Мысли о тебе

Впоследствии я много разговаривал с мамой, и она всегда говорила, что моей вины в том, что я был таким непроходимым и тупым, нет. Гормоны, да. Все еще считаю, что она неправа. Невозможно, чтобы гормоны так сильно затуманивали разум.

Я хотел умереть тогда. Желание это было как будто накрученным извне, и больше мне, наверное, хотелось, чтобы хотя бы кто-нибудь пришел и просто пожалел меня. Мне было очень одиноко в мои пятнадцать, Чонгук. Тебя не было рядом всегда, когда мне того особенно хотелось, Соён была слишком маленькая и вообще девочка, я не воспринимал ее как друга, а что уж говорить об Арин? С мамой у меня была жуткая война, а папа мог проводить со мной достаточно времени только на выходных, которые я посвящал ему только в случае, если ты не приезжал. Ты тогда стал приезжать еще реже. Мне было плохо от этого. Мне казалось, что никто меня не понимает.

А потом у меня появился Чимин. Ты его не любишь, я знаю. Но все равно…

Мне нравился. Он понимал меня тогда, но до его появления в моей жизни был еще почти целый год, а я сходил с ума, Чонгук. И мне хотелось умереть.

Я даже пытался, но попытка эта была жалкая и все еще более показательная: нашел какие-то таблетки, наглотался сдуру, лег на кровать и ждал, когда я наконец-то умру. Ждал долго, пока не пришла мама, папа… Мама начала привычно долбиться в мою комнату, чтобы выяснить, какого черта я просто валяюсь на кровати, и только тогда я понял, что у меня не вышло. Это был витамин С, что ли? Уже не помню. Я тогда убеждал себя в том, что это было счастливой случайностью, и в следующий я глотну какой-нибудь мышьяк, чтобы уж наверняка.

Правда в том, что прекрасно я знал, что это были совсем безвредные витаминки. Мне просто хотелось, чтобы они волновались обо мне по-другому. Чтобы поняли, чтобы увидели, как мне плохо. Я не хотел умирать, но хотел хотеть умереть, чтобы хотя бы одна живая душа увидела, как сильно я страдаю. Я был довольно драматичным, знаю. Не смейся. Тогда мне казалось, что это конец света.

Мама много со мной разговаривала и тогда тоже. Она так сильно старалась, ты не представляешь. Ее слова всегда достигали самого сердца, и казалось, что я все понял и больше никогда так не буду делать, а потом снова ссора, и ее слова выветривались из головы, как по щелчку пальцев. Я не то чтобы был драматичным, Чонгук, я был злым, агрессивным и депрессивным трудным подростком, страдающим от недостатка внимания, которое ему и так уделяли больше нужного. Мне всегда было мало, потому что оно было не от тебя. Мне не нужно было внимание мамы, папы, Соён, Арин и бабушек, мне нужно было — твое. Только твое.

А ты не мог разорваться.

Это не твоя вина, поэтому не вздыхай. Это моя вина. Я считал себя взрослым тогда, совсем не понимая, что был еще младше как раз-таки из-за этой ошибочной уверенности в том, что я уже познал эту жизнь. Я не считаю себя взрослым сейчас. Возможно, я никогда и не вырасту.

Зато вырос ты.

Намного раньше, чем мне бы этого хотелось.

2026.11.01

Ким Тэхён

Запись №22 Ты всегда ловил меня, когда мне казалось, что я вот-вот упаду. А я продолжал тебя толкать в надежде, что, когда ты все-таки упадешь, обязательно схватишься за меня и утянешь за собой. 2018.10.04 Тэхён хорошо помнит тот день, когда ему впервые в голову пришла мысль, что можно найти какого-то легкомысленного взрослого, который за символическую сумму не побоится купить что-нибудь дешевое, отвратительно едкое, чтобы разъело желудок, и обязательно алкогольное. Чем крепче, тем лучше. Кажется, мысль эта посетила после очередной ссоры с мамой? Да, наверное. Что-то вроде протеста. Ссор этих стало в два раза больше за последний год. Арин бесила своими вечными требованиями поиграть, бесила Соён и ее постоянная болтовня, бесил отец и его попытки влезть в ссору с мамой и разругаться еще больше, бесила бабушка, которая всегда качала головой и осуждающе смотрела на Тэхёна в моменты, когда крик все-таки вырывался из горла. Справедливости ради, он всегда старался сдерживаться до последнего, уходил в поле и кричал, как учил Чонгук, бил грушу, но это все равно сложно, когда все люди мира внезапно решали ополчиться против него и попрекнуть за каждую мелочь, которую он сделал или не сделал. Не заправил постель? Грешник! Не сделал домашнюю работу? Двоечник! Не погулял с сестрой? Безответственный! Нагрубил учителю? Хамло! Да у них на каждое слово Тэхёна еще с десяток своих находилось, как ему еще отбиваться, когда они наседают все разом и попрекают тем, что он недостаточно хорош? А он не хочет быть достаточно хорошим! Ему и таким нормально! Вообще прекрасно! Тэхён уходит с уроков. Это, на самом деле, было так просто сделать, что даже удивительно. Соён радостно улыбалась из-за новой прически — колоски, Арин капризно попросила такие же, пришлось переплетать и ее. Благо дорога до школы позволяла. Там они обе радостно помахали ладонями и разбежались по своим корпусам, а Тэхён… А Тэхён пошел обратно. Дорога от школы до их деревни пешком занимает полтора часа. Это недолго, когда есть о чем подумать, наушники, телефон и музыка. Пару раз представлялось, что из леса, вдоль которого пришлось идти, выбегает какой-то огромный волк и вгрызается клыками в сонную артерию. Становилось странно радостно от этих мыслей, и Тэхён в какой-то слепой надежде вглядывался между деревьями, пытаясь разглядеть там волка. Мама начала звонить уже через полчаса после начала уроков. Пришлось выключить телефон и свернуть в лес, чтобы не нашли, если вдруг поедут вдоль дороги. Хотя это тупая мысль. Они, наверное, до того обрадуются, что даже искать его не будут. Тэхён пару раз злобно пинает валяющиеся на пути палки, одну разламывает пяткой, а потом останавливается и дышит, крепко зажмурившись. Бесит. Опять хочется покричать. До поля он добирается переулками, оглядываясь, чтобы не встретить знакомых, только через часа два, а потом плюхается спиной в траву, глядит на чистое небо. В городе, говорят, пыльно и оно не такое голубое. И зачем тогда Чонгук вообще туда ездит, если небо там не голубое? В их деревне оно, например, настолько яркое, что иногда даже смотреть больно. Пушистые облака должны, вероятно, навевать приятные мысли, а Тэхён из-за них морщится и фыркает. Голос хрипит. Он у него уже почти перестал петушить и постепенно становился совсем низким. Даже ниже, чем у Чонгука. Тот говорит, что звучит красиво, но это, наверное, лишь для того, чтобы Тэхён от него отвязался. Чонгук многое делает для того, чтобы Тэхён отвязался, и никогда не замечает его попыток быть для него красивее, чем он есть. Одноклассники говорят, что Тэхён странный: веки разные, кудри не по-корейски, кожа слишком темная, длинные пальцы, как у паука. Компенсировать это не получается, но Тэхён пытается: отращивает длинную челку, чтобы закрывать свое недвойное веко, но она выглядит убого из-за кудрей; пытается даже расчесать эти непослушные кудри, но те встают пушистым облаком и выглядят еще более убого; пальцы прячет в длинные рукава толстовок. Парочку из них он забрал из комнаты Чонгука — оставил за ненадобностью. У Чонгука они всегда объемнее и теплее. Кожу выбелить не получается, как бы ни старался. Мочалкой же ее не сотрешь, а если возьмет тональник, точно хуже получится — приходится в солнечные дни прятаться от солнца под слоями одежды и козырьком кепки. Как бы ни старался, светлее он не становится. В сон клонит. Припекает солнце, сказывается недосып от постоянной школы, и Тэхён, возможно, и правда ненадолго засыпает, а потом еле-еле отдирает себя от земли и сонно промаргивается. Поле никуда не убегает, вдалеке кипит в деревне жизнь, и он только в этот момент вспоминает о своем изначальном плане. Приходится встать на ноги, отряхнуться и перекинуть портфель через плечо. Учебники гораздо более практично использовать в качестве подушки. В деревне как будто пусто. Тэхён старается идти самым обходным от дома путем, чтобы не спалили, и гадает, сколько вообще прошло времени? Часа четыре уже, наверное. До конца уроков еще далеко. Они только к пяти заканчиваются, а сейчас только часа три дня по ощущениям. У магазина находится какой-то полупьяный дед, который сонливо моргает на пару хлопков ладонями по плечам, а потом вскидывает голову и щурится, звучно отхаркнув слюну от горла. Харчок приземляется у ног, Тэхён брезгливо морщится, а потом достает пару смятых купюр из кармана и пихает ему в руки. — Купите, пожалуйста… Задумывается. Он же даже не пил никогда. На праздниках, когда родители дают пригубить немного алкоголя, не считается. И друзей у него нет, с которыми можно запереться да хоть в ту же заброшку на соседней улице и хорошенько налакаться — этим занимаются одноклассники и потом с восторгом рассказывают о своих похождениях на переменах. Тэхёна тоже даже как-то звали, но он отказался. Жаль, что отказался. Какая разница, с кем он пьет, если вся суть в том, что он пьет в принципе? Просто хотя бы маме назло. Задолбала. Вечно у нее самые страшные картины будущего Тэхёна в голове, стоит ему не так вздохнуть. А он возьмет и станет тем, кем она боится, что он станет! Вот возьмет и станет! Потом будет локти кусать, что раньше было лучше, а будет уже поздно! Старик как-то понятливо хмыкает и забирает купюры, так и не дождавшись ответа Тэхёна. С кряхтением поднимается с места, снова отправив под ноги еще один сопливый гадкий харчок, а потом вразвалочку тащится к дверям магазина. Звенит колокольчик. Его звон напоминает об уроках, которые он внаглую прогулял. В первый раз так делает, а до этого был жутко послушным, но все равно недостаточно. Зато сейчас покажет во всей красе, каким он может быть непослушным сыном. Старик выходит на улицу минут через пять. Снова звякает колокольчик. В руках у него бутылка соджу, судя по всему, классического. Тэхён даже расстраивается — недостаточно крепкое. Вот если было бы макколи… Впрочем, на что ему жаловаться? Первый глоток дерет горло так, будто он залил туда раскаленной жижи. Тэхён глухо прокашливается, чувствуя, как у него противно скручивает все внутренности, как от волнения. Почему-то только сейчас становится страшно. Он же все-таки уроки прогулял. И телефон отключил. Включать, наверное, не стоит. Надо вообще уйти с улиц, а то заметят еще, не дай бог. У них же тут каждая собака его знает, точно настучат еще потом, что Тэхён тут алкоголь на улицах распивает. Приходится уйти в заброшку. Внутри пахнет противной сыростью и плесенью. Тэхён с тихим пыхтением пролезает через старое, уже давно выбитое окно и громко шипит, когда режет предплечье об осколок торчащего из рамы стекла. Ой, да плевать. Кровь впитывается в белую школьную рубашку. Отчего ее вообще так много? Тэхён передергивает плечами и морщится. Оглядывается. Внутри уже все давно растащили все самые нуждающиеся, и остались только серые от пыли бетонные полы, ободранные потемневшие обои и ярко пробивающийся сквозь голые окна свет. Надо бы забиться в угол, так точно не будет видно. Угол находится быстро, и в ногах по-странному легко: будто в перышки превратились, а голова будто, наоборот, стала тяжелее. И думать тоже. Тэхён приваливается спиной к грязной стене, вытягивает стопы вперед. Вот о такой жизни всегда говорит мама? Да ничего плохого! Всяко лучше, чем жить с ней и слушать ее вечные упреки. Что там ей утром не понравилось? А, кажется, то, что Тэхён сказал ей закрыть дверь в комнату с другой стороны. Нет, ну а че она к нему ломится? Это его комната! И он сказал ей сотню раз, что скоро встанет и без всяких будильников. Ему же не шесть лет, чтобы его будили в школу. Задолбала. Просто находит причину, чтобы вылить на Тэхёна свое плохое настроение. Вот на Арин она никогда так не ругается — самая послушная же! И на Соён не ругается, а Соён ей вообще не родная! И Чонгук тоже самый прекрасный на свете, жаль, что не ее сын! Бесит. Соджу горький на вкус, мерзкий и все еще глоткодерущий. Тэхён, если честно, совсем не понимает, почему вообще это кому-то может нравиться. Горько, совсем не весело и противно. Еще и голова тяжелая. Мысли почему-то тоже тяжелые и противные, прям как соджу. Зато дышать легко: как будто какой-то шарик в груди, который распирает ее изнутри. Тэхён делает еще глоток. И еще. Может, если он будет пить быстро и не задумываясь о вкусе, станет лучше? Он пробует сделать еще несколько, но закашливается и еще и обливается. С недовольством стирает с лица капли алкоголя. Волосы лезут в глаза. Кудри эти еще дурацкие. Не могла его мама, что ли, родить не кудрявым? Ходит на потеху всем людям, как будто пудель, и ничего, что никто среди его одноклассников даже легкими волнами похвастаться не может. Они же корейцы! Это Тэхён какой-то бракованный, с кудрями. Таких вообще не должно быть. Он не должен быть таким, так почему ему одному вечно так не везет? Глаза слипаются. Тэхён откидывает голову назад, несильно стукаясь затылком о стены, прикрывает глаза. От этого все начинает ужасно крутиться, будто Чонгук раскачивает его на карусели. Давно они на ней не катались. Года три? Или даже больше. Четыре? Когда они вообще в последний раз виделись нормально? Бесит. Ему тоже плевать на Тэхёна. На него вообще всем наплевать. Рука тянется к бутылке, и становится жутко в то мгновение, когда ее буквально отнимают, стоит только пальцами коснуться горлышка. Тэхён тут же распахивает глаза. Снова жмурится. Приходится проморгаться, чтобы сфокусироваться на наглеце, который нарушил его покой. Фокусироваться получается плохо, но Тэхён все равно поплывшим зрением с трудом различает невозмутимую фигуру Чонгука и то, как он, впрочем, все так же невозмутимо переворачивает бутылку и выливает остатки алкоголя прямо на пол. Пустая бутылка со звоном летит туда же и катится к ногам Тэхёна. Звук этот отрезвляет. — Ты что творишь?! — Тэхён аж вскакивает. Голова кружится от резкого движения, и он неровно покачивается, тут же подперев свое плечо стенкой. Легче от этого стоять не становится. — А ты? — голос Чонгука… странный. Какой-то холодный и отстраненный. И он какой-то бледный. Весь бледный. Что он вообще тут забыл?! Уехал же в свой обожаемый город еще в воскресенье! Его тапиоки бегают по лицу Тэхёна, и хочется то ли послать его на три запретные буквы, то ли поцеловать. Поцеловать хочется больше. Аж во рту все немеет. Тэхён вытягивается по струнке. — Что ты… — Чонгук замолкает на полуслове, резко зажмурившись и шумно втянув воздух носом. Он вообще впервые такой. Как будто злится. Тэхён его таким никогда в жизни не видел. Становится даже страшно от того, с какой силой Чонгук стискивает руки в кулаки. Шумно дышит, будто пытается успокоиться. — Что ты творишь? Тихо, но с какой-то странной горечью. Или яростью. Или все вместе. Стыдно не становится — становится обидно. Какое ему вообще дело? Че это он резко про Тэхёна вспомнил?! — Какая тебе разница? — Тэхён огрызается, мотнув головой. — Уйди. Чонгук не уходит. Он на самом деле никогда не уходит, даже если Тэхён очень просит. Снова сверлит своими разочарованными тапиоками, шумно дышит. Шаг, второй, Тэхён давится воздухом от того, как крепко его сжимают в объятиях. Чонгук прячет лицо в этих идиотских кудрях и снова так протяжно выдыхает, что становится горько. Зачем он вообще приехал? Зачем-зачем-зачем? На глаза наворачиваются слезы. — Как же ты чертовски меня напугал, — глухо бормочет в волосы Чонгук, стискивая сильнее. Вот теперь становится стыдно. И хорошо. Противоречивое чувство. Хочется, чтобы этот момент немного растянулся, потому что Чонгук обнимает, и потому, что Тэхён слышит, как сильно и быстро колотится его сердце. Свое так же колотится. Не хочется сдаваться, а лицо как-то само, против воли, с вечной преданностью прячется в изгибе шеи Чонгука. Тэхён уже практически до него дорос, но почему-то все равно ощущает себя в десятки раз меньше именно в это мгновение. Приехал. Чонгук приехал. Никому не было до Тэхёна дела, а он все-таки приехал. Нос хлюпает. В этот раз ладони Чонгука расправляют кудри на затылке как-то дергано, больше с какой-то попыткой убедиться в реальности, чем с лаской и нежностью, а Тэхён почему-то вспоминает о том, что выключил телефон. Чонгук его все равно нашел. Не мама, не папа, а Чонгук. Всегда он. — Ты вообще понимаешь, насколько это опасно? — Чонгук говорит одновременно грустно и осуждающе. — Да что со мной случилось бы? — Тэхён тут же взвивается. Вечно его считают за ребенка, не способного позаботиться о себе! Чонгук отстраняется. Ладони его скатываются к локтям и удерживают на месте, как будто вот Тэхён упадет, если останется без опоры. А он ведь и правда упадет. И разобьется. Обязательно разобьется, поэтому пусть Чонгук держит крепче. Взгляд его тоже скатывается: к предплечью с уже засохшим кровавым пятном. Тэхён уже и думать про него забыл — даже не болит. — Это просто небольшая рана, — менее смело оправдывается Тэхён, съежившись. Ответа не следует. Руки, впрочем, тоже не пропадают. Чонгук только молча вглядывается в лицо Тэхёна, все еще непривычно бледный и серьезный. Тэхён только сейчас замечает, что он еще и запыхавшийся. Бежал? За Тэхёном бежал? Становится теплее. Даже улыбнуться хочется, но почему-то совсем нет на это смелости, когда Чонгук смотрит так осуждающе и пронизывающе. — Дай посмотрю, — вздыхает в итоге. Лезет своими руками в дыру на рубашке, раздвигает ткань, стараясь не касаться грязными пальцами. Снова вздыхает. Если в мире однажды запретят вздохи, Чонгук, наверное, с ума сойдет. Тэхён смеется от этой мысли. Качает все-таки сильно. Голова так приятно кружится, а когда рядом Чонгук, даже мыслей никаких нет — только блаженство. Обидно разве что только от того, что как бы сильно Тэхён ни злился на него, все проходит, стоит только попасться в ловушку тапиок. Бабл ти Тэхёну все-таки не нравится, он уже давно выучил, но все равно продолжает брать его каждый раз, когда выдается возможность. Тоже акт мазохизма в некоторой степени. Снова становится смешно. — Телефон включи, — говорит Чонгук, когда заканчивает с осмотром раны. Зачем ему включать телефон? Как будто бы кому-то вообще до Тэхёна есть дело. Кроме Чонгука. Пальцы послушно выуживают его из брюк, зажимают кнопку. Загорается знакомое надкушенное яблоко и долго горит, раздражая ненадкушенные глазные. Впрочем, они так болят, что как будто все-таки тоже надкушены. Когда загорается заставка и телефон приветливо предлагает ввести пароль, в голове аж простреливает болью от звона посыпавшихся на телефон сообщений. Много от мамы. Еще много пропущенных от нее, столько же от бабушки, от папы. От Чонгука. От Чонгука их около пятидесяти, и Тэхён вскидывает на него испуганный взгляд. С макушки до пяток прокатывается какая-то отрезвляющая волна холода. Чонгук, все это время молча наблюдавший за Тэхёном, иронично выгибает бровь: — Только не говори, что ты только сейчас испугался последствий своего поступка, — впрочем, голос его звучит не разозленно — просто бесконечно устало. Становится и правда ужасно страшно. А что… что ему за это будет? Не страшно, если будут ругаться, он уже привык. Но все-таки что?.. Тэхён испуганно сглатывает. В глазах снова собираются слезы, и тут он даже не успевает подумать о том, что нужно их сдержать, — тут же скатываются по щекам. И голова все еще противно тяжелая. И пить хочется. Чонгук прикрывает глаза на мгновение, пробормотав под нос что-то совсем невнятное. Потом тянется ладонями и с какой-то совсем трогательной нежностью принимается их вытирать: — Не реви. Придумаем что-нибудь, если обещаешь никогда, — очень серьезно заглядывает в глаза Тэхёну, — никогда так больше не делать. Слышишь меня, Тэ? Ты даже представить себе не можешь, как сильно ты всех напугал. Твои родители обзвонили всех. Прочесали всю дорогу от школы и обратно, всю деревню. А нашел все равно Чонгук. — Ты с пар ушел? — внезапное осознание. — Как ты так быстро приехал?.. Чонгук качает головой: — Тебя действительно это волнует больше того, что ты чуть не довел до инфаркта своих родителей? Тебя шесть часов уже ищут, Тэхён. Да плевать вообще на них! Нашли когда о Тэхёне вспомнить! Он бы вообще никуда не сбегал, если бы они вечно не ругались без повода! Снова становится так обидно, прям как с утра. Мама тогда таких гадостей наговорила, как будто вот Тэхён виноват, что ему хочется побыть одному и не пускать никого в свою комнату! — Им все равно плевать на меня, — голос дрожит. Чонгук не спорит. Вздыхает, когда у Тэхёна в очередной раз звонит телефон, забирает его из рук. «Мама» печатными буквами на экране, и хочется не брать трубку. Возможно, Чонгук понимает это. Поэтому берет сам. Молча слушает крики, которые тут же начинают доноситься с той стороны телефона, чуть хмурится. Тэхён мрачнеет. — …это не Тэхён. Это Чонгук. Переводит взгляд на Тэхёна. Взгляд его при этом уставший и внимательный, привычно мягкий, ну конечно, он-то уже отпустил всю ситуацию, и эти крики вообще не ему предназначаются, и домой ему тоже не надо возвращаться. Может, вообще не возвращаться? К черту этот дом, останется жить тут. — Да, нашел. Да, с ним все в порядке. Простите, что не сообщил сразу. Да, он рядом. Нет, я не могу дать ему трубку. Нет, с ним ничего не случилось, но, если я дам ему трубку и вы на него накричите, будет хуже. Кажется, теперь кричат на Чонгука. Тэхён испытывает смесь стыда и благодарности, отчего невольно цепляется ладонью за плечо Чонгука в попытке придвинуться ближе и послушать все-таки то, что так недовольно выговаривает ему его мать. Ее слов не слышно, но слышно недовольные и истеричные интонации. О да, она, наверное, ужасно зла от того, что ее личная игрушка-антистресс решила сбежать с уроков. — Давайте вы все остынете, успокоитесь, а его попозже приведу домой? Пожалуйста, — Чонгук заблаговременно отклоняется от Тэхёна, чтобы он не подслушивал, и давит ему ладонью на лоб, скосив предупреждающий взгляд ниже. Вздыхает теперь так, будто это его собственный сын прогулял школу, напился, поранился и теперь невинно хлопает глазами, а не просто Тэхён. Ему вообще должно быть все равно на Тэхёна, они же даже не братья. К счастью, не братья, иначе Тэхён точно сошел бы с ума. — Пожалуйста, — с нажимом повторяет Чонгук. — С Тэхёном все хорошо, я вам клянусь. Но он не в порядке, и если вы снова поругаетесь, то станет еще хуже. Я приведу его попозже. Пожалуйста, — еще более устало, — я очень хочу с ним поговорить до того, как вы его накажете. Потом он откажется со мной говорить. Судя по лицу Чонгука, он очень не хотел, чтобы Тэхён слышал эти слова. От них внезапно становится очень тепло. Настолько, что кончики ушей краснеют. И стыдно. Это ведь на Чонгука так ругаются из-за него. Из-за того, что Чонгук возомнил себя достаточно взрослым, чтобы влезать в отношения Тэхёна и его мамы. Не дай бог его еще и разлюбят после этого. Мама точно может — она вообще всех, кто живет не по ее правилам, ненавидит. Тэхён тянется к телефону и вырывает его из рук Чонгука до того, как тот успел бы среагировать. — Мам?.. — становится страшно. Она молчит. — Мам, я… сейчас приду домой. Не ругайся на хёна, — голос садится, — он не виноват. Все еще молчит. — Со мной все в порядке, — зачем-то неуверенно добавляет Тэхён. Хотя ей все равно нет никакого дела. И зачем он вообще это сказал? — Ты хоть понимаешь, как ты меня напугал? — ее голос обрывается. Тэхён удивленно моргает. Она что, плачет? Чонгук еще так выгибает брови, как будто совсем не удивлен, а Тэхён вообще-то ужасно удивлен. Это из-за него-то так плачут? Да ей же всегда было все равно! — Иди домой, — приглушенное и дрожащее в трубке. Неприятная недолгая тишина. — Не знаю, что ты такого натворил, что Чонгук так сильно пытается тебя выгородить, но я не буду на тебя ругаться. Слышишь, Тэ? Чтобы ты ни сделал, не буду. Просто иди домой. — Снова всхлипывает. — Пожалуйста. — Хорошо… Собственный голос почему-то тоже дрожит. Тэхён сбрасывает вызов, опускает руку с телефоном. Поднимает взгляд на Чонгука. У него он черный, красивый и немного встревоженный. Будто он больше всех боится, что Тэхёна все-таки накажут. — Домой? — уточняет Чонгук. — Домой, — шепотом соглашается Тэхён. — Спасибо, хён. Но лучше не ругайся с моей мамой больше. — Это ты с ней не ругайся, — Чонгук ожидаемо отмахивается. Потом тянет за собой: — Пошли, пьяница. Ну вот, еще и прозвище новое получил. Тэхён хмыкает. Нос его упирается Чонгуку в затылок, когда тот резко тормозит, не доходя до окна. Оборачивается. Теперь, когда он оборачивается, взгляд его больше не выглядит тревожно, но все еще жутко красивый и почему-то ласковый. — Тэ, в следующий раз иди ко мне, — говорит отчего-то внезапно серьезно. — Если тебя что-то тревожит или обижает, иди ко мне. Звони, пиши — без разницы. Я приеду. Но не нужно… — замолкает, шумно втянув воздух носом, — не нужно делать так. Какой бы ни была твоя проблема, мы вместе подумаем, как ее решить. И решим. Это гораздо лучше, чем пить и сбегать с уроков. Это он даже не представляет, насколько это на самом деле лучше. Тэхён шмыгает носом и скомкано кивает. Домой идти почему-то совсем не страшно. Запись №23 Чимин появился тогда, когда я был близок к тому, чтобы собрать вещи и правда уйти из дома. Даже откладывал на это деньги, прикинь? У меня была целая заначка, я даже не покупал себе ничего, лишь бы скопить побольше. Ужасно хотелось уйти. Тебе не нравится Чимин, а для меня он стал первым другом. Настоящим другом, не как ты. Не потому что ты не настоящий или плохой друг, а потому что к друзьям явно не испытывают такие чувства, которые испытывал я к тебе. Я бы хотел, чтобы ты меня понял. Хотел бы, чтобы ты на Чимина не злился: он никогда не был плохим, и история с кудрями, после которых ты раз и навсегда поставил на Чимине крест, — просто глупость. Чимин тоже мало тогда понимал и был ребенком. И он, как и ты, всегда был на моей стороне, просто по-другому. Когда ты пытался объяснить мне, достучаться своей мягкой силой и нежностью, Чимин был как гроза, которая била током каждый раз, когда я собирался выкинуть какую-то дичь. Мне жаль, что между нами вышло так, как вышло. Прошло два года, а я все еще боюсь ему написать и хотя бы просто извиниться. Мне перед столькими надо извиниться, но в первую очередь перед тобой. Не за Чимина, вряд ли ты на меня вообще обижаешься из-за него. Или обижаешься? Что ты чувствовал тогда, Чонгук? Ревновал ли, как я, когда видел тебя с кем-то, кто не я? Чувствовал ли такое же бессилие? Было ли тебе страшно терять меня? 2019.08.13 Первую встречу с человеком, который впоследствии всегда подставлял свое плечо тогда, когда это было очень нужно, а потом очень красноречиво ругался, Тэхён помнит отчего-то смутно и больше по самим рассказам Чимина. Одноклассники совсем не привлекали внимания, и общаться с ними желания все еще не было, потому что не хотелось купаться в той зависти, что исходила от них каждый раз, когда Тэхён да хотя бы просто доставал свой телефон. Нет, они не были плохими, просто… не для Тэхёна, оттого и школьные будни были особенно скучными. Перемены пролетали медленно, хоть Тэхён и пытался скоротать их походами в туалет или просто музыкой, социальными сетями и подслушиванием разговоров учеников. — …тавый. — На хер идите. Взрыв хохота. Тэхён недоуменно поворачивает голову на этот взрыв хохота и видит только какого-то невысокого человечка, который сжимает кулаки так, будто и правда сейчас кинется на эту кучку одноклассников, которые, вероятно, нашли очень забавный способ посмеяться. Лица всех были знакомы — в одном классе учились, но имена Тэхён не запоминал уже скорее из принципа. Сжавший в кулаки парень выглядел одновременно яростно и холодно, как Снежная королева, забавное сочетание. Его взгляд проводил эту кучку учеников вплоть до поворота, будто еще хоть одно слово, и он кинется им вслед и вгрызется зубами в сонную артерию. Впрочем, никаких слов не прозвучало. Хулиганы ушли, а этот небольшой человечек внезапно разжал кулаки и так резко опустил плечи, до того очевидно расстроившись, что стало горько во рту. Выглядел он ужасно одиноко в этом полном учеников коридоре. Тэхён не особо думал, когда шагнул ближе. — Не обращай на них внимания, — губы улыбнулись. У парня, что тут же вскинулся, видимо, решив, что над ним снова пришли поиздеваться, были забавно пухлые губы, которые совсем не улыбались в ответ, и узко сощуренный взгляд. Звереныш. — Не обращай внимания, — повторяет Тэхён, — и не расстраивайся, что бы они тебе ни сказали. — Да мне насрать, — фыркают пухлые губы в ответ. Ой. Парень тут же досадно морщится и вообще отворачивается, а Тэхён внезапно понимает причину этих насмешек. Картавит. Этот маленький человек картавит, но звук получается такой забавный и милый, что просто непонятно, почему это вообще стало предметом издевок. — Звучит мило, — Тэхён грустно опускает уголки губ, но больше невольно. Не нравится то, что этот картавый так расстраивается из-за такой глупости. — Правда не обращай внимания. Впоследствии встреча забывается за кучей дней, уроков, спонтанных диалогов с кем-то из одноклассников, а лицо того забавно картавого парня почти стирается из памяти и воскресает вновь лишь в те моменты, когда они невольно пересекаются взглядами на уроках. Одиноко, серо, скучно и однообразно — вот как это ощущалось. Наверное, оттого и такой яркой показалась жизнь тогда, когда Чимин подсел рядом просто одним днем, ошарашив громким хлопком ладони по парте, вперился зрачками в недоуменное лицо Тэхёна и наклонился ближе: — Меня зовут Чимин. Тэхён на тот момент уже знал, как его зовут. Невольно запомнилось, картавый же. Но промолчал, просто молча уставившись на внезапного собеседника. — Чую за версту, что ты такой же, как я, у меня хороший радар, — и еще руку протянул. Хотелось улыбнуться от того, как мило он разговаривает, но на него, скорее всего, зарычали бы. — Давай держаться вместе? Не только пока в одном классе учимся. Дружить, я имею в виду. Картавость как-то резко померкла на фоне того, что вылетело из его рта. — Чего? — Тэхён опешил, даже опустив пониже телефон. Персонаж получил в голову стрелу и трагично упал безвольной куклой на землю, на весь экран вывелось кровавое: «Game over». — Ты гей? — Че? Чимин откинулся на стуле, запрокинув голову к потолку, и что-то едва слышно пробормотал под нос. В свои шестнадцать он был и правда очень маленького роста, с забавными остриженными коротким ежиком волосами, все еще слишком пухлыми губами, которым ужасно завидовали девочки, полными щеками и какой-то просто нереальной концентрацией идей в своей крохотной башке. — Ты гей, спрашиваю? — Потом он снова придвинулся ближе и стал так заговорщически шептать, что Тэхён сам невольно подался навстречу: — Я, если что, тоже гей. — Ты конченный? — Ты единственный, кто совсем не принимает участие в разговорах одноклассников, — теперь Чимин деловито отодвинулся и принялся загибать пальцы, — с тобой заигрывает главная красотка нашего класса, а ты даже не обращаешь на нее внимания, не заглядываешься вообще ни на кого из девчонок и даже просто не прислушиваешься к тому, что о них говорят. Я давно за тобой наблюдаю. И ты сказал, что я мило картавлю. Почему-то стало смешно. О да, самый главный аргумент. Парням же не может нравиться картавость, сразу видно: гей. — Может, у меня есть девушка не из нашей школы? — Все, что у тебя есть, — это две маленькие сестры и огромный особняк, не пизди. Тэхён изумился: — Ты меня сталкеришь, что ли? — А ты бы этого хотел? — Чимин поиграл бровями, и от этого захотелось разве что только закатить глаза. Впрочем, Тэхён не стал сдерживать это желание. — И, нет, я тебя не сталкерю. Я живу вообще-то через два дома от тебя. Мы с бабушкой и мамой недавно заехали, так что я перевелся в эту школу только в этом году. И успел многое о тебе узнать от местных мальчишек, потому что ты что-то вроде легенды в нашей деревне: жадный до ужаса, молчаливый, отстраненный, но плетешь по утрам косички своим сестрам в автобусе и иногда таскаешься с каким-то чересчур взрослым парнем гулять. Я слышал, что у него нет родителей, это правда? Если он сейчас начнет что-то говорить о Чонгуке… — Тебе какое дело? — Оу, — Чимин озадаченно выгнул брови, — грубо. Выходит, все-таки правда. — Плечи его грустно опустились, и он сам весь как-то поник: — А у меня отца нет. Он погиб в аварии пару месяцев назад, мы поэтому переехали. После этого общение пошло… как по маслу. Сложно сказать, что именно такого было в Чимине, что он сумел сделать то, чего не сумели другие. Он был резковатым, грубоватым, очень хаотичным в своих движениях и громко смеялся, чуть запрокидывая голову назад. Видимо, для того, чтобы немного сглаживать весь его острый образ, боги наградили его очаровательной картавостью, которой он не смущался, но все равно не был доволен. Ему было насрать на то, что говорят другие, насрать на то, что по утрам Тэхён плетет сестрам косички, и он довольно быстро приноровился помогать плести их Соён, чтобы было быстрее. Пришлось его учить и еще и объяснять ему, что на самом деле она не родная сестра, но как родная, поэтому попробуй только обидеть ее. — А че ты не вдаришь ему между ног? — бубнил Чимин с зажатой зубами резинкой во рту и очень пыхтел, пока пытался сделать косичку ровной. — Это вообще-то самое болючее место у мальчиков, бери на заметку. — Мама будет ругаться, — Соён дергает головой, недовольная этим фактом, и еще больше поникает. Чимин, когда слушал ее истории, был чем-то похож на Чонгука: успокаивался и действительно вникал в каждое слово. Соён и Арин были, мягко говоря, от него в восторге, потому что на самом деле Чимин всегда знал, как найти подход к любому человеку: был открытым, смешливым, легким на подъем и потрясно картавил. Иногда даже был нежным, но это проявлялось совсем редко, а в большую часть времени он представлял из себя комок неутихающей энергии. Тэхёну с ним нравилось. У него появился друг. Будни стали краше оттого, что теперь было с кем посидеть в автобусе перед школой и с кем поболтать на перемене. Дома у Тэхёна Чимин первым делом оценил его приставку и знатно охренел от личной комнаты, которая, с его слов, была как гостиная в их доме. Он просто игнорировал одноклассников, которые всегда старались поиздеваться над его пухлыми губами или досадной р, которую он намеренно громко произносил всякий раз, когда его пытались засмеять, и изредка отправлял им воздушные поцелуи, громко причмокивая при этом. Тэхён в некоторой степени завидовал его умению так легко сносить все издевки. Его лично они очень задевали. Особенно те, что про кудри. — Ну тогда состриги их, — Чимин пожал плечами, не отрываясь от экрана телевизора. Его машина все никак не могла догнать машину Тэхёна, и он аж высунул язык от стараний. — Тогда им не будет над чем издеваться. Но мне кажется, что они просто завидуют. Где ты видел кудрявых корейцев? Девочки млеют от твоих кудрей, пользовался бы вовсю. — Мы вроде выяснили, что оба геи, — Тэхён состроил кислую мину. — Это все еще не мешает тебе пользоваться тем вниманием, которое ты получаешь от девушек. Поверь, остальные вскипят от негодования и зависти. Честно говоря, Тэхёну не хотелось, чтобы остальные вскипали. Все, чего ему хотелось, — это чтобы на него обратил внимание Чонгук, а не кто-то другой. Собственная внешность никогда не волновала так сильно, как в тот период. Рубашки стали казаться дурацкими и портили фигуру; руки тонкие, как палочки, а у них даже качалки нет никакой поблизости — только в городе; волосы — вообще ужас: взрыв на макаронной фабрике и страшный сон парикмахера. Тэхён не знал, что с ними делать, и каждое утро тщетно боролся с ними в попытке уложить их как-то покрасивее. Еще больше боролся на выходных, но Чонгук в итоге всегда приходил и портил своими руками все усилия, просто запуская в кудри пальцы. Может, и правда отстричь? Тэхён задумался об этом позже, когда Чимин, одолеваемый звонками от матери, со вздохом свалил домой. Она у него тоже была жутко строгая и не позволяла долго засиживаться у гостей даже в каникулы. Ножницы он достал из канцелярской подставки, свои, еще со времен началки, когда вечно надо было изобретать всякие поделки. Встал перед зеркалом, угрюмо рассмотрел собственные веки и кучу родинок. Их вот ножницами не подстрижешь. Первая прядь полетела в раковину после короткого «чик». Чик Чик Чик-чик-чик — Тэхён? Мама постучалась в дверь до того внезапно, что Тэхён вздрогнул и отрезал прядь неровно. — А? — Можно войти? Тэхён засомневался. А вдруг мама разозлится, что он остриг волосы? Нет, вообще, это его волосы, что хочет, то и делает с ними, и вообще!.. Мама, будто почуяв неладное, снова постучала в дверь: — Ты чем там занимаешься? Пришлось открывать. Реакция ее была в какой-то мере предсказуемой: шок, неверие, почти заикание и какой-то совершенно беспомощный взгляд в раковину: — Ты… зачем?.. Тэхён... — ее взгляд переместился на огрызки волос на голове Тэхёна и стал в какой-то мере осуждающим. Бесит. — Что? — он огрызнулся. — Мне теперь и волосы собственные подстричь нельзя, да? — Тэхён-а, — мама как будто вся напряглась и шагнула ближе. Тэхён так вцепился руками в ножницы, будто их сейчас будут отбирать, — я не говорила, что тебе нельзя… — замолчала, беспомощно рассматривая отрезанные пряди в раковине. — Но это не значит, что ты должен делать это сам. Если хотел подстричься, я бы отвезла тебя к парикмахеру. — Ты никогда не разрешаешь ему отстригать кудри. — Почему ты хочешь их отстричь? — Ее плечи устало опустились, а руки потянулись к остаткам волос на голове, неровными прядями торчавшими в разные стороны. — Потому что… — Губа противно зажевалась. — ...Потому что они мне не нравятся. — Почему не нравятся? — Над ними смеются, — Тэхён нехотя признается, отвернув голову в сторону и обняв себя руками. — Ни у кого нет таких, а у меня есть. Чимин сказал, что можно просто отстричь. Если мне не понравится, все равно отрастут, сейчас же каникулы. — В глазах стали собираться слезы. Это потому, что он родился таким, и ведь ничего с этим не сделаешь! — Я их ненавижу… — Это Чимин тебя надоумил? — взгляд мамы сужается. — Нет… — Тэхён покачал головой. — Он сказал, что, если мне не нравится, я просто могу их подстричь. И все. Я сам решил. — Решил он. — Из рук пропадают ножницы и откладываются на край раковины. Мама смахивает пару отстриженных волосинок с лица, мягко проходясь пальцами под нижними ресницами, и как будто смягчается: — Ну все, не расстраивайся. Все хорошо. Давай собирайся, поедем в парикмахерскую. Будем исправлять… — взгляд ее наполнился грустью, метнувшись к остаткам волос на голове, — последствия. Пришлось ехать с ней. Подстригать пришлось много, под такой же короткий ежик, какой был у Чимина на голове. Так волосы не вились, но Тэхёну понравился результат даже меньше, чем было до этого. У него какая-то огромная башка и высокий лоб. Хотелось крушить и ломать все от обиды. Какого черта?! Ему вообще никакие прически не идут! — В следующий раз, прежде чем отстригать свои волосы, подумай о том, что только у тебя есть кудри. И это делает тебя не странным или не таким как все, а особенным. Так сказала мама, но ей вообще не верилось. Тэхён уныло сидел на заднем сиденье машины, пряча голову в капюшон. Скоро должен был приехать Чонгук, и становилось еще более гадко на душе от того, что он увидит это безобразие. Оставалось только радоваться, что волосы успеют нормально отрасти к началу школы. Все равно бесит. Почему он такой страшный, что бы ни делал со своей внешностью? Чонгук на него даже никогда и не взглянет. Или точно засмеется, когда увидит. Но Чонгук не засмеялся. В комнату он зашел бесшумно, на цыпочках, через два долгих дня попыток Тэхёна принять это новое убожество на голове. Если честно, он с ним так и не смирился. — Ну покажи, — голос Чонгука звучал мягко и приглушенно. — Мне уже все твоя мама рассказала. — О, стало еще более обидно. Зачем она все Чонгуку сливает?! — Что там за Чимин, который сказал тебе все отстричь? Возможно, это вина Тэхёна, что он не стал защищать его и объяснять, что никого Чимин не пытался уговорить стричься почти налысо. Не до этого было. Жуткая обида и ненависть к собственному лицу грызла так, что снова хотелось плакать прям как в детстве. Бесит. Почему нельзя сделать так, чтобы волосы мгновенно отрасли? Чонгук потряс его за плечо. Пришлось перевернуться на спину. Потом сесть. Капюшон сам упал с головы — Тэхён стыдливо отвернулся в сторону. Тяжелый вздох. Хотя его следовало ожидать, это же Чонгук. Он редко дает какую-либо другую реакцию. Ладонь его снова провела по коротко стриженным волосам, будто в попытке нащупать кудри или убедиться в том, что их все-таки нет. Когда Тэхён обернулся, Чонгук почему-то выглядел грустным и растерянным. — Ужасно, да? — с трудом выдавил из себя Тэхён, сконфуженно съежившись. Он никогда не казался себе наиболее страшным, чем в это мгновение, под внимательным взглядом Чонгука. — Нет, — Чонгук медленно покачал головой, — прическа не ужасная. Ужасно то, что ты решил их отстричь, чтобы над тобой не издевались. Это не поможет, Тэхён. Они найдут другую причину, чтобы поиздеваться, и всегда будут находить, сколько бы ты ни менялся и ни подстраивался под них. — Замолчал, с какой-то горечью рассматривая лицо насупившегося Тэхёна. — Теперь тебя даже по голове не потреплешь. В этот момент стало невыносимо горько от того, что Тэхён их все-таки остриг. Хотя Чонгук все равно потрепал. Но ощущалось это совершенно иначе. Запись №24 Еще тебе не нравился Чимин потому, что из-за него я вечно калечился. И потому что он постоянно тебе грубил. Ты не говорил вслух, но твой взгляд был слишком красноречивым каждый раз, когда ты встречался с Чимином. Но он тоже был ребенком, который не всегда понимал, какие могут быть последствия у тех или иных его поступков, поэтому не злись на него. Чимин очень многое для меня сделал. Даже на скейте научил кататься, но тебе и эта история не нравится. Но это правда было не нарочно, и Чимин хотел помочь. Его на скейте учил кататься отец, а, когда я показал свой — Чимину, он предложил научить меня. Я сам согласился. И сам на это пошел, и ничего страшного в том, что произошло, не было. Ты просто… ты всегда принимал слишком близко к сердцу все, что происходило с твоими близкими. Красивое слово: «Близкие». Тогда мне казалось, что я для тебя был пустым местом, а сейчас, вспоминая, как ты всегда срывался ко мне, если что-то случалось, понимаю, как же я был слеп. Тебе никогда не было все равно на меня. Это было взаимно, Чонгук. Но твое «не все равно» отличалось от моего, и Чимин… Чимин просто пытался научить меня любить себя и не любить тебя. 2020.03.01 — Да куда ты едешь? — сокрушается Чимин со спины. — Не толкайся, пока равновесие на доске не научишься держать. Иначе сразу же грохнешься. Тэхён закатил глаза и все равно не остановился. Прохладный мартовский ветер обдувал лицо, а на дороге не было ни машины — все на работе. По обеим сторонам дороги — ряд деревьев, а за ними поля и леса, будто совсем одни сейчас во всем мире. Был бы Чимин менее надоедливым в это мгновение, цены бы ему не было, и небом можно было бы полюбоваться: оно растекалось над головой яркими голубыми красками с кляксами рассыпчатых облаков, ограждающих собой от особо ярких лучей весеннего солнца. — Чимин, я столько раз на этой доске стоял, что уже давно научился держать равновесие, — раздраженно огрызнулся Тэхён. — Вижу я, как ты держишь равновесие. — На талию легли узкие ладошки Чимина и выровняли. — Ногу левую сильнее вперед выстави, так будет легче. Пришлось послушаться. — Только не толкайся слишком сильно. Тебе сейчас надо научиться не быстро ехать вперед, а держать равновесие на одной ноге, пока ты едешь. Да какой смысл в том, что он катится медленно? Тэхён вздохнул. Толкнулся. Снова ударил ветер в лицо, совсем стало легко в теле, замелькали стволы деревьев, смешались их зеленые кроны. — Угу, — Чимин тут же довольно забормотал, — держи равновесие. Если почувствуешь, что падаешь, тут же тормози. Проблема была в том, что Тэхён уже поехал, и в том, что дорога была все-таки наклонная, а не прямая. Это с Чонгуком было не страшно: он держал так крепко, что была стопроцентная уверенность в том, что Тэхён не упадет. Чимин не умел так держать, как Чонгук, но хорошо знал теорию и круто умел кататься на доске. Он даже умел, с его слов, с рамп съезжать, но рамп в их деревне не было, до них надо было ехать в город, и они давно уже собираются сгонять, да все никак не выберутся: то Соён нужно с домашкой помочь, то у Чимина дома дела, то бабушка приболела, то Чонгук приехал. Скоро начнется новый учебный год, и вообще уже не будет времени не то что в город скататься — вообще учиться кататься на доске. Однажды точно съездят, а до этого надо успеть научиться кататься. Тэхён только от этой мысли отталкивается ногой сильнее. Ускоряется. — Тэхён, нет! Идиот, тормози! Поздно. Доска совсем как в детстве уходит из-под ног, тело ведет в сторону, а потом оно же с силой валится на асфальт. За коленки не страшно — на них защита. Чимин без нее отказался Тэхёна учить. Руку это не спасает. Ее пронзает такой резкой болью, что Тэхён невольно вскрикивает, сжавшись и зажмурившись. От того, что он жмурится, легче не становится, и в темноте боль как будто только больше обостряется. Даже шевелить ею больно. Вот же черт. На глаза от боли невольно наворачиваются слезы, а рядом нет никакого Чонгука, который поднимет на ноги и пожалеет. Зато рядом есть Чимин. Он оказывается рядом буквально в мгновение ока, тут же обрушивая на Тэхёна такой бурный поток брани, который никогда до этого не вылетал из его рта: — Блять, пиздец. Ты идиот?! Я сколько раз тебе говорил, чтобы ты не толкался сильно, придурок?! Что с рукой? Больно? Че жмуришься? Алло! Тэхён, блять! Тэхён покачивает головой, с трудом заставляя себя открыть глаза. Лучше от этого все еще не становится. Одновременно хочется скулить от боли и ржать от того, как забавно звучит картавость Чимина, когда он так ругается. — Сломал, кажется, — цедит сквозь зубы, сморщившись. — Ну или сильно ушиб. Жесть как болит. Чимин, кажется, впадает в панику: — Ну заебись. — Вскакивает на ноги и оглядывается так, будто кто-то сейчас материализуется в воздухе и поможет ему. Никто, очевидно, ему не помогает. — Так. Ваще сиди тут, я сбегаю за твоими родителями или… — Ты дебил? Позвонить можно. — Звони тогда, че сидишь? Если сломал, надо в больницу ехать! Господи, блять, я же говорил тебе… Дальше Тэхён не особо слушает, а просто набирает маму. Она прибегает быстро, вся бледная, испуганная, и зачем-то еще ощупывает его голову. Косится на Чимина почти враждебно и явно хочет что-то сказать, но Тэхён пресекает эту попытку раньше, чем ссора успела бы случиться: — Я сам виноват. — Кривится от боли. — Он сказал мне не ускоряться, но я все равно не послушался. Не кричи. — Да ты вообще никого не слушаешься! Вставай, сейчас отец приедет и отвезет тебя в больницу. Было страшно, что она ему еще и с Чимином запретит общаться, но это бы не стало проблемой прям мирового масштаба. Тэхёну было семнадцать, и такие запреты могли максимум нарушить собственное хрупкое спокойствие, но не более. Руку он и правда сломал: не сильно, просто трещина, но гипс ему наложили толстый, белый-белый, обмотали бинтом и даже дали в подарок упаковку фломастеров. Мама написала ему «думай головой» — хороший совет, к которому Тэхён, наверное, однажды прислушается, а папа дописал «я — с-скорость». Арин и Соён рассматривали гипс с таким любопытством, как будто им настоящую мумию привезли, наоставляли на нем сердечек и кривых человечков. Похожих Соён рисовала еще в глубоком детстве, и с тех пор ее художественные навыки совсем не изменились. Чимин написал на руке «придурок» и «я тебе говорил!», а еще член, который потом пришлось раскрашивать в обычное черное пятно, и, чтобы окончательно поиздеваться, тоже нарисовал огромное сердечко, внутри которого написал «хер тебе, а не скейт». Сам вообще придурок. Чонгук приехал… гораздо позже. У него начался последний год в университете, а еще он устроился в какую-то компанию, в которой проходил стажировку летом, и все это вместе делало его почти недосягаемым. Тэхён в последний раз видел его недели четыре назад. Как будто как только Тэхён остриг свои кудри, смысл в приездах Чонгука тоже отпал. Как будто он и его отстриг тоже. Кудри эти уже отрасли вновь, и теперь Тэхён их не трогал. Чонгук снова трепал их, когда приезжал, а потом уезжал и всегда надолго. Это бесило. Ужасно бесило, и так хотелось на него ругаться каждый раз, но самое обидное то, что ругаться Тэхён не мог. Не на Чонгука. На него вообще не было сил злиться, потому что злость эта испарялась в миг, когда он все-таки приходил. Иногда Тэхён выпускал ее вместе с криком в поле, и Чимин тоже повадился ходить поорать. Когда они устраивали соревнования, кто заорет громче, всегда прибегал старик Кан с вилами наперевес, и приходилось удирать с хрюкающим смехом. Чонгук приехал только через две недели. Мама ему даже не говорила про руку, чтобы не отвлекать. Тэхён не знал, что чувствует от этого, но явно больше недовольство — если эта чертова рука могла заставить его приехать, то лучше бы ему сказали. Самому духу написать не хватило. Он приехал привычно в субботу, когда его совсем никто не ждал, особенно Тэхён. Точнее Тэхён ждет его всегда, но старается не подавать вида. Страшно, что Чонгук узнает. Страшно, что уже знает. Страшно, что понимает. Чимин в эту субботу зовет прогуляться до поля и обратно, раз все равно делать нечего, а на скейте не покатаешься, и Тэхён не отказывается. Обидно от того, что Чонгука все еще нет, что он даже не предупредил, как делает это обычно, что не приедет, что он просто… просто забыл про Тэхёна. А Тэхён даже с мамой почти воевать перестал — все благодаря Чимину. Он его просто будто взял и всего такого нервного и болезненного обнял и погладил. Стало так хорошо, что даже учеба больше не бесила как прежде. Чонгук приехал привычно в субботу, но не утром, а ближе к полудню, когда его совсем никто не ждал, и особенно Тэхён. Его фигура, неторопливо шагающая с остановки, стала видна еще в конце улицы, и сам Тэхён в первое мгновение замер, широко распахнув глаза. Сердце так забилось в груди, будто пойманная птичка, и даже дышать стало тяжело. Чимин, громко посасывающий свой фруктовый лед на палочке, тоже замер. Перевел взгляд туда же, куда Тэхён. — О, это твой хён? Ну, тот самый, в которого ты влюблен чертову тучу лет, — интересуется совершенно беззлобно. — Ебать тебя кроет. Отомри, Тэ, заметит же еще, — пихает локтем в бок. Приходится и правда отмереть. Тэхён отводит взгляд, сжав губы в тонкую полоску, и хмурится. Надо же, вспомнил про них! Приехал! И даже не предупредил, что приедет! И это его проблемы, что у Тэхёна теперь планы, ясно?! — Тэхён! — кричит издалека Чонгук, махнув рукой. Тэхён опускает взгляд в землю, поджав губы еще сильнее. — Он идет к нам, — Чимин невозмутимо комментирует ситуацию, продолжая посасывать свое мороженое. — И кажется обеспокоенным. О, ты не сказал ему, что сломал руку? Кажется, он сейчас сожжет ее взглядом. Тэхён?.. — Просто помолчи… — Да не, так же неинтересно. — Давай уйдем. — Так тоже, — Чимин мотает головой, зачем-то цепляется за локоть здоровой руки и тащит в сторону Чонгука. Тэхён шипит, дергаясь. — Да все, если ты щас уйдешь, он подумает, что обидел тебя, а ты сам будешь ходить хуже тех туч, что нам обещают на следующей неделе. Давай просто поздороваемся хотя бы? Я хочу познакомиться. Ты же так много о нем рассказывал. Честное слово, Тэхён буквально слышит, как губы Чимина растягиваются в издевательской улыбке. Он и тащит Тэхёна за собой навстречу Чонгуку, как бронированный танк, и не боится того, что его потом с потрохами за такую выходку сожрут. — Тэхён? — Голос звучит совсем рядом, и хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть Чонгука. — Что у тебя с рукой? — А что, не видно? — без сарказма ответить не получается. Приходится посмотреть в тапиоки Чонгука, черные, взволнованные и уставшие. Привычный набор. И на хрена он приехал, если устал?! — Привет, — Чимин бесцеремонно влезает в разговор, кажется, всеми фибрами души почувствовав, что Тэхён рванет, если его заставят произносить слова. — Меня зовут Чимин. Ты же Чонгук, да? Тэхён очень много о тебе рассказывал. Вряд ли мы, конечно, будем часто встречаться с учетом того, что ты приезжаешь только по праздникам, но можно я буду звать тебя «хёном»? Тэхёна коротит. Хочется треснуть Чимина за этот вопрос, потому что… да потому что Чонгук — его хён. Не чей-то еще. Даже Чонгук как будто теряется от такого напора и растерянно хлопает глазами, скользнув озадаченным взглядом по всему Чимину. Вот поэтому Тэхён специально разделял празднование своего дня рождения на два дня: не хотелось, чтобы Чонгук пересекался с Чимином. Почему-то было какое-то тревожащее подкожное чувство, что они не поладят. И как же чертовски не хочется, чтобы Чимин звал его хёном. — Чимин?.. — Задумчиво переспрашивает Чонгук, слегка нахмурившись. — Так это ты посоветовал Тэхёну отстричь кудри? Какая-то… совершенно неприятная атмосфера. Даже Чимин щетинится, тут же совсем недобро улыбнувшись. Тэхён напрягается, вскинув взгляд на Чонгука, а тот на него даже не смотрит — Чимина сверлит. — Да, я, — нисколько не застенчиво отвечает Чимин, гордо выпятив грудь. — И ножницы ему, конечно, в руку вложил, и стоял над душой, заставляя каждую прядь отрезать, — едко усмехается. — А он тебе что, не рассказал? — кивает головой в сторону Тэхёна. Чонгук выгибает бровь. Он весь выглядит каким-то недобрым в это мгновение, мрачным, будто нависшим над ними обоими стеной, которая вот-вот рухнет. Тэхён мотает головой, чтобы сбросить непривычное ощущение неприятного ожидания чего-то неопределенного. Чонгук никогда не дрался, но сейчас выглядел так, будто мог бы. — А руку... — Чимин как будто продолжает потешаться, тыча ею пальцем в раскрашенный гипс. Бинт на нем меняли столько раз, что Тэхён сбился со счета, сколько раз на нем было написано «хер тебе, а не скейт». В последние разы Чимин еще стал добавлять туда издевательское «родной», или «любимый», или «сладкий». Сейчас — «малыш». Только Тэхён не малыш, но ощущает себя таким, когда Чонгук чуть сужает глаза, прислушиваясь к словам Чимина. — ...Он сломал потому, что я, конечно же, поставил его на скейт и заставил разогнаться до небывалой скорости на склоне, чтобы он обязательно грохнулся. Тебе что, и мама его не рассказала? — театрально хлопает глазами в удивлении. — А ты чего молчишь? — оборачивается к Тэхёну, обиженно надув губы. Тэхён трет ладонью лоб, вымученно вздохнув. Вот всегда Чимин становится таким ядовитым и едким, когда ему что-то не нравится. — Не неси чушь, — хмурится. Потом поворачивается к Чонгуку, а тот молчит и сверлит своими тапиоками так, что язык к нёбу присыхает. — Я просто не стал его слушать и разогнался сильнее, чем стоило. И упал. Ничего страшного. И про кудри я уже тысячу раз говорил, — чуть более разозленно, — никто меня к этому не склонял. Это было мое решение. — Которое подкинул тебе я, — ехидничает Чимин. — Ты замолчишь или нет? — Тэхён снова раздражается. — Почему не сказал? — голос Чонгука по-странному спокойный, несмотря на то, что он очевидно напряжен. — А смысл? Ты бы приехал? — неверяще усмехается Тэхён. Глупости спрашивает: Чонгук давно уже почти не приезжает. И правда только по праздникам. — Да. Что он там говорит? Ложь самая настоящая. Тэхен от нее только больше щетинится, складывая руки на груди: — И зачем? Чтобы оставить мне пожелание на бинтах и потом снова свалить на месяц? Она от этого не зажила бы быстрее, хён. — Роется в кармане куртки, пытаясь нащупать там подаренные врачом фломастеры. Всегда теперь с собой носит, потому что никогда не знаешь, когда Чимину внезапно приспичит порисовать. — На, — нащупав, протягивает Чонгуку и фломастер, и руку. Чонгук не реагирует на его провокации. Он вообще никогда на них не реагирует, будто всегда знает больше, чем положено, видит всю душу Тэхёна насквозь и понимает, как сильно он уязвлен и обижен тем, что Чонгук так долго не приезжает. Склоняется над рукой, зажав колпачок от фломастера между губами, пишет. Чимин даже порывается заглянуть, но быстро перехватывает какой-то напряженно-бледный взгляд Тэхёна и вообще отворачивается, делано безразлично пожав плечами. — Держи. — Тэхён хочет посмотреть, что там долго писал Чонгук, но заставляет себя безразлично опустить руку, будто его это совсем не интересует, и забирает фломастер. — Я приехал до вечера воскресенья, — Чонгук чуть понижает голос, будто не хочет, чтобы и Чимин слышал. — Завтра можем сходить к полю или… — Мы завтра собирались в город, — Чимин перебивает, тоже нахмурившись. — Ты в курсе, что о своем приезде надо сообщать заранее? У людей тоже есть свои планы, и это просто невежливо: брать и заставлять отменять все ради тебя. Чонгук его просто игнорирует, но замолкает. Взгляд, который он переводит на Тэхёна, почему-то усталый и виноватый. Как будто он все-таки понимает, о чем говорит Чимин, но не хочет соглашаться вслух. С каких пор ему вообще нужно выбирать? Тэхён раздраженно ведет плечом. Никуда он не поедет — это очевидно. Он уже знает, что проснется утром, придумает причину, почему он не сможет, наврет Чимину, а Чимин сделает вид, что поверил, но потом обязательно за это упрекнет. Беззлобно упрекнет, но все же. Он тоже понимает, как сильно на самом деле Тэхён Чонгука… — Я пока не знаю. — Ложь-ложь-ложь. Все Тэхён знает. Просто не хочется… не хочется просто брать и бросать все ради него. Как будто Чонгук — центр мира. — Завтра… решу. — Хорошо, — Чонгук смиренно улыбается, кивнув. Улыбка эта меркнет, когда он косит взгляд на Чимина, а тот громко и показательно усмехается в ответ. — Я пойду. Тэхён сдерживает себя, чтобы не броситься вслед за ним. Бормочет скомканное и неловкое «увидимся» в ответ, цепляется взглядом за его спину и до того сильно сжимает руки в кулаки, что сломанная начинает неприятно пульсировать. Взгляд опускается на нее. — Он меня бесит, — Чимин тут же принимается бухтеть, чтобы выплеснуть свое недовольство. — Какого черта он вообще не уважает время других людей? Типа приехал и все? Встречайте меня, вот он я? Тэхён? Какого черта? Это он тебе так нравится? Еще и наезжать на меня с ходу начал, а мы вообще впервые видимся! Эй! Что он там написал?! Чонгук не разрешил Чимину называть его «хёном» — спасительная мысль. — Ну покажи, что там? Ты чего застыл? И как всегда пришел и перемешал все в душе. Только-только успокоилась. Потому что и правда центр мира. Дороже у Тэхёна все равно никого нет. — Прости, Чимин, я… пойду домой. К Чонгуку. Чимин поджимает губы и недовольно дергает плечом. Но не возникает. Понимает, наверное. Он все еще, как никто другой, знает, как сильно Тэхён влюблен. — Ну да, кто бы сомневался? — но не упрекнуть он не может. Взгляд его закатывается за затылок, а Тэхён силится хотя бы слабо улыбнуться. Получается, видимо, не очень хорошо, раз Чимин закатывает глаза аж второй раз: — Да все. Вали уже к своему Чонгуку, заебал. И завтра не надо мне придумывать отмазки, почему ты вдруг не можешь поехать, я все равно не поверю. — Прости, — искренне извиняется Тэхён. Ему и правда жаль, но… — Да мне насрать, — безразлично машет на него рукой Чимин. — Это твои проблемы, что ты так влюблен, что забываешь про себя и свои личные границы. Когда-нибудь, может, поймешь, что любить надо себя больше, чем кого-либо. Пиздуй уже, достал так смотреть ему вслед, как щеночек, потерявший хозяина. Тэхёну самому от себя противно. И с Чимином тоже спорить не хочется. Ускоряется невольно. И на душе хорошо. С Чимином ему тоже хорошо, но по будням. Будто кто-то обнимает эту спутанную и нервную душу и гладит-гладит-гладит. Только Чимин — гладит, а Чонгук — убаюкивает. Сломанная рука пульсирует, гипс немного оттягивает к земле, а на бинте красивым ровным почерком Чонгука три черные, будто перманентные надписи: Прости, что так редко приезжаю.

Больно было?..

Все такой же кудрявый.