преспокойно катится вперед без него. А с Тэхёном мертво стоит на месте. Ну и какого черта? Снова берет злость. Почему он не может встать на доску и сразу поехать? Тэхён агрессивно топает к своему новому увлечению, уверенно встает на доску одной ногой, с силой отталкивается второй. Поехал. Вторая нога встает на скейт, и Тэхён даже улыбается. Поехал! Быстро поехал — дорога наклонная, гравий разлетается в стороны, держать равновесие совсем не сложно. Несложно первые десять секунд. Дальше все происходит слишком быстро: какой-то особо крупный камешек под колесом, доску ведет, Тэхёна вместе с ней, взмах руками, бабах. Доска, довольная собой, катится дальше — Тэхён упирается ладонями в маленькие камешки и крепко жмурится. Коленки разодрал… Подниматься не хочется, потому что в первую очередь больно. Он чувствует, как куча мелких-мелких острых камешков впивается в кожу, раздирает ее, чувствует, как течет кровь, жжется рана и жжется в глазах. Это от слез. Обидно. Он даже и пяти метров не проехал!.. Это потому, что Чонгук постоянно работает! Вот если бы он не работал!.. В ушах шумит от того, с каким усердием Тэхён пытается сдержать набегающие слезы. Ужасно больно. Ужасно обидно. Да лучше бы пошел гулять с Соён и Арин! Скейт катится дальше вниз по улице, и из-за него тоже обидно. Какого черта он катится?! — Тц, — за спиной. Тэхён не успевает обернуться, как его спокойно поднимают под мышки и ссаживают на траву, убрав с дороги, как обычное препятствие. Сначала хочется взбрыкнуть и возмутиться, но Тэхён, когда поднимает взгляд, прикусывает язык и молча надувается. Чонгук, чуть нахмурившись, рассматривает разодранные в кровь коленки, обхватив своими большими ладонями голени. Откуда он вообще тут? Скейт все катится дальше — Тэхён следит за ним, насупившись. Ну и пусть вообще катится! Сдался ему этот скейт! — Не дуйся, — Чонгук слабо щелкает по носу и вздыхает. Встает на ноги. — Посиди. Сейчас принесу. Приходится бежать — достаточно далеко укатился. Тэхён хмуро наблюдает, как Чонгук за полминуты добегает до норовящего убежать скейта, останавливает его ногой. Доска пыльная и грязная, но он все равно берет ее в руки, а потом бежит с ней обратно. Ставит рядом на траву. Снова присаживается на корточки перед Тэхёном, заглядывая в глаза с взволнованно сведенными к переносице бровями: — Сильно болит? — Вообще не болит! — громко заявляет Тэхён, шмыгнув носом. С губ Чонгука срывается усталый вздох. Он недолго возится в портфеле, достает оттуда почти полную бутылку воды. Откручивает крышечку — льет себе на ладони. — А это тогда что? — отвечает не сразу — только когда пыль с рук смыта, и эти руки тыкают в капли слез на щеках. Глаза-тапиоки заглядывают в зрачки. Тэхён их уводит к слипшейся от жары челке на лбу Чонгука. — Говорил же тебе, что не стоит тут кататься. — Мне больше негде. — Подожди меня, и вместе пойдем на асфальтированную дорогу. — Тебя слишком долго ждать, — капризничает Тэхён, исподлобья глядя на Чонгука. Тот не отвечает. В его тапиоках в это мгновение видится тяжелая виноватая усталость, и вздох его тоже такой же. Как у взрослых. Вода в бутылке противно теплая, льется на коленку одну, вторую. Чонгук не боится испачкать руки в крови, когда осторожно промывает раны от камешков. — Ай! — Потерпи немного, — наклоняется и дует на ранки. Так только мама обычно делала. Приходится прикусить губу. Все-таки очень больно. Ощущение такое, что на самом деле больно вовсе не из-за коленок. Коленки — это вообще ерунда. Тэхён их столько раз раздирал, что уже давно привык. — Все. Чонгук закручивает крышку, прячет пустую бутылку в портфель. Остается сидеть на корточках, вглядываясь в насупившееся лицо Тэхёна. Снова как будто осуждающе. Бесит, что он осуждает. Не имеет права! Это он постоянно на работе пропадает! — Не плачь, — голос Чонгука звучит теперь очень виновато. Как будто это он Тэхёна со скейта столкнул. От упрямства Тэхён резко мотает головой, и одна противная слезинка отлетает куда-то в сторону, сорвавшись с кончика хлюпающего носа. — Я не плачу. — Да? — Чонгук смеется. — О, тогда прости. Мне, наверное, показалось. — Не плачу! Тэхён вообще-то мужчина. Мужчина! — Хорошо-хорошо, — Чонгук поднимает ладони в примирительном жесте, слабо улыбаясь. — Ты не плачешь. Эти ладони потом заправляют за уши кудряшки, чтобы, видимо, не засолились, а потом еще обхватывают спину. Пальцы у Чонгука длинные и приятно распускают мурашки вдоль позвоночника. Тэхён совсем не плачет, но все равно всхлипывает, мокро хлюпая носом, а потом с той самой готовностью, которая у него была всегда только для одного Чонгука, поддается в объятия и прячет сопливый нос в плече. Куда-то в те же самые спутанные и чуть влажные от жары кудри ложится слабый поцелуй. — Когда твои коленки заживут, пойдем на асфальтированную дорогу, хорошо? Не расстраивайся. Не бывает такого, что все получается с первого раза. Ты научишься. — У тебя получается. Чонгук смеется. Его ладони поглаживают по подрагивающим лопаткам, и ему снова все прощается. Все-все обиды. А когда он дотаскивает Тэхёна до дома на своей спине, зажав под мышкой еще и скейт, вообще становится настоящим героем. И снова самым лучшим хёном. Мама такому геройству совсем не радуется: — Только с работы, а уже снова тяжести таскаешь! Надо было его заставить пешком идти, сам виноват, что без защиты катается! Только это совсем не злит именно сейчас. Тэхён слезает с сияющим лицом, снимает со спины портфель Чонгука. Переводит на маму свои довольные и опухшие от слез глаза, и она сама смягчается, протянув руку к кудрям, чтобы погладить. — Чего заплаканный такой? Болит? — Тэхён мотает головой, улыбаясь во все зубы. Мама вздыхает. Кивает головой в сторону кухни: — Пошли колени твои спасать. Чонгук, ужинать будешь? — Сначала спасите колени, а потом уже можно и ужин, — тот тоже отвечает мягко. Можно хоть каждый день раздирать коленки в кровь, если потом Чонгук будет доносить до дома на руках. Запись №14 Забавно то, что на скейте кататься я все-таки научился, но не благодаря тебе. Я всегда вспоминаю, как ты несколько раз и правда вышел со мной на ту далекую асфальтированную дорогу, но только толку от этих уроков было мало. Ты же сам не умел кататься, поэтому все, что ты на самом деле мог, это катать меня из стороны в сторону и следить, чтобы я не упал. Я все равно был самым счастливым ребенком на свете. Это было лучше любого подарка: то, как ты всегда старался порадовать меня. У тебя не было так много денег, как у моих родителей, чтобы придумывать крутые подарки на мой день рождения, но ты всегда старался. Я никогда, наверное, тебе не говорил, но именно твои подарки я всегда любил больше всего. Хотя это всегда было что-то незначительное: конструктор, из которого можно собрать самолет в тот период, когда я ими увлекался, чокобои (просто чокобои!) на мой самый первый день рождения после смерти твоей мамы — ты тогда был ужасно расстроен тем, что не можешь подарить что-то круче, а эти чокобои стали моим любимым лакомством на всю жизнь. Просто потому, что его вкус у меня на всю жизнь ассоциируется с тобой. Подаренный тобою комикс я перечитал сотни раз, но не из-за интересного сюжета (он, если честно, был довольно посредственным), а из-за твоих маленьких пожеланий на разных страничках. Я представлял, как ты старательно выводишь буквы (почерк у тебя тогда был забавно прямой и крупный), и от этого становилось радостно. Ты всегда находил что-то, что, может, кому-то показалось бы просто безделушкой, но для меня это становилось настоящим сокровищем. Хотя сокровищем был ты, вовсе не твои подарки. Если бы ты пришел без них, я бы нисколько не расстроился, я знаю. Мне всегда было важнее твое присутствие. Когда ты приходил, весь мир в буквальном смысле мерк, представляешь? Я довольно долго не понимал, что это совсем не дружеские чувства, хоть и было слишком очевидно. Знаешь, когда у меня впервые возникло ощущение, что так быть не должно? Что ты мне совсем не друг? Как раз на мой день рождения. Один из самых счастливых в моей жизни. И все еще благодаря тебе. 2014.12.30 — Тэхён, задувай! Приходится улыбнуться. Свечи горят, расставленные по краю торта, Соён нетерпеливо подбирается на стуле, подперев подбородок ладонями. Ее бабушка снимает все на камеру, бабушка Тэхёна держит на руках хлопающую в ладони Арин, пока отец терпеливо держит этот самый торт перед собой и подгоняет: — Ну? Тэхён! Мама за спиной ласково гладит по лопаткам. Чонгука нет. Он обещал прийти, но его все еще нет, и от этого задувать свечи совсем не хочется. Тэхён натягивает улыбку на лицо только потому, что все улыбаются, и потому, что это его праздник. Родители, наверное, ужасно старались. Дома его ждет новый телефон, потому что старый уже ужасно тормозит, а отмечать он очень, ну очень хотел в своем райском уголочке через пять домов ниже по улице. Радостнее, правда, от этого все равно не стало. — Что ты там загадываешь такое, м? Задувай скорее, скоро потухнут все! «Хочу, чтобы хён пришел». Тэхён крепко жмурится, набирая в грудь побольше воздуха. Теперь он достаточно взрослый, чтобы задувать свечи с первого раза и сразу все. Хлопает дверь. — Успел! Тэхён распахивает глаза. Оборачивается. Чонгук стоит с раскрытой настежь курткой, трясет головой, сбивая нападавший на улице снег с шапки. Щеки у него красные-красные с мороза, такой же нос и ужасно запыхавшееся дыхание. Даже плечи дергаются, опускаясь и поднимаясь. Уши закладывает от визга Арин. — Хён! А он даже свечи задуть не успел. Ноги сами вскакивают с именинного стула, топ-топ, бух, Чонгук покачивается на месте, едва успев словить влетевшего в него с разбега Тэхёна, и, кажется, смеется. Он очень холодный, но самый-самый родной в это мгновение, глаза-тапиоки смотрят вниз, среди ресниц затерялись капельки растаявшего снега. В груди у него так колотится сердце от бега, что Тэхён чувствует своей грудью, и на губах от этого замирает вдох. Собственное сердце тоже так колотится. Становится очень легко. Как будто резко взлетел в воздух, а потом начал падать, покалывает кончики пальцев, дышать тяжело, кружится голова. У Чонгука волшебные глаза и громкое сердцебиение, а Тэхён чувствует что-то странное. Как будто раньше никогда такого не было. Чонгук ему что-то говорит — слышно плохо. Шевелятся его губы, блестит взгляд, перед глазами вырастает странная упаковка с чем-то, закрывая лицо Чонгука, и Тэхён наконец-то начинает его слышать. — …прости, что так поздно. Магазин с играми закрылся, поэтому пришлось бежать в другой, а потом я опоздал на автобус… В руках у него последний выпуск GTA в глянцевой упаковке, о которой Тэхён, если честно, ужасно долго мечтал, но родители, внезапно отказавшиеся баловать сына, так и не купили. Чонгук купил. Странно то, что радости от этого Тэхён совсем не чувствует. — Ну ты чего? Тэхён втягивает носом воздух и утыкается им в грудь Чонгука, обнимая его так крепко, что последний давится. — Посмотри на него, как обрадовался тебе. К матери родной хоть бы раз навстречу кинулся. Тэхён-а, ты ничего не забыл? Свечи скоро потухнут. Плевать на свечи. Руки Чонгука ведут по затылку и плечам прежде, чем все-таки обнять в ответ, в кудрях снова теряется поцелуй, а потом к ним прижимается его холодная с улицы щека, и становится совсем хорошо. — С днем рождения, Тэ. Только его сердцебиение и самые теплые объятия на свете. Больше ничего и не нужно. Запись №15 Мне было тринадцать лет, когда я осознал, что влюблен в тебя. Представляешь, какой коллапс был в моей голове? Всего лишь тринадцать. Да дети в таком возрасте едва ли способны на такие чувства: у Соён ее «краши» менялись чуть ли не каждую неделю, а я какой-то бракованный. С детства только тебя любить и научили. И знаешь что? Я был в ужасе, когда просто подумал о том, что ты мне «нравишься». Банальное слово. Оно меня бесит, потому что обесценивает все, что я испытываю к тебе. Это даже не «влюблен», это не «люблю». Это «до смерти». А ты ничего не знал. Ты не был в этом виноват — это только моя вина, но в тот день, когда ты пошел на свидание, я чуть не сошел с ума. О том, что это совсем не было свиданием, я узнал слишком поздно. А ты, дурак, подумал, что я обиделся на то, что ты выбрал не меня. Нет, Чонгук, я тогда просто испугался. Себя. 2015.04.21 Соён в далеком две тысячи пятнадцатом все еще вела ужасные войны с родным братом, наотрез отказывалась садиться с ним рядом, сбегала от него к семье Ким, водила крепкую дружбу с Арин, половиной школы и была самым добрым ребенком на свете, если это не касалось самого Чонгука. Разговаривать, впрочем, с ней было бесполезно: брат был истинным злом в ее глазах. Простить его она смогла только годам к шестнадцати, когда пришло простое понимание: он делал для нее все возможное, но до этого было еще шесть долгих мрачных лет. Интерес Соён занимала маленькая Арин и ее второй класс младшей школы, очевидное шефство и покровительство. Ей нравилось чувствовать себя старшей, нравилось спускаться к младшим и потом, забыв про то, какая она крутая и взрослая, носиться по коридорам с Арин. На них обеих жаловались учителя. Чонгук был в предпоследнем классе старшей школы, когда Тэхён наконец-то смог снова садиться с ним в автобусе — Арин и Соён наотрез отказывались разлепляться хотя бы на мгновение. Впрочем, это не мешало им требовать заплести косы, которые Тэхён теперь впопыхах делал прямо перед входом в школу, а потом мчался на свои уроки. Чонгук над ним посмеивался, но никогда не дожидался — ему идти было дальше всех. Опоздал бы. В один из таких дней Соён и Арин решили сбросить свою бомбу: — А оппа сегодня на свидание идет. Тэхён, ловко орудующий прядками, от неожиданности роняет ранее зажатую зубами резинку. Соён хихикает, когда поднимает ее и протягивает обратно. — Что? — приходится прокашляться прежде, чем спросить. Арин нетерпеливо подпрыгивает на месте: — Оппа идет на свидание! Сегодня! С девушкой! Они точно о Чонгуке говорят? Становится… ужасно неприятно. Сердце так больно сжимается, что Тэхён на мгновение перестает плести косичку и просто прикрывает глаза. Лучше не становится. В ушах шумит. Разговоры о девушках среди его одноклассников были очень популярными, особенно с предыдущего года. Тэхён не особо в них участвовал по причине того, что его мало интересовали сами одноклассники и, уж тем более, одноклассницы и что у них под блузкой и юбкой. Это не казалось странным. И на свидания ему ходить не хотелось. Девочки из его класса были милые и даже дарили ему шоколад на день святого Валентина, но сам Тэхён каждый раз чувствовал от этого ровным счетом ничего. Только разве что благодарность и неловкость. — Какое еще свидание? — не узнает собственный голос. Соён закатывает глаза, складывает руки на груди и выглядит очень недовольной. Она тогда ревновала Чонгука ко всем, кто не Тэхён или Арин. Хотя ее можно было понять. Тэхён тоже ревновал, просто не понимал. — С Джиён из его класса. Я сама слышала, как они договаривались о встрече. Сегодня. И оппа довольный ходит. Тэхён внезапно злится. В груди загорается что-то настолько яростное и обжигающее, что хочется кого-то ударить. — Хватит болтать глупости. Косички больше плести не хочется. Он делает это через силу, потому что, если откажется, Арин поднимет такой вой, что Чонгук точно услышит и прибежит. Чонгук идет на свидание. Чонгук идет на свидание. На свидания ходят парочки, которые испытывают по отношению друг к другу далеко не дружеские чувства. Они пьют из одного стакана, держатся за руки и строят друг другу милые рожицы. Тэхён морщится, когда это представляет. Свидания его все еще совсем не привлекают. Почему-то вспоминается, как он обнимал Чонгука, и как сильно было слышно его сердцебиение. Свое собственное тоже ускоряется в этот момент. Тэхён давно стал замечать за собой, что ему всегда неспокойно, когда Чонгук рядом. Неспокойно не в плохом смысле этого слова, а по-хорошему. Хочется обнимать его очень крепко и что-то еще такое, чтобы он точно понял, как сильно Тэхён всегда рад его видеть. Хочется его касаться. Тэхён прижимает руку к губам, почему-то зажмурившись. Тошнит. День проходит странно и вязко: слова учителей влетают в одно ухо, вылетают через другое, Чонгук отправляет пару сообщений с просьбой проследить, чтобы Соён не забыла в школе спортивную форму, и снова вспоминается о том, что он пойдет на свидание. Руки в замочке, объятия, поцелуи… Хочется домой. По дороге Арин, не переставая, щебечет о том, что ее косички нравятся всем учителям, и это вызывает слабую улыбку, но не более. Тэхён сидит один, а она подпинывает ногами ему кресло в спину и все болтает-болтает-болтает. Только Соён ее и слушает. У автобусной остановки их встречает мама, потому что еще утром, когда Арин с воплями и через не хочу вставала в школу, пообещала ей мороженое после уроков. Мама обещания выполняет. — Мам, я хочу до поля прогуляться. Можно? — Да. — Она выглядит немного удивленной. — Можно конечно. Все в порядке? — Склоняется над Тэхёном и прикладывает руку к его лбу, тут же встревоженно нахмурившись: — Ты бледный. Плохо себя чувствуешь? Приходится помотать головой и заверить, что он абсолютно точно в порядке и просто устал. Еще бы он не устал, когда у него две сороки по бокам, которые не затыкаются буквально никогда. А Чонгук пошел на свидание. Тэхён пинает камешки по дороге и угрюмо морщится. И почему его это так задело? Хорошо же. Мама всегда говорила, что любовь это хорошо. У них она с папой такая крепкая, что даже Тэхён и Арин получились. Самая крепкая. Это же очень хорошо. Очень… Хорошо… — Бесит, — Тэхён фыркает скорее от безысходности. Хочется сделать что-то такое, чтобы Чонгук точно не пошел на свидание. Почему-то ужасно не хочется, чтобы он все-таки на него шел. Если он идет на свидание, значит, ему не надо на работу, да?

Хён

Пойдем гулять сегодня?

Тэхён сворачивает с дороги к полю, воодушевленный своей идеей, и даже чуть-чуть легче становится. Если Чонгук не работает, он же выберет Тэхёна, да? В любом случае выберет его. Из их небольшого деревенского магазинчика на другом конце улицы выходит девушка. Тэхён ее видел много раз, но никогда не запоминал имя просто потому, что дела до нее ему никакого не было. Ну девушка и девушка. Ему на девушек вообще все равно. Доносится издалека тихий-тихий звон колокольчика. Такой прикреплен к верхней части двери магазина, чтобы сообщать о покупателях, и Тэхён переводит на нее взгляд, а потом замирает. Из магазина выходит Чонгук. В его руке увесистый пакет с продуктами, и эта незнакомая девушка, возможно, поэтому так радостно улыбается. Телефон, который Чонгук держит второй рукой, загорается, вероятно, от полученных сообщений, и он переводит на него взгляд. Немного хмурится, пока вчитывается. Тэхён, стоя на другом конце улицы, чувствует, как у него сердце падает в пятки. На сообщения Чонгук не отвечает — отвлекается. Говорит что-то этой некрасивой и гадкой девушке, даже улыбается ей, смеется. Не замечает вообще ничего. Хочется кинуться ему навстречу, как Тэхён часто делает, когда видит его случайно на другом конце улицы. Чонгук обычно подхватывает и всегда просит не носиться. Уже сколько лет просит не носиться? Тэхён в первый раз слушается. Больно. Это и правда больно. Ладонь прижимается к груди, а там так быстро колотится сердце, как будто совсем так не должно. Мама рассказывала, что у нее так на свиданиях с папой колотилось сердце, но это же просто Чонгук. От него вообще не должно так колотиться сердце. Не должно, а колотится. Тэхён отшатывается. Как же он чертовски не хочет, чтобы Чонгук ходил на свидания. Вообще ни с кем. Ни с этой противной девушкой, ни с любой другой. Никогда! Если ему так надо на свидание, пусть тогда с Тэхёном ходит! Чонгук его тоже замечает. Ну конечно, было бы странно не заметить кудрявое чернявое пятно посреди улицы, застывшее недвижимой статуей. Он еще что-то говорит своей противной спутнице, ставит пакет на землю, делает шаг в сторону Тэхёна. Тэхён делает таких десять назад. Нет-нет-нет. Да не может такого быть. И что, что Тэхёну никогда не нравились девочки? Это же ничего страшного! Они бы потом понравились, ничего, что сейчас не нравятся. Ничего-ничего-ничего. Он сам не замечает, как начинает бежать. — Тэхён! Чонгук, кажется, бежит за ним. Или не бежит? Может, ему вообще все равно!.. Впервые не хочется, чтобы он все-таки это делал. Страшно. Очень за себя страшно. Не может же быть такого, что Тэхёну нравится Чонгук? Не может быть. Тогда почему от него сердце так колотится? Да если бы Тэхён мог, он бы всегда его обнимал! Не может быть, чтобы Чонгук ему не как друг… Тэхёну даже четырнадцати нет, ему потом обязательно понравятся девушки! И Чонгуку, и они будут дружить, как их мамы, и их дети будут дружить, и… Тэхён не замечает, как залетает домой. — Тэхён? Мама выходит из кухни на грохот, пока Тэхён отчаянно пытается закрыть все замки, потому что кажется, будто в дверь с той стороны стучится Чонгук. — Ты что делаешь? — Не пускай его. — Слезы мешают нормально смотреть. — Не пускай, мам, пожалуйста, не пускай. Не нужно. Она оттаскивает Тэхёна от двери и цепляется руками за плечи, требовательно заглядывая в глаза: — Тэхён, что случилось? Его трясет. Да не может же быть такого, да? Не может. Мальчикам вообще никогда не нравятся мальчики. Такого не бывает. А если бывает, то таких презирают, Тэхён видел. — Н-ничего. — Тэхён-а, там никого нет. — Мама, на мгновение выглянув за дверь, растерянно оборачивается: — Кто тебя так напугал? Тише-тише, расскажи мне, что случилось. — Нет-нет-нет, — Тэхён мотает головой. — Тэхён, — слышно, как нарастает паника в ее голосе, и от этого становится страшнее в десятки раз. Ругаться будет. Точно будет. — Иди в комнату, ладно? Я проверю, что там точно никого нет, а потом приду к тебе, и ты расскажешь, что случилось, договорились? Не бойся, я никого не буду пускать. Все хорошо. — Руки успокаивающе стирают с лица слезы, гладят по кудрям, а лучше от этого не становится. Чонгук тоже постоянно так делает. От него всегда становится счастливо. — Тш-ш, ну ты чего, мой хороший? Что тебя так напугало? А есть вариант ответа: я? Тэхён мотает головой и вырывается из объятий. Хочется спрятаться и в первую очередь — от себя и мыслей в своей голове. Хорошо было тогда, когда он был совсем маленький и ничего не понимал. Плохо сейчас. Зачем Арин рассказала об этом дурацком свидании? Она на пару с Соён вылетает из детской, видимо, тоже на шум, но Тэхён пролетает мимо них и в несколько шагов взлетает еще и по лестнице на второй этаж. Хлопает дверь в собственную комнату, кровать в разобранном виде — забыл заправить с утра, и раньше под одеялом по ночам он прятался от монстров, а теперь — от себя. В самом ее углу менее страшно не становится. Трясет. Даже зубы стучат. Ему не может нравиться Чонгук. Не может-не может-не может. Зачем он вообще узнал о свидании? Зачем Чонгук вообще на него пошел? Ему нельзя ходить на свидания! А как же Тэхён?! — Тэхён? Мама стучится в дверь спустя недолгие пять минут, но Тэхёну кажется, что прошла вечность. От слез едва ли видно ее лицо, тяжело дышать, потому что нос забит соплями и почему-то ужасно холодно. Хочется, чтобы Чонгук ходил на свидания только с ним, но он разве пойдет, если увидит Тэхёна в таком виде? — Что случилось?.. Там Чонгук-и приходил. Всхлип получается слишком громким. — Тише-тише, я не пустила его. Она осторожно, с опаской присаживается на постель рядом. — Ты же его не хотел пускать? Мамины руки прохладные и влажные, как будто только что помыла, как-то совсем умело вытягивают из вороха одеял, и Тэхён даже не успевает понять, что происходит, а его голова уже прижимается к ее плечу. Ее ладони плавно разглаживают школьную рубашку на спине. — Ты поругался с Чонгуком? Глупая попытка, он вообще никогда с ним не ругался. От этого слезы начинают прорываться вместе с голосом, всхлипами, воем. Да не может, чтобы он ему нравился! Это неправильно! Мама, будто испугавшись такой реакции, замолкает. Больше не задает вопросов — просто успокаивает. У нее это тоже всегда хорошо получается, прям как у Чонгука. Она иногда еще что-то напевает под нос, как всегда делала это с Арин, когда та совсем крошечная была, но сейчас этого почти не слышно. Тэхён даже не сразу понимает, что это из-за собственных рыданий. Страшно. Как же чертовски страшно. Он не хочет ничего из этого чувствовать. Нельзя-нельзя-нельзя. Проходит какое-то бесконечное количество минут, когда ее становится слышно. Слышно еще свои затихающие всхлипы и противное хлюпанье носом. Грудная клетка дрожит и болит горло. И холодно. И хочется к Чонгуку. К нему вообще всегда хочется, и Тэхён больше не хочет думать почему. — Расскажешь? — спрашивает мама тогда, когда Тэхён просто устало утыкается лбом в ее плечо и пытается выровнять дыхание. Каждый раз обещает себе, что теперь больше никогда не будет плакать, но потом позорно нарушает все свои обещания. Мужчины же не должны плакать. А еще мужчины не должны любить мужчин. Страшно. Очень страшно. Тэхён отстраняется и очень старается увести взгляд. Получается плохо. Мама ловит его лицо ладонями и выглядит ужасно встревоженной. Взгляд у него, наверное, ужасно опухший и красный. — Ты меня очень напугал, — она тяжело вздыхает. Ее пальцы вытирают слезы, тоже как Чонгук часто делает, и его просто не должно быть так много в голове Тэхёна. — Поделись со мной, Тэ. — Ты будешь ругаться, — с новой нарастающей истерикой шепчет Тэхён, помотав головой. — Не буду, что бы ты ни рассказал. Правда не будет? Тогда почему в школе одноклассники всегда ненавидят тех парней, что тоже любят парней? Или таких только мальчики и ненавидят? Если так, то не страшно. Плевать вообще. Тэхёну не нужно, чтобы его любили одноклассники — только мама, папа, Арин, бабушка, Соён, бабушка Чонгука и Чонгук. Чонгук — особенно. А если он вдруг тоже возненавидит? А если Чонгук перестанет с ним общаться из-за этого?.. — Я не знаю, что произошло, но если вы поругались с Чонгуком, то, возможно, это было непонимание?.. — скорее предполагает, чем утверждает мама. — Он был очень удивлен и сказал, что ты просто убежал при виде его. Милый, никто не понимает, что случилось. Я не смогу тебе помочь, пока ты не расскажешь, что тебя так пугает. Тэхён впоследствии всегда удивлялся тому, как чутко мама уловила, что он был не зол, не обижен, не расстроен, а именно напуган. — Мне нравится хён. Страшные слова. Мама замирает и, кажется, делает все возможное, чтобы не нахмуриться. Возможно, оттого, что Тэхён следит коршуном за ее реакцией, с тяжестью держа опухшие от слез веки поднятыми. — А новости будут? — даже шутить пытается, улыбается. Тэхён морщится, когда она заправляет ему кудряшки за уши, и недовольно дергается. — Нет, ты не понимаешь, — всхлипывает. — Он мне не так нравится. Я хочу с ним на свидание. Вот так нравится. Позже это станет самым стыдным воспоминанием Тэхёна из его детства. — Что, прямо сейчас хочешь? Мне его позвать? — со смехом уточняет мама. Тэхён шмыгает носом. Слезы снова подступают, потому что, кажется, его все-таки совсем не понимают. Ну еще бы: где же это видано, чтобы мужчинам нравились мужчины? — Тэхён, — ее голос становится серьезным. Она вся как будто в одно мгновение становится серьезнее: спадает улыбка, разглаживаются брови и слишком пронзительным становится взгляд. Такой черный и спокойный, который часто бывает и у Чонгука. — Тебя напугало то, что ты влюблен в Чонгука? Какое правильное слово она подобрала: влюблен. Красивое. Не как это простое и детское «нравится». Даже признавать это смущающе. Не так смущающе, как то, что Чонгук ему нравится. Кивок получается скомканным и быстрым. — Ну так это же прекрасно, — широко улыбается. — Мальчикам не нравятся мальчики, — Тэхён морщится. — И кто тебе это сказал? Действительно, кто? — Нет ничего плохого в том, что ты влюблен. Неважно в кого, понимаешь? Не нужно бояться своих чувств и тем более плакать из-за них. И не бойся рассказывать о них мне, хорошо? Да, в нашем мире действительно есть те, кто считают такую любовь, однополую, — употребляет какое-то незнакомое ранее слово, — неправильной и плохой, но ты никогда не слушай таких людей, понял? Твои чувства не делают тебя плохим человеком, мой хороший. — Губы у нее сухие и тоже прохладные, когда целуют липкий и горячий лоб Тэхёна. — Ты мой самый любимый сын, и ничто не способно это изменить, поэтому ничего не бойся и доверяй мне. Мама всегда поддержит, слышишь? И Чонгук тоже. Он же твой любимый хён, как он может тебя за что-то осудить? И правда: Чонгук так никогда бы не сделал. Даже странно становится от того, что Тэхён мог подумать иначе. Запись №16 Мне не стало легче от слов мамы. Точнее не стало настолько легче, чтобы я перестал волноваться. Знаешь, как я боялся объясняться с тобой после? Ты правда дурак, Чонгук. Зачем ты за мной пришел тогда? Я так и не смог придумать оправдание своему поведению, и я знаю, что ты до сих пор хочешь узнать, почему именно я тогда убежал. Ты уже спрашивал меня… раз пять? Не понимаю, почему ты так сильно привязался именно к этому случаю. Но раньше меня грела мысль о том, что тебя так же сильно пугает перспектива поругаться со мной, как меня пугает перспектива поругаться с тобой. И что в итоге я делаю? Ха-ха, обрываю любую возможность увидеться с тобой уже года два?.. Прости меня за это. Я не могу иначе. Мне плохо рядом с тобой, а ты так и не заметил, что я безумно в тебя влюблен. Сейчас мне кажется, что в тот день ты почувствовал, но не смог просто осознать до конца. Понял то же, что понял и я, но мысль эта затерялась за смятением от моего поведения. Возможно, поэтому тебе не давал покоя этот случай. Не знаю. В любом случае никому не стало легче и не стало бы, если бы я честно тебе все рассказал. Я бы и не смог. Даже не знаю, что меня больше тогда мучило: то, что ты не знаешь, или то, что ты можешь узнать и навсегда отвернуться от меня? Потому что, да, слова мамы не помогли так, как ей бы этого хотелось. Я так сильно боялся, что ты отвернешься от меня, если узнаешь… Но ты не узнал. И был моим самым большим секретом. Сокровищем. Я хранил все, что было так или иначе связано с тобой, и, наверное, в некоторой степени это напоминало маниакальность. По-другому у меня не получалось. Я был плохим другом для тебя, потому что требовал постоянное внимание, ревнуя даже к своей, твоей сестре, а ты был образцовым хёном: всегда мог подобрать правильные слова, всегда рядом, когда это нужно больше всего, всегда поддержишь. Забавный контраст. Даже со своей идиотской работой ты умудрялся находить время на подростка, который большую часть времени только и делал, что трепал всем нервы. Поверь, мне самому было от себя противно тогда. А иначе как будто и не получалось совсем. Любовь к тебе была светлой и поддерживающей ровно до тех пор, пока я ее не замечал, а потом она стала как червь: жрала меня изнутри, кусалась и рвалась наружу. Мне казалось, что меня разрывает. Хотелось драться — да хоть с тобой. С кем угодно. Только так можно было унять этот невыносимый зуд по тебе внутри. Но ты всегда приходил в те моменты, когда я, казалось, был близок к тому, чтобы и правда взорваться. Как мазь на сыпь. Я всегда на время переставал чесаться и пытаться загрызть каждого, кто смотрел в мою сторону не так, как мне нравилось. Мама всегда только по моим довольным улыбкам понимала, что я снова виделся с тобой, и всегда шутила, что ты снова вправил мне мозги. Это действительно было так. Помнишь мою ссору с Арин? Мне никогда так сильно не хотелось перед ней извиняться, как в тот день. Твои слова всегда волшебным образом расставляли все по местам. Я так и не рассказал тебе, что пришел домой и полчаса позорно проплакал, обнимаясь с ней и извиняясь. И она тоже извинялась. Вроде такая маленькая была, а все равно как будто все поняла. Даже пыталась починить тот самолетик. Я так и не сказал тебе, что она сломала не просто какую-то фигурку, Чонгук, а твой подарок. Он до сих пор склеенный лежит у меня на столе. С мамой вместе чинили. Она тоже извинялась. Ты был как панацея для нашей семьи: кто бы ни ссорился, ты всегда все делал так, что в итоге мы бежали мириться. Мама тогда тоже плакала, потому что ей было ужасно стыдно за то, что без разбора на меня накричала. Она как никто другой на самом деле знала, какую ценность для меня несли твои подарки. Ты сказал, что никто, кроме меня, не сможет объяснить, но на самом деле могла еще мама. И она поняла, как мне было больно, когда увидела, что же это все-таки за рассыпанные по полу детальки. Просто я уже тогда ушел. Иногда мне любопытно, что было бы, если бы не ушел? Наверное, я бы еще долго отказывался с ними помириться. А ты как всегда просто отказался от всего и остался со мной. Я поэтому тебя люблю, Чонгук. Ты всегда выбирал меня. Даже мама иногда — не меня, а Арин или Соён. Ну, знаешь, в порыве злости, когда не хочется долго разбираться в ссоре детей и прочее. Ты выбирал меня. Даже если приходилось разнимать нас из драки, ты все равно выбирал меня, пока мама ругалась, что я старше и не должен оскорблять сестру. Я правда не должен был. И ты знал, что я не должен был. Но все равно выбирал меня. 2016.01.04. Фигурка летит в стену, и время на мгновение точно замедляется. Тэхён отчего-то слишком отчетливо видит, как она с силой вжимается в стену, будто даже сплющившись на мгновение, как по инерции отлетает обратно кучей маленьких деталек, и они разлетаются по полу в разные стороны с громким стуком, тук-тук-тук, что-то под кровать, что-то под стол, что-то под ноги. Руки дрожат. Ярость затапливает разум настолько, что даже думать не получается. — Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ты худшая сестра на свете! Колени стукаются о пол, пальцы дрожат, когда пытаются собрать разлетевшиеся по комнате детальки. Тэхёна всего трясет. Мгновенно поднявшийся вопль Арин не отвлекает ровно до того момента, пока в комнату не залетает мама. — Что тут произошло? Плевать. Как же плевать. — Он сказал, что ненавидит меня! Что я худшая! Что… Да пусть жалуется сколько душе угодно! Достала! Тэхён поджимает губы, продолжая собирать детальки. Многие сломались совсем не по шву — обратно не соберешь. Хочется кричать от бессилия. Слезы застилают глаза от ярости. И от обиды. От всего на свете. Они капают на пол с тихим стуком, который не слышно за яростным ревом Арин. Она всегда была громкой. Пусть все просто заткнутся! — Тэхён, — голос мамы врывается в путаный строй мыслей, — немедленно извинись! Это он-то должен извиняться?! Тэхён вскидывает голову, вперившись злым взглядом в Арин, пакостливо прячущуюся за спиной мамы. — Не буду, — злобно цедит. — Я сказал чистую правду. Ненавижу тебя! — Ким Тэхён! — Отвали! Не буду я извиняться! — Ты как с матерью разговариваешь?! Да как хочет, так и разговаривает! Почему он должен извиняться, когда даже не виноват?! Мама вообще никогда не встает на его сторону! Это он у нее самый плохой, все беды из-за него, и голова у нее тоже болит из-за него, и дома все портит только он, и учится он хуже всех, а остальные дети золотые! Да пусть нового себе сына тогда найдет, если он такой плохой! Тэхён больше ничего не говорит — вскакивает с места, как ужаленный. Со звенящим звуком вновь разлетаются только-только собранные детальки. Плевать. Оно все равно уже сломано. — Ким Тэхён, немедленно остановись! Я с кем разговариваю?! Едва ли не кубарем катится с лестницы. Подлетает к двери. Наспех влезает в ботинки. За спиной все кричит и кричит мама, и пусть вообще подавится своим криком. Тэхён даже не надевает куртку. Насрать. Хрена с два он домой вернется. Лучше по улицам побираться и сдохнуть от холода, чем жить с ними. И бежит. Слезы перестают застилать глаза через пару поворотов, на какой-то уже более далекой от дома улице, морозный воздух царапает обожженные обидой щеки. Хочется еще на кого-нибудь покричать, чтобы уж прям наверняка, но рядом не находится даже голубя, которого можно было бы со злобой согнать с места. Пустые улицы, холод и опять эти гадкие путаные мысли. Тяжело. Мама, когда они не находятся в очередной ссоре, всегда пытается достучаться и сказать, что это все какие-то там гормоны и переходный возраст, но срать Тэхён хотел на этот переходный возраст. Он бы не злился, если бы они просто его понимали. Если бы не ругались каждый раз, когда он не делал ничего плохого. Он бы не грубил, если бы на него не кричали. Все было бы хорошо. Но хорошо не было бы: Чонгук доучивался последние месяцы старшей школы и активно готовился к вступительным экзаменам в университет. Жить он собирался переехать в Пусан. Это недалеко — утешала мама, — всего полтора часа езды, он и на работу так же ездит. Ничего не изменится, ты даже не заметишь. Почему-то отчаянно не верилось, что не заметит. Возможно, просто чувствовал. Уже изменилось. Он так усердно готовится к своим экзаменам, что не приходит теперь даже по субботам, чтобы не отвлекаться. А мама всегда ставит его в пример. Достала. Как будто Тэхён без нее не знает то, какой Чонгук весь из себя замечательный! Этот замечательный Чонгук выходит из-за поворота в окружении двух парней и все той же противной девушки. Она у Тэхёна вызывает чувства самые яростные и мерзкие, как бы Чонгук ни пытался объяснить, что они просто работают вместе. Все вместе. С прошлого года на ферме ее отца недалеко от их деревни. Теперь ехать нужно не так далеко — это плюс. Теперь у него появилось больше друзей — это тоже плюс, но Тэхён их, честное слово, всех ненавидит. Иногда кажется, что он ненавидит в целом каждого, кто не Чонгук, а иногда и его тоже за компанию. Но его всегда — ненадолго. Их взгляды пересекаются, когда они уже подходят к машине одного из дружков — удобно и, наверное, просто невероятно весело кататься на ней на ферму и с фермы! Просто обосраться. Тэхён поджимает губы, а взгляд Чонгука на мгновение округляется. Ну конечно! Он-то при параде: и шапка, и куртка, и перчатки! Тэхён чувствует себя идиотом, когда, дернув плечом, как если бы в него вцепился кто-то рогатый и злобный, отворачивается. — Тэхён! Не будет он подходить. — Тэхён, ну иди сюда! Не будет. — Тэ, пожалуйста! Тэхён топает с таким недовольством, что у Чонгука, наверное, именно от этого расползается на лице улыбка. Он в свои неполные девятнадцать ужасно высокий, подкачанный, с красивыми глазами-тапиоками на смуглом лице. Эти тапиоки впиваются в зрачки Тэхёна, стоит замереть рядом, и что-то выискивают. Друзья его терпеливо ждут, почему-то тоже слабо улыбаясь. — Что случилось? — Ничего, — торопливо буркает Тэхён, сцепив руки в кулаки. Чонгук выгибает бровь, параллельно расстегивая собственную куртку. — Ага, вижу. — Снова привычно вздыхает и оборачивается к друзьям: — Езжайте без меня. Я чуть позже подъеду. — Ты прикалываешься? Пешком добираться собрался? — Не надо, хён, — тут же стушевавшись, влезает Тэхён, задергав край своей футболки от неловкости. — Тш, — Чонгук шикает на Тэхёна, нахмурившись. Снова оборачивается к терпеливо дожидающимся его друзьям: — На автобусе доберусь. Все в порядке. — Уверен?.. — Да-да, — отмахивается. Тэхён чувствует себя отвратительнее некуда. Хочется засунуть себя в какое-нибудь болото и дать себе пойти ко дну, зашить свой рот, да что угодно сделать, чтобы больше не попадать в такие ситуации. Друзья Чонгука глядят уже без улыбок и недовольно, но особенно — эта его мерзкая подружка. Уж она-то не стесняется и глаза закатить. Впрочем, ничего не говорит. И правильно, что не говорит, Чонгук бы точно нашел что ей ответить. А если не нашел бы, ответил бы Тэхён. У него тоже язык подвешен так, что мама не горюй. Машина плавно трогается с места, выхаркивая в воздух небольшое облачко выхлопных газов, фырчит мотор, Чонгук недолго глядит ей вслед, а потом переводит взгляд, и с его губ срывается очередной вздох. Тэхён ловит себя на мысли, что надо было с детства вести счетчик. Сейчас бы уже, наверное, за миллион перевалило. От этого даже становится смешно. Становится тепло от накинутой на плечи куртки, уши обжигает жаром шапки. Та сползает на лоб, а Тэхён ее с раздражением стягивает и пихает Чонгуку в грудь. Ненавидит он шапки. Ловит и взглядом, и слухом очередной вздох Чонгука, и хочется его передразнить, скривиться или просто начать ругаться. — Капюшон тогда надевай. Тэхён с недовольством натягивает на голову капюшон. Чонгук удовлетворенно кивает. Отворачивается: — Пошли. — Куда? — Куда-нибудь, — не дает конкретики Чонгук. — Ты без куртки, — Тэхён расстроенно опускает плечи, потыкав Чонгуку в лопатки пальцем. Уже холодный, а ведь только-только снял. — Мне не холодно. Врет. Тэхён точно знает, что он врет, и хочет протянуть руки и обвить его с ногами, чтобы если не согреть, то хотя бы просто примерзнуть. Может, тогда Чонгук его с собой в Пусан заберет? В магазине, в который его заводит Чонгук, так тепло, что становится даже жарко, а глаза моментально высыхают до рези. Тэхён промаргивается так долго, что пропускает момент, когда Чонгук выкладывает на кассу пачку чокобоев. — Не надо. Протягивает деньги кассиру. — Я сам могу себе купить. Не надо, хён. Чонгук его игнорирует. Мысль о том, что он покупает себе, даже не посещает. Чонгук вообще шоколад не любит, а вот этот гастрономический шедевр, который дай бог раз в пару недель можно выцепить в их магазине, любимый Тэхёна. Это Чонгук еще не знает, что он любимый с тех пор, как Тэхён получил его в подарок на день рождения. Тоже от Чонгука. Сейчас смешно об этом думать. Точно ли ему нравится вкус? Как будто дело даже не во вкусе — во всем Чонгуке разом. Дыхание от него перехватывает. Чонгук молча открывает упаковку уже на улице и протягивает Тэхёну. Так называется молчаливое «возражения не принимаются». — Не надо было… Когда-то давно Чонгук пытался донести до Тэхёна мысль о том, что количество денег не определяет того, кто должен угощать, и это уже давно усвоенный урок, но почему-то вновь вспоминается. Тэхён забирает свои сладкие грибочки, но упрямо не ест. Чонгук бредет дальше. — После них ты всегда становишься сговорчивее, — говорит явно с улыбкой. Волосы на затылке у него немного примятые, будто долго ворочался на подушке или только недавно встал. Тэхён глядит на них с какой-то смутной тоской. Шапка, наверное, так смяла. Чонгук ее тоже обратно не надел. Как будто весь замерзнуть хочет. Тэхён знает, куда они идут: буквально за поворотом есть небольшой уже давно нежилой дом, в котором часто тусуются подростки. Сам Чонгук — нет, но он часто приводит туда Тэхёна, чтобы посидеть на ступенях и в очередной выслушать, как сильно и с кем он поругался. И никогда ведь не говорит, что Тэхён не прав. Никогда не ругается. Всегда слушает. Он не должен быть таким. Не должен. Чокобои подмерзают и хрустят на зубах. — Что случилось? — Чонгук интересуется вновь, когда они уже нормально устраиваются на ступенях — они ледяные. Тэхён расхрустывает еще один грибочек и упрямо молчит. Опускает голову. Говорить не хочется, потому что и так понятно, что Чонгук скажет. Даже если ни разу не упрекнет Тэхёна, все равно сделает так, что последний обязательно почувствует вину. По-другому с ним просто не бывает. — Тэхён-а. Хватит так делать. Хватит-хватит. Тэхён крепко сжимает губы, упрямо уставившись на свои ноги. Они у него единственные, кто одет нормально. Остальное все — краденое. Чонгук гладит его по кудрям, просунув руку под капюшон. Тоже всегда так делает. Если честно, его просто можно разбирать на жесты, звуки и фразы. Тэхён его всего выучил уже, и все равно не может каждый раз не восхищаться. — И в кого ты такой кудрявый? — задумчиво. Становится смешно. Нашел что спросить спустя восемь лет дружбы. В кого Тэхён такой кудрявый? Ха-ха-ха. Наверное, в какого-нибудь тупого барана из их родословной. — У папы в роду была какая-то девушка, не кореянка. Очень кудрявая. Поэтому по его линии передаются иногда. У него тоже в детстве вились, а постарше стал и меньше стали. А у прабабушки совсем сильные кудри были, — мямлит Тэхён, продолжая набивать щеки чокобоями. — У меня не такие. А у дяди ничего не вьется. И у кузена моего. А у его сестры совсем немного вьются. Только у меня такие… кудрявые. Чонгук наматывает на палец одну из кудряшек и понимающе хмыкает. — Вот как. Снова тишина. Тэхён доедает свои заледеневшие грибочки и недовольно глядит на пустую упаковку. Ее Чонгук со слабым хмыком забирает в свой портфель и только после этого вновь впивается в лицо своими тапиоками: — Одежду где потерял? — Захотелось так погулять. — И как? Тэхён кусает губу. — Холодно. Чонгук вздыхает. Перекидывает его стопы себе через бедра, двигается ближе. Обнимает поперек спины и еще и плечи ему растирает. Даже не понимает, какой коллапс происходит в голове Тэхёна от этих действий. Это вообще Чонгука надо греть! Чонгука! Пусть он прекратит. Пусть-пусть-пусть. — И от кого ты так бежал, что забыл куртку? От мамы? — От мамы в том числе, — через силу соглашается Тэхён. — Она за тобой со сковородкой, что ли, гналась, что ты выскочил как есть? — Она просто меня достала, — все-таки вырывается. Этого Чонгук и добивался. Он всегда добивается. Чуть придвигается ближе, заглядывает в глаза: — Ну что случилось? — голос его смягчается, холодные пальцы снова лезут в кудри. Хочется уйти от этого прикосновения, а получается только подставиться. — Я поругался с Арин, а мама встала на ее сторону, даже не выслушав. — Из-за чего поругался с Арин? Тэхён молчит. Долго молчит. Хорошо от того, как мягко Чонгук перебирает ему волосы, и хочется закрыть глаза и поспать. И проснуться в его райском уголке: Чонгук, его мама, крошечная Соён и никаких школ, ссор, родителей и Арин. Было бы просто замечательно. — Я сказал ей, что она худшая на свете сестра, — севшим голосом, — и что ненавижу ее. Хочется, чтобы Чонгук хотя бы раз тоже его несправедливо осудил, чтобы было за что ненавидеть и его. Тэхён даже всегда как будто старается: выставляет себя в худшем свете, грубит, скалится, а его зачем-то все равно гладят. Против шерсти — никогда. — Почему? Тяжелый вздох. Удивительно, что не Чонгука — Тэхёна. Хочется зажмуриться и чтобы ничего из этого не было. Даже вспоминать обидно. — Она сломала… очень дорогую мне вещь. Глаза тапиоки удивленно моргают: — Твою приставку? — Нет, — вздох проглатывается, — не приставку. Просто… фигурку. Швырнула в стену, она разлетелась… какие-то детальки сломались, и ее теперь, — голос начинает дрожать, — обратно не соберешь. Чонгук непонимающе хмурится: — Что за фигурка? Забавно то, что он даже не думает о том, что речь может быть о том идиотском самолетике, которого Чонгук же и подарил года три назад. Тэхён досадно хмыкает. — Просто… фигурка. Как он отреагирует, если узнает, о чем действительно идет речь? Тэхён ею так дорожил, а Арин… — Почему она ее кинула? — Я отказался пойти с ней гулять. Мы начали ругаться, она начала истерить… потом кинула ее. Я сказал ей, что она худшая сестра на свете, она начала истерить еще больше, потом пришла мама, Арин ей пожаловалась, и… Дыхание заканчивается. Тэхён прерывается на шумный вдох и жмурится. Снова слезы подкатывают. Как же чертовски обидно! Он же ничего плохого не сделал!.. Тогда почему так гадко от себя? — Ты не объяснил маме, что случилось? — мягко интересуется Чонгук. — Она начала сразу же требовать от меня извинений перед Арин. Чонгук замолкает. Ладонь его больше не перебирает волосы — просто гладит по макушке, и в этом жесте тоже сквозит какая-то легкая задумчивость. Кончик носа у него красный от холода, и хочется согреть его… всего согреть, не только кончик носа. Тэхён прижимается ближе и пытается неловко перекинуть края объемной куртки на Чонгука. — Тебе надо на работу. — Надо, — Чонгук и не спорит. Тычет в щеку пальцем, без слов прося поднять опущенную на плечо голову. В глаза заглядывает: — И что, ты правда так считаешь? Про Арин. Коварный вопрос. Тэхён отводит взгляд. Сиюминутного ответа от него и не требуют. Чонгук в целом всегда ждет, когда понимает, что Тэхёну нужно время. А ему нужно много времени. Всегда вообще его недостаточного, особенно когда речь идет о Чонгуке. Хочется растянуть этот момент навечно. Мысли тяжело путаются, как клубок из лески, оттого, если взяться пальцами, можно и порезаться, а Чонгук всегда умудряется это сделать одними словами и взглядами. Арин была похожа на Тэхёна практически во всем, начиная от внешности, заканчивая поведением. У них даже улыбки одинаковые, и глаза, и носы. Она так же смеялась, только звонче, так же улыбалась и во всем старалась походить на брата — чаще всего это вызывало жуткую гордость. Косички она, например, любила потому, что их делает именно Тэхён, и потому, что, когда их распустишь, волосы становились почти такими же кудрявыми, как у него. Она тоже была из тех, кто был в восторге от его кудряшек, а в школе над ними чаще смеялись. Впрочем, это не задевало. Важнее было то, что они нравятся маме, папе, Арин, Соён… и Чонгуку. Важно было то, что они все в целом Тэхёна всегда любили, каким бы противным он ни был. Арин тоже была иногда противной, взрывной, жутко эмоциональной, так еще и плаксой. Мысль о том, что Тэхён так-то тоже плакса, неприятная до мурашек особенно в тот момент, когда нос противно хлюпает. И почему он снова плачет? Мама говорила, что это переходный возраст, но тогда, получается, у него этот переходный возраст уже сколько? Четырнадцать лет? Как родился, так сразу переходить начал и до сих пор не перешел. — Нет, — совсем тихо отвечает наконец Тэхён, — я так не считаю. — Тогда зачем сказал? — Я был зол. — Из-за фигурки? — Да. — Так что там за фигурка такая? Да что он прицепился к этой фигурке? Тэхён всхлипывает, помотав головой: — Неважно. На самом деле просто невероятно важно. Чонгук хмурится. Пальцы его перекладываются с затылка на плечо и немного сжимают, как будто поддерживают. Потом — сползают ниже, забираются под куртку. Холодный. Весь холодный. Зато обнимает так крепко, что с ума сойти можно. Капюшон спадает от возни и того, с какой силой Тэхён пытается прижаться лбом к плечу Чонгука. Хорошо. Воздух тяжело заходит в легкие, но легко выдувается белесыми клубами. Толстовка Чонгука тоже холодная, и Тэхён тайно надеется, что они так действительно просто застынут. Даже если совсем не хочется, чтобы Чонгук мерз. — Ты скажешь, что я неправ, да? Он всегда начинает обниматься, когда собирается сказать что-то, что Тэхёну не понравится слушать. — Нет, — бормочет в кудряшки Чонгук. Немного молчит прежде, чем продолжить: — Знаешь, в чем различие между тобой и Арин? О да… — Она маленькая. — Тэхён все-таки был прав. Сейчас действительно будет много неприятного. Он аж дергается. Чонгук, точно почувствовав, пресекает эту попытку сбежать на корню, чуть сильнее сжав руками. Одна его рука прижимает к себе, греясь под курткой, вторая — снова мерзнет на холоде, пока копошится в кудрях. И снова очень, очень хочется плакать. — Да, — не обращая внимания на возню Тэхёна, продолжает Чонгук, — она маленькая. Многое из того, что она делает, это твой пример. Пример мамы, папы, Соён или мой. Иногда она может даже не понимать, как сильно может обидеть некоторыми своими словами или поступками. И, если никто не объяснит ей, что так нельзя и почему, она так и запомнит и будет делать снова и снова…. А еще она запомнит твои слова. Становится очень неприятно. Тэхён морщится, помотав головой: — Я говорил это не всерьез. — Это ты знаешь, что говорил это не всерьез, а она?.. Мама скажет ей, что это неправда, а потом вы снова поругаетесь, ты снова скажешь что-то злое, и Арин вспомнит твои предыдущие слова. И снова. И снова. И снова. Они будут каждый раз приходить в голову, когда вы будете ругаться. Она правда маленькая, Тэхён. Любое твое действие она интерпретирует по-своему. Видел, как меня Соён ненавидит? Это потому что я точно так же был неосторожен в своих поступках. Тэхён весь взвивается на месте. Чонгук не успевает его поймать. Бесит то, что тапиоки выглядят грустными. — Но ты не виноват! — Но она-то считает по-другому, — резонно подмечает Чонгук. — И исправить это очень трудно. Мне трудно. Тебе тоже будет трудно. Но ты взрослее и можешь понимать, какой смысл вкладываешь в свои слова и в поступки. И ты можешь объяснить ей, как поступать нельзя и почему. Кто, если не ты, сможет в полной мере рассказать Арин, насколько обидно было тебе от того, что она сломала дорогую тебе вещь? Это же никто, кроме тебя, не понимает. Бесит то, какие слова он подбирает. Бесит то, что прав. Так и мама тоже говорит, но ее вообще никогда не хочется слушать. Чонгук, наверное, поэтому улыбается: — Противно это слышать, да? — Что именно? — обиженно буркает Тэхён. — Что ты старше и должен быть мудрее. Меня это ужасно злило в детстве. — Тогда зачем ты говоришь это сейчас мне? Чонгук отводит взгляд в сторону. Грустно опускает уголки губ. Хочется взять свои слова обратно, лишь бы он не грустил. — Потому что я не знаю другого способа, — вздыхает. — Его, может, и нет вовсе. Но если каждый человек будет в порыве эмоций делать то, что ему хочется, в конечном итоге люди просто возненавидят друг друга. Почему-то после его слов становится очень спокойно. Будто из него вытащили всю злость и обиду. Тэхён прижимается щекой обратно к его плечу и закрывает глаза. — Я бы никогда не сказал так тебе, — самое сокровенное. — Это до первой сломанной фигурки моими руками, — Чонгук смеется, осторожно натягивая Тэхёну обратно на голову капюшон. — Нет, хён, — шепотом, — я бы никогда так не сказал. Потому что ты бы мог сломать все, что мне дорого, но до тех пор, пока цел ты, все в порядке.