Мысли о тебе

Знаешь, я всегда удивлялся тому, как тонко ты чувствовал каждую мою эмоцию. Тем более в мои подростковые годы: даже я тогда не всегда мог понять, что именно испытываю. Это было похоже на никогда не утихающий смерч в груди: в одно мгновение я ненавидел тебя до глубины души, в другое — готов был умереть за тебя. Они сменялись с такой скоростью, что иногда меня в буквальном смысле коротило, а эмоциями захлестывало с такой силой, что легче было что-нибудь разнести и выпустить пар, чем терпеть и пытаться разобраться в том, что я испытываю. На меня навалилось разом все: любовь к тебе, твой отъезд, мои собственные гормоны, которые в любой момент могли сыграть со мной плохую шутку.

Иногда мне кажется, что ты на самом деле заметил абсолютно все, у меня же на лице было написано обожание в чистом его проявлении. На каждой фотографии, Чонгук. Раньше мне хотелось их сжечь, чтобы ты, не дай бог, не разглядел в этом мои чувства, а сейчас даже забавно смотреть на них и замечать, как со временем на моем лице все ярче и ярче проступала моя детская к тебе любовь и как она трансформировалась в это ужасное и жрущее чувство, единственный выход из которого — петля и табуретка.

Мне было очень страшно. Даже не знаю, как объяснить это чувство. Это не как мандраж перед экзаменами, когда трясутся ладони и в животе скручивается вот эта неприятная петля и жрет изнутри. Это не страх, как когда провинился и точно знаешь, что дома ждет очень злая мама и ее ругань. Это не страх, как когда темно и ты слышишь в этой тьме звук непонятного происхождения или стоишь на краю обрыва, а тебе надо прыгнуть. Это не страх за свою жизнь, не страх за близких, не страх перед будущим — что-то совершенно другое. Безысходное. Как когда точно знаешь, что как бы ты ни старался, чтобы ни делал, ни говорил, все равно это произойдет. Я знал, что ты уедешь, Чонгук. Я прекрасно, блять, это знал, и ужас от этой мысли был сильнее любой другой испытанной мною когда-либо эмоции. Все еще не могу подобрать слов, чтобы объяснить.

И ты уехал.

Как я и боялся.

Иногда мне кажется, что, возможно, этот ужас был бы схож с тем, что ты испытывал от того, что понимал, что твоя мама скоро умрет, но я не хочу… обесценивать твои чувства. Вряд ли мой страх был сильнее твоего. Вряд ли я когда-нибудь пойму, что на самом деле испытывал тогда ты. Но и ты вряд ли поймешь, что испытывал я: это просто невозможно объяснить. Твое отсутствие сводило с ума и заставляло творить такую дичь, которую я даже вспоминать не хочу — стыдно. Не хочу, чтобы ты помнил о том, какой отвратительный из меня был друг в те годы. Какой я был невыносимый. Как сильно заставлял вас всех волноваться за себя. Тебя особенно. Я знаю, что ты волновался, прости меня за это, Чонгук. Меньше всего на свете я хотел бы, чтобы ты считал себя виноватым из-за подростка, который не мог обуздать собственные эмоции и чувства. Хотя ты бы сказал, что это нормально, гормоны же. Мне так мама говорит, и я никогда с ней не спорю, но всегда думаю о том, что ты никогда таким не был. Тогда почему не получалось у меня? Как ты это делал? Почему тебе так легко удавалось сохранять спокойствие, даже когда моя мама, тоже всегда старавшаяся держать в голове мысль о том, что я просто подросток и это такой период, выходила из себя и кричала. Как? Я не понимаю.

Почему ты не кричал на меня, даже когда злился?

Я думал о том, что ты меня бросишь, что забудешь, что найдешь себе в своем большом городе любовь, что я останусь один со своими невыносимыми чувствами, и от этого мне хотелось разрушить весь мир, лишь ты бы остался. Я готов был ходить каждый день в школу, терпеть крики мамы, учиться, убираться, готовить — все, что угодно, лишь бы ты не уезжал. Мама знала это, но никогда не пыталась манипулировать моими чувствами к тебе. Никогда, даже если это и был единственный способ хотя бы немного обуздать мою ярость на весь мир в те годы. Не понимаю, как она сдержалась.

Не понимаю, как сдержался ты.

2026.10.18

Ким Тэхён

Запись №17 Ты так улыбался, что мне не хватило духу попросить тебя не уезжать. 2016.03.17 Улыбки Чонгука всегда были особенными. И разными. Чаще всего он улыбался слабо, буквально тенью, и в большей мере такие улыбки отдавали какой-то неуловимой грустью и тоской. В такие моменты всегда казалось, что он радуется за других, но сам стоит в стороне. Будто жизнь проходит мимо него. Так он улыбался окончанию младшей школы Тэхёна, так улыбался радостным рассказам Соён, визгам Арин, своей бабушке и портрету своей мамы на комоде около его кровати. В улыбке этой всегда было еще что-то слезливо-нежное, отчего мама Тэхёна всегда немного хмурилась. Как будто тоже насквозь видела эту улыбку и понимала ее значение. Чонгук был в стороне. Это даже удивительно: для Тэхёна он был центром его жизни, а сам Чонгук себя вряд ли таковым считал. Скорее был наблюдателем и тем, кто всегда будет стоять у обрыва и подхватывать всех, кто сорвался и полетел в бездну. Другие его улыбки были немного смешливыми, с тонкой ноткой иронии, едва заметной, но чаще всего такие тоже предназначались Тэхёну. Так Чонгук улыбался, когда Тэхён упрямо спорил, доказывая что-то совершенно глупое и незначительное. Или просто бредовое. Так он улыбался в ответ на слезы Тэхёна, особенно когда последний агрессивно доказывал, что никаких слез и в помине нет. Пальцы Чонгука при этом всегда очень осторожно их стирали. Все остальное переставало иметь значение в такие моменты. И теперь он улыбается так, что душа выворачивается: измученно и до того счастливо, что Тэхён весь замирает на пороге, вылупившись на него во все глаза. Становится радостно и страшно одновременно. Приветливо машет за спиной Чонгука его бабушка, из комнаты Соён доносятся крики и визги. Арин в последние дни тоже всегда тут. У бабушки Чонгука прихватило спину, и в этот месяц она не работает — оттого работает больше Чонгук. И это видно по его темным кругам под глазами, по усталому взгляду и чуть приосанившимся плечам. Оттого и странно выглядит его какая-то до жути радостная улыбка. — Привет, — кивает в сторону своей комнаты, как будто приглашает. А он и пригласил. Сам написал, сам позвал. Тэхён не помнит, когда в последний раз Чонгук его сам куда-то звал, оттого и чуть не выбросился из окна, лишь бы не тратить время на спуск с лестницы. Прибежал. — Что-то случилось, хён? Тэхён пытается состроить невозмутимый вид. Почему-то все равно страшно и странно от этой эмоции. Разве он не должен радоваться тому, что рад Чонгук? Отчего так волнительно? В комнате Чонгука привычная чистота и порядок. В буквальном смысле. По большей мере ему, наверное, нет времени в целом наводить тут беспорядок, но Тэхён все равно каждый раз, когда оказывается в этой комнате, ощущает себя последней свиньей. Его тетрадки всегда лежат на столе небольшим хаосом, а не ровными стопочками, как у Чонгука, едва ли можно найти в рюкзаке огрызок ластика, а ручки и вовсе ему одалживали одноклассницы, чтобы он потом их сгрызал от усердной умственной деятельности. На стуле у Тэхёна всегда висит как минимум одна рубашка, а у кровати валяются носки, которые потом вечно теряются. Один как минимум. У Чонгука… все по местам. Всегда. И пахнет свежестью. Тэхён вспоминает те редкие дни, когда заходил сюда без ведома Чонгука, ведомый глухой тоской по дням, когда они могли проводить время вместе чуть ли не каждый день. Тогда нравилось просто залечь на кровати и да хоть просто бесцельно пялиться в телефон, и пахло всегда так же: немного свежестью, всегда порошком от подушек и летом из приоткрытого окна. — Смотри, — на заправленной кровати лежит открытый заранее ноутбук, и Чонгук присаживается рядом, чтобы тут же повернуть его экраном к Тэхёну. Тэхён как-то совсем неловко наклоняется ближе и пытается вчитаться в открытое письмо. Ничего не понятно. Строчки почему-то расплываются, смысл не хочет улавливаться, а потом взгляд все-таки выцепляет жизнеутверждающее:

Вы зачислены.

Все остальное просто теряет смысл в этот момент. Тэхён поднимает взгляд обратно на улыбающегося Чонгука и не находит в себе сил буквально ни на что — просто смотрит. В голове пусто. Звенит. Страшно. Холодно. Хочется попросить его не уходить. — Я сам только минут двадцать назад прочитал, — делится с уже более слабой улыбкой Чонгук. Становится теплее от того, что Тэхён первый, кому Чонгук вообще сообщил. Или бабушка уже знает? Хочется, чтобы не знала. Пусть только Тэхён. Пусть-пусть-пусть. — Хён, — на тяжелом вздохе. Очень. Как будто на грудь давит что-то неподъемное, — ты… я знал, что тебя возьмут. Не могли не, — голос садится на последних словах, — ты же так старался… Так старался… Так сильно, что Тэхён должен радоваться, а ему кажется, что мир медленно, но верно уходит из-под ног. Запись №18 Тогда мне казалось, что это худший день в моей жизни. Не знал, что дальше будет не лучше. Дурак. Но я был рад за тебя. Просто не от всего сердца. Твоя радость будто проникала в меня, и я не мог противиться тому, что заражался твоими эмоциями, когда самому мне было ужасно больно и страшно. 2016.03.26 Чонгук уезжал. Он уезжал прямо по-настоящему: собирал вещи, выкидывал ненужные и долго разговаривал с Соён. Прощения у нее он так и не смог заслужить, до этого еще было слишком долго, но все равно старался. Тэхён помнит, как Чонгук старался: радовал всякими мелочами, оставался дома, если капризничала, смотрел с ней всевозможные и ужасно скучные мультики, слушал ее истории. Тэхён знает, что она продолжала выделываться просто из вредности. Все так делали. Тэхён тоже выделывался из вредности, а Чонгук терпел. В тот период он был как будто даже счастлив. Тэхён тоже был за него счастлив. Непонятное ощущение. Оно всегда тоже невольно начинало пузыриться в душе и идти улыбками, когда Чонгук радовался. Всегда становится чуть легче от того, что Тэхён и правда был первым, с кем Чонгук поделился своей, несомненно, радостной вестью, а потом они вместе пошли сообщать бабушке и остальным. Все радовались гораздо активнее Тэхёна. Мама даже обняла его и поцеловала. Почему он не мог сделать так же? Последние дни перед отъездом Тэхён провел в комнате Чонгука: спал, ел, наблюдал за тем, как тот ходит туда-сюда и перекладывает вещи в чемодан. Непонятно было, зачем ему чемодан, если ехать до Пусана всего полтора часа. Что мешает ему остаться жить тут и ездить в университет из деревни? Зачем он уезжает? Зачем-зачем-зачем? По вечерам, когда уже не было сил собирать вещи, Чонгук всегда плюхался на соседнее место на кровати и включал на ноутбуке фильмы. Они много тогда просмотрели. Счастливое время. Тяжело было лежать рядом и концентрироваться на экране, когда Чонгук постоянно то вздыхал, то что-то мычал под нос, едва слышно комментируя действия персонажей на экране. На сценах порнографического характера он в шутку пару раз закрывал Тэхёну глаза, а тот лежал и не двигался, точно мертвый, лишь бы Чонгук не убирал руку. И вот он уезжает. Будто специально провел две недели бок о бок, напоследок. Чонгук мало чего рассказывал о себе, но всегда слушал Тэхёна, и это был первый раз, когда Тэхён очень остро почувствовал нехватку голоса Чонгука. Пусть он говорит-говорит-говорит. Да что угодно, лишь бы не замолкал. — Ты играешь на гитаре? — брови лезут на лоб в искреннем удивлении, когда Чонгук, упаковывая последние вещи в чемодан, вдруг достает из шкафа вышеупомянутую. — Нет, — Чонгук беспечно отмахивается. — Хотел научиться, вот знакомый и подогнал свою старую, да времени так и не нашлось. Тэхён мрачнеет. Ну конечно у него не было времени, если он все свободное тратил на работу, учебу, Соён или Тэхёна с Арин. — У тебя вообще когда-нибудь есть время на себя? — невольный вопрос. Недовольный вопрос. Как будто обиженный. Хотя, наверное, Тэхён еще больше обиделся бы из-за того, что Чонгук не проводит с ним время, а бренчит на гитаре. Но это было бы потом, а сейчас интересует совершенно другое. — Мне не нужно. Страшный ответ. Как это не нужно? Даже Тэхёну нужно время на себя, а он вообще всегда хочет быть рядом с Чонгуком. И все равно нужно на себя: когда можно поиграть в игру и расслабиться, послушать музыку, помолчать, подумать… Много подумать. — Как это не нужно? Чонгук косит на него слабо улыбчивый взгляд: — Есть-есть, — примирительно треплет по макушке, проходя мимо. Тэхён вытягивается под этим мимолетным прикосновением, не убирая хмурость с лица: — Когда? В автобусе на работу и с работы? В боковой карман рюкзака укладывается завернутая в пакетик зубная щетка, и Тэхён только в этот момент вспоминает, что притащил с собой специальную коробочку. Лезет в свой рюкзак, копошится, пытаясь найти ее в куче помятых бумажек и тетрадок. Чонгук молчит, вероятно, предпочтя просто проигнорировать вопрос, но при этом благодарно кивает, когда совсем без возражений забирает коробочку и вытаскивает свою щетку из того убогого пакетика. — Не хмурься так, — начинает как будто между делом, пока осматривает всю комнату еще раз, чтобы убедиться в том, что точно ничего не забыл, — я ж не в другую страну уезжаю. — Тогда зачем такой чемодан собираешь? Мог бы и отсюда ездить, мой папа бы тебя отвез. — Я и так буквально оставляю на них Соён, — резонно подмечает Чонгук. — И бабушку. — Твоя бабушка вполне себе дееспособный человек. — Ты сейчас лопнешь от недовольства, — на кровать летит упаковка чокобоев. Тэхён хватается за нее с хмурой складкой меж бровей и буквально заедает свои слова. Он не недоволен — он в ужасе. — Из общежития мне будет гораздо легче добираться до университета и до работы. Но на выходных я буду приезжать и оставаться тут. С трудом сглатывает и отворачивается. В носу покалывает. — Зачем тебе работать, если ты сам сказал, что оставляешь Соён и бабушку на моих родителей? У тебя же будет стипендия. — Со стипендии можно слететь, — Чонгук как будто точно знал, что скажет Тэхён, оттого и даже как будто не задумывается над ответом, — а деньги нужны на оплату вуза. — Мои родители могли бы тебе оплатить. Хотя они уже тысячу раз об этом говорили. Тэхён знает, что это бесполезно: Чонгук все еще просто непроходимый упрямец. — Я так никогда с твоими родителями не расплачусь, — говорит приглушенно Чонгук, пока запихивает щетку в коробочке обратно в боковой карман. — Они и так буквально содержат Соён. — Ты им как сын. Они бы даже не стали у тебя ничего требовать обратно. — Но я все-таки не их сын. «И слава богу», — истерично думает Тэхён, пока немного ерзает на кровати, укладываясь поудобнее. Старается отвлечься, старается… да хоть что-то старается, лишь бы не думать. Всякий раз, когда начинает, на глаза наворачиваются слезы, а это плохо. Нельзя плакать, ему же все-таки четырнадцать лет. Целых четырнадцать лет! — Не расстраивайся, — голос Чонгука теплеет, — ты даже не заметишь, что я уехал. Часто буду приезжать. Он столько всего в этот день наговорил, что даже страшно становится от того, как тяжело будет ему потом мотаться туда-обратно. Тэхён крепко жмурится и качает головой. Хочется закричать ему, что он лжет. Хочется обнять. Хочется… Ладонь Чонгука сползает к плечу и сжимает, а Тэхён глотает воздух и чувствует, как тяжело бухается сердце в желудок. Глаза у него… красивые. Черные, круглые, большие и честные. Искренние и как обычно с легкой ласковой грустью. Захлебнуться можно. Губы мягко складываются в его любимую из улыбок, а Тэхён глядит на нее и захлебывается еще больше. Не уезжай-не уезжай-не уезжай. — Надо ехать на автобусную станцию, — Чонгук коротко смотрит на время на часах. Они, тоже круглые и большие, висят на стене и мерно отсчитывают по секунде. Тик-так, тик, так, тик… так… — Ты поедешь? Тэхён запоминает каждую и крепко жмурится: — Поеду. И так же крепко обнимает Чонгука на прощание. Запись №19 Знаешь, как это ощущалось? Так, будто единственный выход перестать так хотеть увидеть тебя, это снять с себя кожу и почесать сердце. Оно зудело. 2016.10.17 Забавно то, что люди зачастую всю свою жизнь живут от выходных до выходных. Те, кто в этих жалких, коротких днях недели не работает или не учится, а отдыхает, всегда будут ждать их больше, чем какую-нибудь коварную срединную среду. Тэхён тоже так жил. Чонгук приезжал на выходных. Даже в каникулы. Только на выходных. Недели разделились на пять коротких, полных мук дней и два счастливых, всегда пролетающих в один миг. Моргнул — и закончились. Выходные были глотком свежего воздуха, когда можно было плюхнуться на кровать к Чонгуку и дождаться, когда он включит очередной сериал. Новая традиция. Раньше они предпочитали гулять, а теперь Тэхёну нравилось лежать. Чонгук всегда был забавно сосредоточен на сюжете и, возможно, именно потому, что мозг его работал на полную катушку все дни в неделю и даже в чертовы выходные, он всегда засыпал где-то на середине. И всегда извинялся за это утром, но Тэхён никогда не обижался. Когда Чонгук засыпал, можно было смотреть на него не тайком: разглядывать, как тихо и размеренно поднимается его грудь при вздохе, как медленно опускается на выдохе, а выпускаемый воздух всегда слабо колышет кончики его изрядно отросшей челки. Красиво. На щеке у него появился маленький шрамик с недавних пор, но на вопрос Тэхёна, откуда он, Чонгук отмахнулся и сказал, что ерунда. У него всегда ерунда то, что касается лично его. Ровный ряд ресниц как иголка веретена — хочется уколоться и тоже уснуть вечным сном. Снился бы ему все равно только Чонгук. От него нигде не было выхода — сидел в голове и глядел на мысли своими черными тапиоками так пристально, что они все извивались, всполошившись, и шумели-шумели-шумели. От них было громко, особенно в ночи, когда стихала болтовня Арин и Соён, когда родители, тщетно каждый раз пытавшиеся уговорить Тэхёна остаться ночевать дома, уходили, когда укладывалась бабушка Чонгука и тем более сладко засыпал Чонгук. Он и правда спал очень сладко, но как будто тоже вымученно. Расслабившись на последнем издыхании. Тэхён кладет ладонь на свое сердце, на его сердце. Как же колотится. Не у Чонгука — у Тэхёна. Всегда так колотится, будто бежит-бежит-бежит и будет бежать, пока не замрет в одно мгновение и навеки. Пока не умрет. Становится труднее дышать. Чонгук приезжает по выходным. Раньше его тоже нечасто можно было выцепить среди недели, и в какой-то мере его отъезд сделал их встречи гораздо более регулярными, чем они были до этого. И все-таки Чонгук приезжает только по выходным. В университете у него новая жизнь, друзья, прикольный сосед по комнате, который совсем даже не мешает, но Тэхён думает, что бы тоже никогда не мешал, если бы ему позволили жить с Чонгуком. У Чонгука работа, сессии, семинары, лекции, новая жизнь и какого-то черта целых два дня в неделе, которые он старается разорвать и поделить между всеми. Арин тоже требует много, на что Соён всегда куксится. Тэхён требует больше всех, но всегда молчит. Ночь особенно густая и прохладная. Днем еще бывает жарко, а к вечеру спадает зной и можно спокойно подышать. Напоминает эти бесконечные недели от выходных до выходных. В иные дни Тэхён совсем не дышит. Муками была учеба, бесконечная череда экзаменов, будто один сдал, а уже надо готовиться ко второму. Надо было стараться. Надо было так чертовски сильно стараться, что каждый раз хотелось с психами бросить, потому что какой вообще толк в этой учебе, если ей нет конца и края? Всю жизнь учиться? Как же хочется заорать «не хочу». Как же хочется уйти из этого проклятого дома, чтобы не было мамы, которая стояла каменной статуей над душой и повторяла из раза в раз «это важно, Тэхён», «ты сделал уроки, Тэхён?», «сколько мне раз повторить, чтобы ты сел учиться, Тэхён?» Как будто больше ничего на свете, кроме этой учебы, и нет. Тэхён со вздохом сползает с постели, перекидывая свою часть одеяла на Чонгука. Вытаскивать из-под него вторую половину не хочется — точно проснется. Нашаривает в полумраке кофту на молнии, накидывает на плечи. В коридоре у выхода валяются его сланцы, доносится едва слышный храп из комнаты бабушки. Тэхён даже слабо улыбается. Прохлада ночи стекает по рукам мгновенными мурашками и холодит влажные от духоты в комнате виски. Надо будет, когда вернется, приоткрыть окно, а то задохнутся утром. Ноги шаркают по траве, собирая капли дневного, короткого, еще не до конца обсохшего дождика. Мурашки теперь бегут еще и по ногам. В небе красиво улыбается за тонкой дымкой туч месяц, куча звезд складывается над головой в хоровод. Чонгук сказал, что в городе их почти нет: одна, две, и то, если повезет и не будет туч. И сдался ему этот город, если там даже звезд не видно? Дом Чонгука стоит на самом краю улицы, и та вьется широкой песчаной дорогой вперед, мрачнеют темные окна домов, где-то совсем далеко подвывает собака. Через пару секунд ей вторит другая и будит других соседских псов. Тэхён морщится на дружный вой и перекатывается с пятки на носок и обратно. Музыку, что ли, послушать? Спать совсем не хочется, потому что не хочется, чтобы заканчивался день, начиналось коварное воскресенье, которое всегда пролетало быстрее субботы, а потом начинались бесконечные будни, упреки мамы, учеба и какое-то совсем тоскливое одиночество. Тэхён в следующем году идет в старшую школу, а друзей у него там как не было, так и нет. Не то чтобы это задевало, но почему-то теперь, когда Чонгук уехал, ощущается сильнее, чем обычно. У него всегда кто-то был, но в этом в целом был весь Чонгук: люди к нему тянулись, а он их отталкивал, потому что времени на них у него никогда не было. Вот дурак. Ясень, посаженный еще в глубоком детстве, уже давно перерос и Тэхёна, и Чонгука. Его ветки широко растянуты зеленым полотном над головой и вторят ветру что-то шуршащее и неразборчивое, покачиваются зеленые серьги, чуть пожелтевшие под давлением осени. Кора под ладонью влажная и чуть царапающая, твердая. Почему-то становится больно, но вовсе не от неприятной коры — от времени. Оно отчего-то совсем быстрое, и Тэхён хмурится, задумываясь о том, что когда-то этим широким ясенем был крошечный саженец, даже меньше самого Тэхёна. Тогда еще была жива госпожа Чон, тогда едва научилась ходить Арин, тогда Соён не дулась на Чонгука по пустякам, а Тэхён был самым счастливым в мире человеком. Мама иногда, когда у нее не находится ответов на вопросы Арин или Тэхёна, говорит заумное и раздражающее «вырастешь — поймешь», но Тэхён, сколько бы ни рос, все еще не понимает: почему все-таки Чонгук? Как бы изменилась его жизнь, если бы госпожа Чон не заболела? Как бы изменилась жизнь Тэхёна? Папа, когда слышит эту фразу, всегда морщится. Ему не нравится, когда мама принимает слишком взрослый и умный вид, оттого и, наверное, с ним у Тэхёна отношения все-таки лучше. В детстве он учил его плавать, позже — кататься на велосипеде, сейчас — бить грушу так, чтобы выбивать из нее душу. Потому что иногда душу кому-то выбить все-таки хочется, но так ведь нельзя?.. — И что, многое поняла, взрослая? — его любимый ответ, на который мама закатывает глаза каждый раз и потом шутливо бьет его ладонью по плечу. Они… очень любят друг друга. В какой-то мере это удивительно. Тэхёна в целом просто удивляет сам факт того, что можно влюбиться вот так: взаимно и до конца. До семьи, детей, в своем тихом счастье и безграничной любви друг к другу. Тэхён как будто лишний в этой картине. Как будто ему все-таки совсем нет места. Даже рядом с Чонгуком. Он выходит следом минут через пятнадцать, когда Тэхён, съедаемый мрачными мыслями, уже собирается пойти обратно и просто занять себя бессмысленным рассматриванием лица Чонгука. Морщится прохладе воздуха, ежится, потом зевает с тихим протяжным звуком, чешет глаза. Когда эти глаза обращаются к Тэхёну с легкой, не до конца сошедшей сонливостью, становится до того тесно в груди, что Тэхён прижимает руку к губам и отворачивается. Какой же красивый. Чонгук ничего не говорит, будто чувствует, что атмосфера к тому совсем не располагает, а просто шагает ближе, так же собирая сланцами влагу с травы, задирает голову вверх, вглядываясь в раскинувшуюся крону над ними. Тоже кажется маленьким рядом с ясенем. — Хён. — Да? — снова даже не задумывается. Что-то настолько родное и привычное, что Тэхён прикрывает глаза, смакуя эту вопросительную «а». Так отвечать умеет только Чонгук — больше никто. — Покатаешь меня на качелях? — самому становится смешно от этого вопроса. — А ты в них влезешь? Даже если не влезет — очень постарается. Тэхён поворачивает голову к Чонгуку и вглядывается в любимые тапиоки. Только в таком виде любимые. Бабл ти все еще гадость редкостная. Чонгук смотрит прямо, с сонливой смешинкой во взгляде и легкой улыбкой на губах, той самой, которая с налетом чего-то совсем неуловимо тоскливого. Стало досадно, что Тэхён вообще задал этот дурацкий вопрос. Может, Чонгук из-за него так грустит? — Не знаю. Чонгук кивает головой за дом, туда, где качели. Они уже совсем старые и скрипят очень противно. Тэхён с трудом протискивает себя на сидушку и выдыхает, хватаясь за ледяные цепи руками. Странное ощущение. Чонгук приезжает по выходным, но именно от того, что приезжает он только по выходным, так остро ощущается его отсутствие во все остальные дни в неделе. — Почему проснулся? — тихо интересуется Тэхён, откидывается назад, чтобы коснуться лопатками груди Чонгука. Тот тоже хватается за ледяную цепь руками и плавно толкает качели вперед. Протяжный скрип на мгновение сбивает мысли. — Жарко стало. А ты? Надо было все-таки открыть окно перед выходом. — Не смог уснуть. Боюсь, что суббота слишком быстро закончится. Скрип качели такой протяжный и режущий, что чем-то напоминает собственные мысли в голове: они тоже у Тэхёна громкие и раздражающие. — Завтра смажу, больше скрипеть не будут. А можно мысли Тэхёна тоже чем-нибудь смазать? — Хён. — Да? — Тебе нравится в городе? Чонгук перестает раскачивать качели — только постукивает по цепи кончиками пальцев, задумавшись. Тэхён задирает голову, чтобы посмотреть. Перед глазами небо, звезды и задумчивое лицо Чонгука, немного бледное и все еще сонное. Волосы рассыпались по лбу примятыми прядками, а в следующий раз он, наверное, приедет уже подстриженным. — Да, — кивает Чонгук, — после школы — особенно. Тебе тоже понравится, когда поступишь: легче учиться, потому что не забиваешь голову всем подряд, не всегда особенно-то и нужным. Но экзамены на порядок сложнее. И люди другие. Атмосфера тоже: все куда-то торопятся, но если столкнуться с прохожими, улыбаются. В первое время я не успевал и постоянно опаздывал, а сейчас влился. И мне нравится. Да и я живу не один: сосед у меня хороший, так что… даже не так одиноко, как я боялся. Становится немного смешно. Чонгуку не мог не понравиться быстрый и торопливый город, когда он сам такой же: вроде спокойный и нерасторопный, но все равно всегда куда-то спешит. Тэхён опускает взгляд на свои колени. То есть он не собирается возвращаться?.. Качели немного дергаются, когда Чонгук отпускает цепь. Шорох травы, перед глазами его сланцы, остановившиеся ровно напротив сланцев Тэхёна. Позже — подогнувшиеся колени. Одно у него хрустнуло, и мама, например, если хрустят у нее, всегда шутит, что это старость, а Чонгук не говорит ничего и только кладет свои ладони на колени Тэхёна. Они у него пока совсем не хрустят. — Тэхён-а. — М-м, — вяло отзывается Тэхён. — Посмотри на меня. Приходится поднять взгляд. Он у Чонгука внимательный, черный и с присущим только ему отблеском заботы. — Что тебя тревожит? Что ты не вернешься. — Ничего. — Да что ты? — слабо улыбается Чонгук, неверяще выгнув брови. — Твоя мама говорит, что ты совсем от рук отбился… Не то чтобы Тэхён когда-то был ручным. — …вечно ругаешься, огрызаешься, — склоняет голову к плечу, — а все смотрю и не вижу того, о чем она говорит. Выходит, дело во мне?.. По плечам стекает неуютная дрожь. Хочется и отрицать, и соглашаться. — Я просто не хочу, чтобы ты уезжал, — получается найти альтернативу, — но ты говоришь, что тебе нравится в городе, а я боюсь, что мне так не понравится, или что у меня не получится поступить, или… — На мне свет клином не сошелся, — добродушное. Сошелся. Тэхён поджимает губы и молчит, низко опустив голову. — Будь там, где тебе нравится. Не понравится в городе — поедешь в другое место или вернешься домой. Тут твоя семья, и ты никогда не останешься один. — Даром я им не сдался. — А они об этом знают? Они об этом почти кричат. Точнее, мама кричит. Нет, она, конечно, не говорит вслух, но в ее криках всегда можно различить ее гнев на то, какой Тэхён неудавшийся сын. По всем фронтам. Еще и гей. Еще и влюбленный в своего лучшего друга. Даром что у него и друзей-то больше совсем нет. — Я просто знаю. Чонгук ничего не отвечает. Ладонь его задумчиво тянется к кудряшкам и разглаживает кончиками пальцев на лбу, потом — накрывает всей ладонью макушку: — Все такой же кудрявый. Как будто совсем другой смысл вкладывает в свои слова. Тэхён хочет дернуться, но, наоборот, противно застывает, боясь, что смахнет морок от прикосновений Чонгука. Это всегда приятно и страшно. — Пошли спать, — больше ничего не говорит. Поднимается на ноги, напоследок еще раз огладив ладонью кудри. Тэхён каждый раз хочет их остричь, но потом всегда вспоминает то, как сильно любит их Чонгук, и остричь не получается. Вообще ничего не получается. И Чонгук приезжает только по выходным. В остальные дни Тэхён лезет на стенку от желания с ним увидеться. Запись №20 Когда тебя не было, мне хотелось сжечь весь мир. 2018.04.10 В старшей школе внезапно стало невыносимо. В первую очередь от того, как все разом поймали истерию от экзаменов. Особенно мама: ей снесло крышу еще, конечно, до этого, но тогда все было завязано на успеваемости, а теперь еще и добавились ее переживания о будущем Тэхёна. Вероятно, ей совсем не хотелось, чтобы Тэхён продолжал жить с ними после выпуска. Ему самому ужасно хотелось сбежать, особенно из дома. Ночью, перед сном, он лежал, уперевшись взглядом в белый потолок с лунными полосами, и думал о том, как он вырвется из этого плена, какой будет сладкой жизнь, когда он уедет от вечно выпрашивающей свои идиотские косички Соён, от постоянно хныкающей по пустякам Арин, от ругающейся мамы. Разве что от папы сбежать не хотелось, но его и так почти не было дома по будням, работал же, а в выходные не было дома Тэхёна. О, он был везде, где можно, но только не дома. Чонгук все еще приезжал по выходным, но теперь не так регулярно: нашел хорошую работу, где иногда просили выходить на смены по субботам, или же готовился к сессии и не хотел отвлекаться. Просто забыл про них всех. Разве что о сестре своей не забыл, ну конечно. Это же Соён, она всегда была Чонгуку важнее всех на свете! Иногда глаза застилала такая злость от желания просто вырваться из этого удушающего настоящего, что забывались перчатки, а кулаки до того остервенело колошматили грушу, что мама потом находила очередной повод докопаться: — Опять все костяшки себе сбил? Тэхён, сколько раз тебе отец говорил про перчатки? Как будто делать ей нечего, кроме как докапываться до Тэхёна. Даже отец как будто понимал его в это мгновение, оттого и отрывался от своего утреннего кофе и до того тяжело вздыхал, что напоминал Чонгука. Мысли о нем бесили. Пусть уйдет из головы. Прочь. Прочь. — Что ты до него докопалась? Как будто он сам не знает, что будет с руками, если не использовать перчатки. Значит, так захотел. — На хулигана похож. — А он и есть хулиган, — отец, впрочем, всегда отзывался меланхолично и безразлично. — Лицо его видела? Еще пара слов, и ты ощутишь на себе всю тяжесть его гнева. Тэхён-а, — голос в это мгновение вместе со взглядом обратился к нему, и пришлось сдержаться, чтобы не закатить глаза, — не злись ты так, мама просто переживает за тебя. Отец у Тэхёна был в какой-то мере, наверное, классическим. Тэхён не помнит, чтобы он когда-то сильно ругался, оставляя это право целиком и полностью за мамой, и вмешивался только тогда, когда Тэхёна откровенно несло — то есть очень редко, потому что несло его по будням, а в будни отец Тэхёна был на работе. В свободные минуты в последний год он учил правильно ставить удары и всегда назидательно повторял: — Запомни, что я учу тебя не драться, а защищаться. Не начинай драку первым. — Я понял, — после сотого раза это тоже стало раздражать. В какой-то мере легче сказать, что бесило абсолютно все: мама, папа, Арин, Соён, школа, Чонгук, Чонгук — особенно. Ему было больше всех насрать на то, что происходит в жизни Тэхёна. Хотя нет. Больше было разве что только маме, но она все равно из раза в раз пыталась прикрыть это упреками, чтобы потом из этого же сделать новый: «Я же о тебе беспокоюсь». Да насрать Тэхёну на ее недовольство. Просто оставьте его в покое. На сбитые костяшки косились учителя и приходилось прятать их под рукавами рубашки, если те позволяли длиной. Тоже бесило. Какое им дело до того, с кем там дерется Тэхён? Не в школе — уже славно. Казалось, что против него ополчился весь мир. Почему он? Почему-почему-почему? — Мам, а Тэхён опять играет в приставку! Господи… Тэхён с психами отшвыривает от себя джойстик, вскакивая на ноги, а Арин со шкодливым смехом вылетает из комнаты, тут же врезаясь в маму в дверях. Та не выглядит как человек, который погладит по голове и похвалит за пройденный уровень. — Тэхён? — Сейчас сяду. — Я слышу твое «сейчас» последние два часа. Давай сюда джойстики. Хочется зареветь. Не слезами, а криком, в голос, как какие-нибудь чудовища. Этот рев часто концентрируется в груди, аж до вспышек перед глазами, и приходится глубоко и тщательно дышать, чтобы не сорваться. Тэхён отшвыривает джойстики на пол в сторону мамы и дергано вываливает на кровать учебники из портфеля. Достало-достало-достало. Как же хочется просто взять и хотя бы раз нарушить главное из наставлений отца. — Ну что ты на него опять ругаешься?! — доносится приглушенное с кухни от бабушки. Она теперь совсем подобрела, здоровье уже не то, и ходит разве что теперь к бабушке Чонгука, где они вместе перемывают всей деревне косточки. А раньше даже на море с ними ездила! Тэхён не помнит, когда в последний раз с ними ездил Чонгук. Даже волны перестали радовать — хотелось в них утопиться. — Да с ним просто невозможно по-другому разговаривать! — такое же злое и психованное от матери. Джойстики она показательно забирает, а Тэхён показательно хлопает за ее спиной дверью, тут же запираясь на замок. Хочется разорвать на хрен все тетради и показать потом ей назло результат своей усердной работы. Синусы и косинусы не хотят сокращаться. Единственное, что хочет, — это терпение и попытки сохранить хотя бы какие-то зачатки разума и не прирезать тут всех от злости. Это она еще утром ему выговаривала за внешний вид: рубашку, видите ли, забыл заправить. Да насрать всем на эту рубашку, это мама еще его одноклассников не видела — там вообще мрак. Какого черта вообще эти синусы и косинусы не хотят сокращаться?! Тэхён досадно швыряет ручку на стол и зарывается пальцами в волосы. Все-таки хочется зареветь. В голос. Чтобы все монстры сбежались, как на волчий вой, и сожрали всех, кто в этом доме мешает ему жить. Тук-тук За тщетными попытками решить идиотские задачки пропускается момент, когда уже довольно сильно вечереет. Тэхён обнаруживает себя в полумраке комнаты, устало гипнотизирующим написанный, но так и не решенный пример. Косинус злорадно косится и хохочет, и хочется в него плюнуть. Тук-тук — Да что?! За дверью тишина. Тэхён вскакивает со стула, не утруждаясь тем, чтобы хотя бы включить свет, и, истерично щелкнув замком, распахивает дверь. Чонгук едва успевает отпрянуть, чтобы не получить ею по лбу. Пауза. Сердце привычно пропускает удар. Во рту все немеет. Частое и отчего-то сиплое дыхание не хочет успокаиваться, плечи ходят ходуном, а Чонгук, наверное, пришел, чтобы Тэхён накинулся на него с кулаками. Ну конечно он решил приехать тогда, когда единственное, что Тэхёну позволят, это помахать ему ручкой и потом закрыться с уроками! Задолбало. Какого черта он вообще приехал?! Пятница! Он вообще никогда по пятницам не приезжает! — Чего? — цедит сквозь зубы Тэхён. Чонгук заглядывает в комнату, не утруждая Тэхёна и его злобный тон ответом. Взгляд его сканирует ее совсем медленно, подмечая детали. На столе, например, больше не стоит глупый самолетик — склеенный лежит в коробке в шкафу, чтобы Арин, не дай бог, до него снова не дотянулась, больше стало учебников и одежды на стуле, никаких джойстиков, очень злой Тэхён и его агрессивное дыхание. Хочется кусаться от ярости. — Свет для слабаков? — уточняет, невозмутимо выгнув бровь, Чонгук. Его рука тянется к выключателю, пока сам Чонгук так и остается за порогом. Щелк. Тэхён на мгновение жмурится, а когда промаргивается, все равно остается таким же злым и недовольным. — Уходи, — порывается закрыть дверь. — Я учусь. Учусь-учусь-учусь. Да пошли они все на фиг со своей учебой! Чонгук ловит ее ладонью и поднимает вторую, что прятал все это время за своей спиной: — А я тебе джойстики принес, — демонстрирует их с каким-то немым ликованием в глазах. — Пришлось бороться с твоей мамой за свободу злых и агрессивных подростков. Сыграем? Ну конечно она Чонгуку все отдала! Это же Чонгук! Идеальный сын, жаль, что не родной! — Ты глухой? — еще более обиженно огрызается Тэхён. — Я же сказал, что делаю… — Все еще не доделал? — Чонгук невозмутимо перебивает. — Покажи, что там у тебя. Я помогу. Как же все-таки хочется закричать. Даже Чонгук его не слушает — только смотрит очень внимательно, как будто в душу вглядывается, пытаясь, вероятно, увидеть какие-то скрытые смыслы в тяжелом и протяжном вдохе Тэхёна. Это он так сдерживается, чтобы все-таки не заорать. В какой-то мере после трех таких вдохов и выдохов получается немного взять себя в руки. Становится стыдно — просто перед Чонгуком, потому что он в последнюю очередь виноват в том, что у Тэхёна неадекватная мать, которая только и делает, что выводит его из себя. И зачем сорвался? Он же так редко приезжает… И всегда только по выходным. Тэхён отшатывается в сторону, стараясь не смотреть Чонгуку в глаза, снова пристальные и пронизывающие своим пониманием. Словно он весь Тэхёна читает в это мгновение. — Что там у тебя? Показывай. Синусы и косинусы смотрят на Чонгука гораздо более приветливо, чем на Тэхёна. — Прости, хён. — Приходится потереть лоб ладонью, чтобы скрыть смущение. — Я не хотел грубить. — Прощаю, — Чонгук слабо улыбается. Треплет ладонью кудри, мимолетно прикоснувшись к ним губами, будто пытается вытянуть все плохое. Оно и вытягивается. — Сейчас быстро доделаем твою домашку, а потом твоя мама разрешила тебя «хоть навечно забирать». В чемодан полезешь? Хочется закричать ему «забери». Забери-забери-забери. Уже нет сил находиться тут без тебя. Запись №21 Ты даже представить не можешь, как много изменилось после твоего отъезда. Особенно Соён: она стала еще более капризной, почти неуправляемой, и только тебе удавалось немного успокоить ее в чертовы выходные. Из хорошего: она вдруг ни с того ни с сего начала называть моих родителей мамой и папой. Им было приятно, а мне странно. Чуть позже я узнал, что ее дразнят в школе за то, что у нее нет родителей. Наверное, она так отчаянно пыталась доказать себе в первую очередь, что они есть. Помнишь, что случилось потом, да? Я был ужасно зол, настолько, что действительно был близок к тому, чтобы накинуться на мать с кулаками, Арин плакала, потому что ей было меня жалко, а Соён изо всех сил уговаривала маму не ругать меня, но дело в том, что никому из них так и не удалось остановить тот праведный гнев, что обрушился на меня. Мама не стала слушать, и я знаю, что она потом ужасно об этом пожалела, сама извинялась. Знаешь, какая у нее была тактика? Прям как у меня, мы ужасно с ней похожи: выпустить гнев грубостью и криками, и только потом трезво оценить ситуацию и побежать извиняться. Возможно, дело было в том, что я сам был далеко не подарок и разговаривать тогда со мной было просто невозможно, я знаю. Понимаю. Но тогда мне никто не мог доказать одну простую вещь: родители на моей стороне. Они всегда были на моей стороне, а я был против них. Вообще против всего мира. В тот день он, будто разозлившись, тоже обернулся против меня, и самым сладким воспоминанием, как обычно, стал ты. Только ты, Чонгук. Ты был единственный, кто мог превратить самый плохой день в лучший. 2018.06.09 Как же чертовски хотелось кричать. В голове стоял звон от громких слов матери, обижающих, обжигающих, от хлопка двери, от привычного хныканья Арин, цепляющейся за ее руки в какой-то бестолковой попытке остановить брань. Учителя позвонили и пожаловались. Ну да, как так? Негоже старшим драться с младшими! Ничего, что эти младшие дергают за косичку одноклассницу и смеются над ней за то, что у нее нет родителей. Да разве это смешно?! А детям вообще можно все, даже обижать тех, кто слабее. Реалии мира не работают так, как хочется. Правила гласят, что защищать нужно всех, особенно близких, но перестают работать, когда дело касается репутации и дисциплины. Как донести до людей то, что они не правы, когда они не понимают слов? Тэхён не хотел драться! Не хотел-не хотел-не хотел! — Оппа, не слушай ее, — Соён теперь тоже плачет, зачем-то обнимая за плечи, — я все объясню маме, и она все поймет. Где-то за дверью мать, кажется, успокаивает поднявшую вой Арин. Тэхён вслепую ведет ладонями по прижавшейся к плечу макушке, с трудом концентрируясь на собственном дыхании. Пальцы натыкаются на заплетенные еще с утра косички, и становится еще более яростно. Да как они вообще смеют ее обижать?! Она же такая маленькая! Какого черта он не может постоять за родных?! Как же чертовски обидно. Оно всегда так, когда обвиняют совершенно беспочвенно, и нет даже никаких сил успокаивать Соён, хотя надо. Она в своих соплях и слезах заходит на второй круг рыданий, уже, наверное, по причине совершенно другой: если плакать начинает, то сразу из-за всего подряд, и это надолго. Тэхён растерянно смотрит на нее, на опухшее красное лицо, с годами все более и более похожее на лицо Чонгука в женской версии. Только щечки у нее больше и милее, и нет ямочек, как у Чонгука, но зато есть родинки. Тэхён соединяет их в треугольник пальцем, размазывая слезы, и шепчет что-то успокаивающее. Чёртова пятница. Хочется, чтобы Чонгук приехал. Хочется, чтобы не приезжал. Тэхён сам со всем может разобраться. Сам! Разобрался так, что теперь приходится стискивать зубы и Соён в объятиях, пытаясь успокоить то ли себя, то ли ее, то ли сразу обоих. Получается откровенно плохо. Сколько там мама сказала дома сидеть? Неделю? Да пошла она! Тэхён ничего плохого не сделал! — Я позвоню оппе. Я… я сейчас... — Не надо, — срывается с губ раньше, чем Тэхён успевает подумать, — все нормально… Соён вскакивает с его ног и мчится в коридор. Топот ее ног громкий, затихает ближе к первому этажу, а Тэхён устало откидывается на кровать спиной. В груди как будто бурлит. Приходится стискивать на ней кулак, чтобы создать впечатление, будто держит себя в руках. Как же хочется снова подраться, только уже с мамой. Какого черта она даже слушать его не стала?! Ей учителя важнее сына?! Ну конечно! С какого перепугу ей будет важен Тэхён, когда он весь из себя такой непослушный и плохой?! Сорвавшийся с губ смешок получается едким и ядовитым. Вот умрет он и посмотрит на то, как она будет радоваться! Такие картины тоже часто видятся перед сном: поминальная комната, прям как на похоронах госпожи Чон, портрет Тэхёна посередине, плошка риса, палочки, благовония, плачущая Соён, Арин, бабушка. Папа бы, наверное, держался, и держался бы Чонгук. А мама бы вообще не пришла и плясала бы от радости, выкидывая все его вещи из комнаты! — …рошо. Сейчас посмотрю, — Соён залетает обратно, прижимая телефон к уху, и что-то тараторит. Слез на ее лице уже нет, и это, вероятно, потому, что Чонгук успел провести с ней его волшебную релаксирующую беседу. Вероятно, теперь захочет и с Тэхёном провести. На хрен ему никакие беседы не сдались! Тэхён молча отворачивается лицом в подушку, невольно прислушиваясь к диалогу. Обидно, что разговаривают даже не с ним. Но с ним вообще никто не разговаривает: либо слезы, либо крики. Возможно, большее он и не заслужил, хреновый сын же. — Лежит лицом в подушку. — Пауза. — Очень громко дышит. — Снова пауза. — Теперь задышал громче. — Потом Соён приглушает голос: — О-очень злится. Как будто лопнет сейчас. Вздох получается еще более громким, чем все предыдущие. У Чонгука учился. — Оппа, — небольшая ладонь касается плеча, и Тэхён силой воли заставляет себя не дернуться и не скинуть ее от злости. Не на Соён же злость, она вообще не виновата. Это все мама виновата. — Тебя Чонгук-оппа просит взять трубку, — тычет в плечо уже телефоном. Тэхён им все-таки дергает. На хрен ему не надо это вот промывание мозгов от Чонгука! Точно начнет заливать о том, как плохо драться и вообще ты должен был сообщить мне! Его же сестра — не Тэхёна. — Оппа, — Соён теперь, кажется, обращается к Чонгуку, — он отказывается говорить. Опа, а сейчас он точно придумает какой-то невероятно важный аргумент, при котором Тэхён будет ну просто обязан все-таки с ним поговорить. Снова становится обидно до скрипа зубов. И нежно. Противоречивое чувство. Хочется его увидеть и не хочется видеть совсем. — Давай сюда, — со вздохом сдается Тэхён. Приходится сесть на кровати ровно. Соён оперативно пихает телефон в руку, а сама пристраивается рядом, явно собираясь изо всех сил вслушиваться в беседу. Забавно то, как она забывает обо всех своих войнах с братом, когда ей очень нужно, чтобы он защитил Тэхёна. Это приятно. Приятно ли от этого Чонгуку? Тэхён агрессивно молчит в трубку. Чонгук, впрочем, тоже молчит. Довольно долго молчит, но потом та-ак тяжело вздыхает, что становится понятно, что по ту сторону звонка точно он, а не кто-то другой. — Спасибо. Тудум — Все в порядке, — злость начинает совсем медленно вылетать из тела, как воздух из проткнутого иголкой шарика. Тэхён даже как будто слышит свист. Или это чайник на кухне закипает? — Сильно отругали? Я поговорю с твоей мамой. — Не надо, хён. Еще не хватало, чтобы она на Чонгука тоже начала ругаться. Так, чисто за компанию. Мама может все. Особенно долго и безосновательно кричать. — Надо, — Чонгук снова вздыхает. — Соён сказала, что ты чуть не лопнул от злости, — впрочем, теперь его голос звучит гораздо более тепло. — Я слышал, — а у Тэхёна мрачно. — Я приеду сегодня. Еще один тудум. — Так что дождись вечера, сходим прогуляться. — Пауза. — Драться нехорошо. — Тут же хочется скривиться. — Но ты молодец. Наверное. Не знаю, как бы я отреагировал, будь мой сын на твоем месте, но в любом случае… ты молодец. Настоящий мужчина, — иронично повторяет любимую фразу Тэхёна Чонгук. — Но в следующий раз все же постарайся выбирать себе противников по росту, весу и возрасту. Перед твоей мамой я тебя отмажу, а перед законом — попытаюсь, но вряд ли получится… Радует, что он хотя бы собирается постараться. Тэхён хмыкает. А мама сто процентов даже пытаться бы не стала — первая бы сдала. — Спасибо, хён, — одними губами. — Постарайся все-таки не лопнуть. Увидимся. Тэхёну уже не хочется лопаться — только дождаться Чонгука. Хотя это в какой-то степени привычно: Тэхён всегда его ждет. Даже тогда, когда ждать-то особо не надо, все равно ждет. Ощущение такое, что днями и ночами напролет. Когда перед сном настроение не такое, чтобы мечтать о том, как весь мир рухнет или как он уйдет наконец-то из этого проклятого дома, или просто умрет всей семье на горе, или что-то еще страшное или геройское, чтобы мама вдруг внезапно поняла, как была неправа и несправедлива все это время, мечтается о Чонгуке. Мысли эти в некоторой степени стыдные, смущающие, но не думать не получается. Всегда становится горячо и жарко, даже одеяло как будто душит, а Тэхён в нем тонет и ворочается с места на место, пока просто не вскакивает красный с головы до пят и мчится в ванную. Он же даже никогда не целовался, чтобы думать о непристойностях, и вообще во всем виноваты одноклассники: они всегда слишком громко обсуждают подробности своей личной жизни, хочешь не хочешь, а все равно услышишь. Тэхён, может, и хотел бы не слышать, но не получается. У него многое не получается. Тригонометрия, например, но это вообще мрак полный. Лучше какой-нибудь английский, вот с ним проблем нет. Fuck you — Тэхён уже давно выучил, но повода сказать ему кому-нибудь все никак не доводилось, да и опасно это. Учитель вряд ли оценит, мама поднимет ор, а сестры слишком маленькие — не поймут. Даже обидно. Хотя в жизни в целом многое обидно и несправедливо, Тэхён пока еще не научился с этим мириться, но рано или поздно у него, наверное, получится. Получится же? — Спишь, что ли? Он подскакивает на постели от неожиданности. Чонгук опирается плечом о дверную раму, сложив руки на груди и очень слабо, но улыбаясь. Видимо, его смешит испуганный и взъерошенный вид Тэхёна. Так быстро приехал? Взгляд недоверчиво косится на часы. Почти девять вечера. Тэхён что, реально задремал? Видимо, ссора настолько высосала силы, что его и правда отрубило. Даже не снилось ничего. Будто просто моргнул и все, Чонгук уже приехал. Становится до того радостно, что Тэхён даже почти забывает о своей ссоре с мамой. Это потом обязательно вспомнится позже, но сейчас хорошо. — Нет, — голос хрипит со сна. Или просто. Он в последнее время часто у Тэхёна хрипит, и мама, когда не злая, всегда смеется и говорит, что это такой петушиный период — потом пройдет. У Чонгука тоже такой был, и он тоже забавно то хрипел, то сбивался на высокие ноты, отчего всегда при этом сосредоточенно хмурился и начинал говорить медленнее и ровнее, а потом бац — и голос внезапно стал такой низкий и глубокий, что голова кружится его слушать. — Пойдем прогуляемся. — Я под домашним арестом. — Ничего страшного. Я договорился, — пожимает плечами Чонгук. — Но ты, если хочешь, можешь попробовать сбежать через окно. Ощущения будут незабываемые. Говорит так, будто сам однажды пробовал, ага. Тэхён закатывает глаза, вскакивая с постели. — Как ты это сделал? Она меня чуть не сожрала, — собирается торопливо и хаотично. Чонгук с легкой улыбкой глядит за этими сборами. Становится неловко в тот момент, когда Тэхён стаскивает с себя домашние шорты, чтобы натянуть уличные. Или стоит джинсы? Приходится отвести взгляд и сделать все еще более торопливо, а потом скривиться. Нашел из-за чего смущаться — Чонгуку вообще все равно, это у Тэхёна пересыхает во рту, если Чонгук вдруг снимает перед ним хотя бы просто верх. Просто доказательство того, какой он не влюбленный. В отличие от некоторых. — Куда мы идем? Ответ он не получает. Точнее получает, но не сразу. Мама косится на них из коридора, а Тэхён косится на нее в ответ, гневно нахмурив брови и нахохлившись. Если она сейчас скажет ему все-таки оставаться дома, он наплюет на все, реально сбежит через окно и больше никогда домой не вернется. — Тэхён-а, — говорит спокойно. Даже странно. Виновато. Приходится затормозить и еще больше вскинуться: — Че? Мама вздыхает. Подходит ближе, и Тэхён косится на спокойно себе обувающегося Чонгука. Как будто ни в чем не бывало. — Прости меня, — она говорит приглушенно. — Прости, что накричала на тебя, не разобравшись в ситуации, прости, что не стала слушать тебя. Ты молодец, что защитил Соён. Руки ее тянутся к напряженным плечам, как будто в попытке обнять, и Тэхён напрягается весь еще больше. Хочется вырваться и нагрубить. Снова какой-то шарик надувается в груди, будто и правда вот-вот лопнет. Взгляд натыкается на какой-то бесконечно спокойный и будто выжидающий чего-то взгляд Чонгука у самой двери, и Тэхён захлопывает открывшийся, чтобы огрызнуться, рот. Прикрывает глаза. В висках стучит. Лопается. Становится тепло от рук на плечах, и эти самые плечи внезапно опускаются так, будто с них что-то падает. Глаза находят грустные, но улыбчивые глаза мамы, и становится стыдно за свои мысли. Она же у него на самом деле самая лучшая. Тэхён низко опускает голову, скомкано пробормотав: — Все нормально. Ты больше не злишься? — А ты? — она, кажется, улыбается. Тэхён тоже. Невольно. Отрицательно мотает головой. — Хорошо, — ласковое, — иди. Поговорим позже, ладно? Прости меня, я правда была не права. Я очень тебя люблю. — Ладно. Становится грустно от ее слов. Мама считает себя неправой, хотя не знает, какие темные и гадкие мысли кучерявятся в голове Тэхёна по ночам. Становится яростно от того, что он даже не может адекватно вести себя. Вот если бы сразу все объяснил, наверное, было бы по-другому! Даже Чонгук замечает эту ярость. Все косится, косится на пинающего камни Тэхёна, но почему-то ничего не говорит. Вокруг так тихо, что оттого еще громче слышно собственные мысли. — Куда мы идем? — вопрос задается второй раз, когда Чонгук зачем-то сворачивает к полю. Оттого и глупо как будто спрашивать, но они так давно не ходили вдвоем к полю, что даже не верится. Будут в сене валяться? Как будто давно уже выросли для таких шалостей. Старик Кан им точно вил в задницу навтыкает. — Кричать. — Что?.. Чонгук утягивает Тэхёна за локоть глубже в поле, почти к самому лесу. Оно у них очень широкое, и идти можно бесконечно долго, и все равно не перейти. С одной стороны деревня, с двух других — поднимающийся в горы лес, а третья упирается полем в горизонт. Ни конца ни края не видно. Тэхён щурится полной луне и ежится от того, как листва задевает голые лодыжки. Щекотно. Теплый ветер играет с примятыми кудрями, играет и с коротко стриженными прядками Чонгука, пара месяцев — и снова отрастут. Иногда они отрастают настолько, что Чонгук закалывает их заколками Соён, но только дома и лишь ей на потеху. Или Тэхёну на потеху. Но Тэхён находит это не смешным, а милым. — Кричать, — повторяет Чонгук спустя десять минут шороха листвы и далекого перекрикивания каких-то птиц. Останавливается, поворачиваясь лицом к Тэхёну, потом немного ведет взглядом по сторонам. — Зачем? — Тэхён спрашивает, нервно покосившись на темнеющий за спиной Чонгука лес. Собственные мысли напоминает: дремучий, темный, шумный и нелюдимый. — Чтобы не сбивать костяшки в кровь, — взгляд Чонгука сползает к ладоням Тэхёна, и последний прячет их за спину, чуть нахмурившись. — Станет легче. Попробуй. Когда такое ощущение, будто вот-вот разорвет от эмоций, это самый лучший способ их выпустить. Поверь мне. — Ты тоже так кричал? — Тэхён искренне удивляется, забыв спрятать свои сбитые костяшки от Чонгука. Тот от этого берет их в свои ладони и недолго и хмуро разглядывает прежде, чем перевести взгляд на Тэхёна и коротко кивнуть: — Да. И больше ничего не говорит. Почему кричал? Зачем? Из-за чего? — Не бойся. Мы далеко ушли, вряд ли кто-то услышит. Так что кричи сколько угодно. — Так обычно говорят маньяки. «Кричи сколько угодно, никто не услышит». И не придет на помощь. А к Тэхёну все-таки пришли. Чонгук хмыкает. Поворачивается лицом к лесу. Там, между деревьями, неприветливо сгущаются тени и будто уговаривают вернуться домой. Тэхён только им назло набирает в грудь побольше воздуха. И кричит.