Мысли о тебе

Мне хотелось, чтобы это закончилось. Все закончилось: моя любовь к тебе, мои странные отношения с Чимином, его любовь ко мне, наши с тобой недомолвки. Все-все. Я так сильно жалел, что поддался на уговоры Чимина, так сильно жалел, что позволил нам с тобой отдалиться. Но и при этом совсем не жалел. Не знаю, как объяснить. С одной стороны, я и правда был счастлив: Чимин показал мне, как на самом деле хорошо, когда тебя любят, но и тем самым показал, как это плохо, когда ты не можешь полюбить в ответ. Я чувствовал себя отвратительно от того, что не мог ответить на его чувства, мне казалось, что я просто его использую, я больше не хотел с ним спать, не хотел его обнимать, не хотел с ним целоваться, и это катилось на меня медленно, как снежный ком. Ненавижу себя за то, что все то «первое», что Чимин так хотел забрать, я отдал действительно ему. Ненавижу так сильно, что иногда хочется мыться-мыться-мыться, пока не сдеру с себя кожу до костей, потому что это не твои руки, не твои губы, даже просто не твой взгляд — Чимина.

Я осознал это не одним днем — мне потребовалось два года, чтобы понять, что ни черта я не смогу тебя разлюбить. Что ни черта Чимин не сможет вытянуть нас обоих на одной своей любви, как бы он ни старался. И мне стало так плохо, что я едва не сошел с ума от мысли, что отдал все не тому человеку. Не тебе. Лучше бы я вообще ни на что не соглашался и страдал в одиночестве, не поддавался ни на какие уговоры, не падал в веру, что все пройдет, и мои чувства к тебе — особенно. Как же я хочу отмотать назад время.

Я любил тебя. Любил вчера, люблю сегодня и точно знаю, что буду любить завтра и каждое следующее завтра тоже. По-другому не получится — это мое проклятие. Возможно, наказание за то, что я был самым неблагодарным в мире человеком. Плевать, я знаю, что заслужил. И я буду любить тебя дальше.

Когда начинал писать этот идиотский дневник, мне казалось, что это поможет мне забыть тебя. Знаешь, как самотерапия или что-то вроде того? Но чем дольше я заполняю его своими скучными мыслями и глубже погружаюсь в самые светлые воспоминания своей жизни, тем больше понимаю, что это было глупо. Глупо думать о том, что у меня получится.

Я сдаюсь.

Забери меня, пожалуйста.

Я больше не могу.

Я хочу вернуться к тебе.

Я не хочу вспоминать то, как собственными руками разрушил то, что с такой трогательной нежностью ты выстраивал между нами годами.

Я бы остался в детстве и никогда не дорастал до своих четырнадцати. Я бы сохранил себя для тебя целиком, растворился бы в тебе. Я бы не хотел знать, что будет дальше. Я бы не хотел, чтобы все было так. И я бы не хотел, чтобы это вспоминал и ты.

Именно поэтому ты никогда не прочитаешь этот дневник.

05.02.2027

Ким Тэхён

Запись №37 Ты продолжал звать меня куда-то прогуляться, а я отказывался и не звал потому, что все еще глупо и наивно пытался забыть тебя. Опять. Но при этом и обижался. Это была ядерная смесь из эмоций, которая выливалась в то, что я просто злился на Чимина. Мне казалось, что он виноват в том, что я так отвратительно себя чувствую, мне было мерзко от себя, от его рук на себе, от его поцелуев, от его улыбок, от его взглядов и в первую очередь от того, какой ужасный выбор я сделал. Виноват был я, потому что позволил этому случиться. Жалел ли ты об этом так же, как и я? Мне всегда было интересно, что ты обо мне думаешь? Кто я для тебя? Почему ты так сильно продолжал пытаться сохранить со мной хорошие отношения, если мы даже не братья? Тем более не возлюбленные. Если так посмотреть, мы вообще друг другу никто, но ты все равно всегда изо всех сил пытался быть ближе, когда я — дальше. Ты приехал, узнав, что приехал я, и, мне кажется, был счастлив тогда. Я надеюсь, что ты был. Потому что я — нет. Потому что моя волшебная пилюля от тебя оказалась просто плацебо. И совершенно перестала работать. Обратный отсчет был запущен. 28.10.2023 Стало тяжело. Не разом, а постепенно. Было ощущение, что Тэхён просто проснулся после долгого сладкого сна и слишком медленно осознавал реальность. По утрам Чимин спал дольше, а Тэхён долго лежал рядом и рассматривал его лицо: пытался найти в себе хоть что-то такое же нежное, что он испытывал по отношению к Чонгуку. Никогда не находил. Наверное, это и был первый звоночек. Потом эти звоночки стали громче, громче, громче, пока не превратились в один сплошной звон в ушах. Даже у Чимина не получалось его заглушать. Впрочем, они не ругались. С ним сложно ругаться, когда он целует и обнимает, еще сложнее, когда он молчит и просто слушает, не возражая, как будто готов вынести на себе все упреки Тэхёна, лишь бы тот не уходил. Тэхёна тошнило от себя, а Чимин сидел рядом и гладил содрогающиеся лопатки, сверля висок взволнованным взглядом. Это было отравление не пищевое — ментальное, своими чувствами, поступками и эмоциями. Поцелуи ощущались клеймом от раскаленной стали — сколько бы Тэхён ни тер их мочалкой, сцепив зубы, они не сходили. Он все-таки уходил — по выходным. Тогда можно было доехать до дома в одиночестве и спрятаться в своей комнате. Становилось легче. Пропадало ощущение, что он просто нагло пользуется чувствами человека. Пропадало чувство, что он изменяет самому себе и в первую очередь — Чонгуку. Пропадало чувство, что он теряет Чонгука. Хотя он никогда, по сути, им и не обладал, чтобы делать такие громкие заявления. Чонгук просто растворялся в своей работе, копил на университет Соён, мог позвать на встречу, но все чаще либо об этом забывал, либо просто не видел смысла. Тэхён его понимал. Наверное, это из-за Чимина: он всегда яростно пытался показать Чонгуку, какие у них прекрасные отношения. Тэхён сам виноват, что в какой-то момент перестал пытаться хоть как-то это скрыть: позволял себя целовать, обнимать, позволял трепать кудряшки и не сразу отвечал на сообщения. Игнорировал или переносил встречи — было стыдно. Казалось, Чонгук всегда смотрел на него с осуждением за то, что Тэхён продался мнимой надежде и изменил своим самым светлым чувствам с посторонним. Чонгук бы так никогда не поступил, а Тэхён продолжал с головой погружаться в болото, которое сам же развел. Не каждый будет такое терпеть, даже Чонгук. Хотя он долго терпел — Тэхён бы сгорел раньше. Сам виноват. Сам-сам-сам. В какой-то момент просто стало так кристально ясно, что он ужасно соскучился, что руки задрожали, пока пытались нащупать телефон и написать глупое:

Хён

Не хочешь завтра прогуляться?

Чонгук ответил ему буквально через пару секунд: jeon.jungkook Конечно, во сколько? Как назло. Как будто совсем нет дел никаких у него. Тэхён почувствовал себя самым отвратительным в мире человеком, сглотнул слюну и совсем ничего не ответил. Снова захотелось помыться от себя, а получилось только утром следующего дня придумать отмазку в стиле:

Прости, все-таки не получится

Я приболел

Тобой приболел. Мама бы сказала, что Тэхён идиот. Честно говоря, Тэхён сам не понимал, что творит и зачем. И почему. И как перестать. Чимин глядел на него из-под ресниц, распластавшись на подушке, на шее у него горели поцелуи Тэхёна, холодные, остывшие, недельной давности, а у Тэхёна такие же, но минутной давности. Исцелованные подушечки пальцев полыхали и дрожали, отказываясь попадать в буквы и отправлять сообщение. В голове было пусто, холодно и одиноко. jeon.jungkook Сильно? Нужно что-нибудь? Я могу приехать, хоть лекарства завести Прекрати-прекрати-прекрати. Тэхён жмурится, сглатывая горечь, дрожат плечи под слишком внимательным и как будто все понимающим взглядом Чимина. Тот, впрочем, молчит и просто ждет. Непонятно чего.

Не нужно

Само пройдет

Тэхён таким девизом по жизни пользуется, но что-то ни черта не проходит.

Чимин купит, если что

Или доставку закажу

jeon.jungkook Как скажешь Что насчет выходных? Сможешь встретиться? На выходных Тэхён собирался поехать к родным. Тяжело. Хочется, чтобы Чонгук тоже приехал, и не хочется, потому что, возможно, тогда остальным будет слишком очевидно, как по-скотски и несправедливо Тэхён относится к Чимину. Не хочется к нему так относиться. Но хочется, чтобы Чонгук, как и раньше, трепал кудряшки и обнимал, когда это очень нужно было. Он теперь так совсем не делал — Чимин делал. Бесило, что это делал Чимин. Хочется отдать всего себя Чонгуку, но уже разобран на кусочки другим. Чимин не соврал, когда сказал, что хочет быть во всем первым, — он им и стал. Тэхёна мутило от этой мысли. Сам в себе не мог нормально разобраться, так еще и невинного человека в это втянул. Каждый раз становилось так страшно, что придется сделать ему больно, что воздух застревал в горле. Мама, будто почувствовав это, положила руку на плечо и мягко спустила ее вниз, по предплечью, пока не нащупала ладонь и не сжала ее: — Что случилось? Воздух вытолкнулся из горла: — Все нормально. Бред. Вообще не нормально. Все настолько ужасно, что даже слов не находится, чтобы описать. Не верится, что несколько месяцев назад он мог спокойно носиться с Чимином по двору и верить в то, что влюблен в него. Он никогда не был. Бред. Бред полный. — Это из-за Чонгука? Что?.. Тэхён аж удивленно оборачивается. Странно, что мама об этом спрашивает. Разве она не должна была спросить… о Чимине? Это же просто логично. Кто еще может быть причиной его плохого настроения, кроме как не тот, с кем ее сын состоит в отношениях? — Почему ты о нем спрашиваешь? Она вздыхает. Шагает к чайнику, как-то безразлично щелкает кнопкой, больше из цели занять руки, чем из желания попить чай. Кидает в кружку пакетик. Потом оборачивается, и сразу хочется спрятаться от ее слишком понимающего взгляда: — Я вообще-то твоя мать. — Не вижу связи. — Думаешь, я не увижу, что у тебя на самом деле на сердце? — выгибает брови, сложив руки на груди. — Ты, может, себя, Чимина, Чонгука и всех остальных обманул, но меня-то не пытайся. Тэхён кусает губу, досадно отвернувшись. Обнимает себя за плечи: — Я не обманывал Чимина. — Значит, он обо всем знает? — абсолютно спокойное. — Да, — тихо. — Даже не знаю, кто из вас более глупый. Странно слышать из ее уст сарказм. Тэхён усмехается, опустив взгляд на дубовые полосы на столе. Легче не становится. — Я все еще люблю его. Да, не становится. — Я вижу. Совсем не становится. — Что мне делать? — Ты хочешь, чтобы я за тебя решила? — Нет. — Тэхён вздыхает, спрятав лицо в ладонях. — Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь сказал мне, что то, что я хочу расстаться с Чимином, — нормально. Что я не… плохой человек. — Ты просто кудрявый. И она туда же. — Это наследственное. — Боже упаси. Надеюсь, у Арин и Соён не будет таких страстей в жизни. — У Соён похлеще будет. — Какой ужас. Оба тихо смеются. Руки мамы, как обычно мягкие, ощущаются в волосах как маленькое спасение, что-то вроде надувного жилета в точке Немо. Он совсем не поможет ему выбраться, но утонуть не даст. — Ты не плохой. — Оставляет поцелуй на макушке. — Так случается, Тэхён. Поговори с Чимином. Уверена, если он и так знает, то должен тебя понять. — Я не хочу делать ему больно. — Знаю. Расставание — это всегда неприятно. Мало когда оно проходит так, что ни одна из сторон не страдает. Как правило, всегда у кого-то одного разбивается сердце. Вот именно. Тэхён устало упирается лбом в стол и досадно выдыхает. Чимин ему с утра еще писал, спрашивал, куда уехал. А он ему даже не ответил. Ведет себя отвратительно. И за что Чимин его так любит? — Скажи, что все наладится, — шепотом просит Тэхён. — Вдруг сработает? — Все наладится. — Мама, кажется, улыбается. — Что наладится? Как будто по-другому и не могло быть. Тэхён сдерживает порыв подпрыгнуть на месте от испуга и сглатывает подскочившее к горлу сердце. Забавно то, что даже у мамы рука дергается, чуть царапнув кожу головы ногтем. Она, наверное, от этого потом гладит с большим нажимом. Что-то вроде извинений. — Напугал. Ты когда приехал? — Часа три назад. Бабушка попросила починить ступеньку у крыльца, так что я зашел попросить у вас инструменты… — Пауза. — Тэхён-а?.. Даже поднимать голову не хочется. Тэхён тихо, но очень горестно выдыхает, а потом все-таки поднимает голову со стола и так же несчастно зрит на Чонгука. У него заколка… в волосах. Это вызывает тихий смешок, и тапиоки, наверное, от этого немного щурятся. Чонгук дергает головой, заставляя эту дурацкую заколку угрожающе качнуться, а потом толкается языком в щеку, ведя своим тапиочным взглядом по кухне: — Так что наладится? У тебя что-то случилось? — Китайский случился, — бормочет первое, что пришло в голову, Тэхён. — Тебе там помощь с крылечком не нужна? Могу предоставить пару не самых умелых рук. Чонгук понимающе усмехается: — А где вторая пара не самых умелых рук? — Ругается с немецким в Пусане, — Тэхён обреченно стукается лбом о стол, простонав. — Ты поэтому такой кислый? — Я по жизни такой кислый. — Со вздохом отодвигается от стола и встает на ноги. — Мам, я пойду. Займу себя «полезным», — изображает кавычки в воздухе, — делом. Прикинь, твои мечты сбываются. Она, не глядя, стягивает со стола какую-то первую попавшуюся тряпку и шутливо шлепает ею по плечу: — Моя единственная мечта — это чтобы ты перестал себе же палки в колеса вставлять, — ворчит. — Чонгук, если он вдруг прибьет себе палец гвоздем к крыльцу, не жалей его. Ему полезно. Впрочем, ворчит беззлобно. Тэхён недолго вглядывается в чуть углубившиеся морщины у уголков глаз и губ, тонкой сеточкой. Такие часто бывают у тех, кто много улыбается. Это, наверное, хорошо. А время все равно пугает. — Так и знал, что ты меня не любишь, — горестно вздыхает. — Скажи честно, я… — Иди. — Она закатывает глаза и подталкивает в лопатки. — Мне хватило в детстве твоих расспросов. «Мам, а как ты поняла, что я точно твой ребенок?» «А ты уверена, что я точно твой сын?» «А я правда не приемный?» — немного кривляется, явно пародируя его детский, высокий голос. — Знаешь, какой соблазн был ответить: «Да, приемный, спи»? Особенно когда ты подскакивал посреди ночи, чтобы унять свою тревогу, что ты точно-точно не приемный. Да такой кудрявый только у меня родиться и мог. Тэхён коротко хохочет, быстро просовывая ноги в сланцы и стаскивая с крючка кофту. — В сарае возьми нужные инструменты. — Мама указывает рукой на ключи от него на тумбочке, и Чонгук кивает, тут же припрятав их в кулаке. — За тебя я не особо переживаю, а ты, — обращение явно к Тэхёну, — все же постарайся без травм, ладно? Тэхён закатывает глаза: — Очень постараюсь. — Все будет хорошо. Спасибо. Впрочем, Чонгук как всегда лаконичен, вежлив и спокоен. Теплый ветер обволакивает его фигуру, коротко взметнув отросшие волосы на макушке и покачнув заколку на челке, забирается под подол широкой кофты с длинными рукавами, ворошит. Выглядит он так… по-домашнему. Тэхён отводит взгляд. Снова неловко. — С Чимином поругались? Да какой там!.. У них вообще идиллия. Или ее иллюзия. Неважно. Телефон внезапно начинает слишком сильно оттягивать карман. Это, наверное, сообщения Чимина такие тяжелые. — Все хорошо. — Чем чаще ты это повторяешь, тем меньше я тебе верю. О да, он вообще часто любит Чонгуку заливать, как у него все прекрасно и замечательно. Такая идиотская ложь. — Хён, все правда в порядке. Чонгук вдруг оборачивается как-то слишком резко. Будто разозленный. Хмурит брови, спрятав руки в карманах, до того внимательно вглядывается в глаза Тэхёна, что последнему становится не по себе. Сердце… противно стучит. Как заведенное. Когда оно там уже остановится? Сил нет столько чувствовать. — Он тебя обижает? Чего?!.. Тэхён аж глаза выпучивает, невольно оступившись назад. — Чимин-то?.. — с истерическим смехом. — Честное слово, хён, он настолько безобидный, что это скорее я его обижаю. Даже нет — раню. Чонгук морщится, дернув головой в несогласии: — Безобидный? Ему палец в рот не клади — по локоть откусит. — Это он только с тобой такой, — честно отвечает Тэхён, пожав плечами. С Тэхёном Чимин был нежным, ласковым и смиренным, а Тэхён все равно на него злился. — Я заметил. Тишина. Тишина не самая приятная, как будто громкая, и как будто много слов еще должно быть сказано. Даже видно, как Чонгук перекатывает их на языке, видимо, примеряясь, как сказать так, чтобы Тэхён не вспыхнул. А Тэхён уже давно не вспыхивает — потух. Нечего бояться. — Говори уже, — со вздохом. — Что с тобой происходит? — тут же, как будто только разрешения и ждал, спрашивает Чонгук. — О чем конкретно ты спрашиваешь? Чонгук пожимает плечами, отвернувшись к сараю. Пихает ключ в замочную скважину, поворачивает. Дверь тихо поскрипывает, когда открывается, а в нос забивается запах древесной стружки и немного сырости. — Ты меня избегаешь, — неправдоподобно равнодушно продолжает, шагнув внутрь сарая, — опять. Я спрашиваю: в чем дело? Если раньше я мог понять причину, то сейчас — нет. — Я не избегаю. — Глупо, наверное, отрицать, но Тэхён все равно пытается. — Дело в Чимине? Да что он имеет в виду?.. Тэхён устало трет лоб ладонью и обвинительно тычет Чонгуку в плечо пальцем: — Говори прямо, я не понимаю твои намеки. — Он же не пытается тебя в чем-то ограничивать и запрещать тебе что-то? — Удивительно хорошо слышно то, как Чонгуку не нравится даже просто предполагать это. Поразительно. Нет, это правда поразительно. И смешно. Особенно то, что Чонгук в своих догадках додумался до такого бреда, но не додумался до самой простой истины: Тэхён влюблен. Просто не в Чимина. — Ты правда думаешь, что я бы просто так позволил мне что-то запретить? — искренне изумляется Тэхён. Ужас какой. Это каким же мямлей в глазах Чонгука выглядит Тэхён? — Ты мягкий. Ну класс! И что он имеет в виду? Тэхён хмурится, пытаясь в темноте вглядеться в напряженное лицо Чонгука, но различает только кратеры его черных глаз и линию сведенных к переносице бровей. Редко можно увидеть его настолько недовольным. — Если нет, тогда в чем проблема? — Ты сам от меня отдаляешься, — невольно выдает потаенные страхи Тэхён. Не стоило вообще заводить этот разговор. И почему Чонгук внезапно начал так сильно интересоваться личной жизнью Тэхёна? Всегда же старался не лезть. Во всех смыслах не лезть. Даже кудри больше не… Чонгук недоуменно выгибает бровь, сложив руки на груди: — В каком месте?.. Тэхён кусает губу. Не говорить же Чонгуку, что он перестал?.. Это вообще странно. Тэхён вообще для всех в отношениях, это и нормально, что Чонгук больше не трогает его без надобности, но все же… — Забудь, — отмахивается в итоге. Тянется руками к коробке с инструментами, но не дотягивается — давится воздухом, тут же резко зашипев от того, как больно и неприятно врезается полка между лопаток. Сверху сыплется пыль и древесная стружка, а лицо Чонгука близко и близко к гневу, судя по выражению. А Тэхён не пугается даже, вот дурак. Сердце так колотится, что хочется выплюнуть его Чонгуку в руки. — Ты достал, — разозленно шипит в лицо Чонгук. — Объясни нормально, Тэхён. Не ребенок же уже. Какого черта происходит? Тебе уделяешь внимание — не нравится, не уделяешь — тоже не нравится. Я, по-твоему, телепат? Что мне сделать, чтобы ты перестал так себя вести и поговорил со мной? Полюби меня. Тэхён отводит взгляд к потолку, прикусив кончик языка. Некоторым желаниям суждено быть только похороненными. — Зачем тебе это вообще? Какая разница, хён? — Хочется говорить безразлично, но все равно ужасно трудно сдержать собственную обиду. На всю ситуацию в целом. Почему Чонгук вообще так реагирует? Его нервозность и злость только сильнее подстегивает: Тэхён чувствует, как она будто впитывается в тело и бежит импульсами по коже. Чешутся кулаки, хочется кричать и ругаться. Не на Чонгука, а просто… Как же чертовски все это достало. — Действительно, — Чонгук закатывает глаза, вкладывая в голос столько сарказма, что даже не верится. Хочется сдаться и попроситься к нему в объятия. И чтобы забрал. И чтобы больше не приходилось возвращаться к Чимину. Вообще не хочется разбираться с этой ситуацией — просто проснуться — и уже ничего. Снова телефон в кармане тяжелый. Вибрирует еще. У Тэхёна следы на шее от того, как сильно его первым полюбил Чимин, а на Чимине — ни одного, но Чонгук об этом не знает и всматривается в дурацкие засосы отчего-то еще более хмурый. Потом — поднимает взгляд на Тэхёна. В глаза заглядывает: — Ну? — выгибает бровь. — Так и будешь молчать? — Ты когда-нибудь влюблялся? Спрашивать не хотелось. Тем более знать ответ. Тэхён вообще не знает, почему он это спросил. Вот идиот. Аж жмурится. Еще и сердце это дурацкое… У Чонгука оно тоже ужасно колотится, наверное, от злости на Тэхёна. Ничего страшного, он тоже на себя постоянно злится, это уже привычно. Руки Чонгука чуть расслабляются на плечах. Сжимают уже не так сильно. Да может как угодно сжимать, Тэхён любому прикосновению рад. Он, блять, так чертовски соскучился. — Да, — равнодушно бросает Чонгук, — я сейчас влюблен. Тудум Слышать это даже больнее, чем Тэхён думал. Отводит взгляд в сторону, чередуя вдохи и выдохи. Собирать себя обратно по кусочкам входит в какую-то дерьмовую привычку, которых быть не должно у нормального человека. Ха, Тэхён знал, что он с рождения весь ненормальный. Кудрявый. — Взаимно? — с трудом выталкивает из себя. — Нет. Ауч. Обидно. Даже у Чонгука не взаимно. Хоть кто-то в этой гребаной жизни может влюбиться взаимно? Тэхён криво улыбается, покачав головой. — Тогда ты должен понимать, — шепчет, — что это за чувство, когда хочется, чтобы никого рядом не было, совсем никого, либо только с тем, в кого влюблен. Но если это не взаимно, то никак не получается. И хочется ненавидеть весь мир. И себя. И этого человека за то, что он не любит в ответ. Слишком много эмоций. Я тоже влюблен. Тоже не взаимно. Чонгук хмурит брови, немного отстранившись. Его руки как-то совсем ласково оглаживают плечи. Еще и поддерживает, надо же. — Что там у вас с Чимином происходит?.. — голос его звучит совсем растерянно. — Вы что, расстались? — Нет. — Тэхён с трудом улыбается.— Пока что. Тяжелый вздох. Тоже привычный. Чонгук опускает взгляд в пол, кажется, пытаясь собрать мысли, подобрать слова — неважно. Его пальцы на плечах становятся совсем невесомыми, а потом и вовсе заплетаются в кудри. Так… хорошо. Тэхён прикрывает слезящиеся глаза и подается навстречу. Теперь совсем хорошо. И ничего больше не нужно. Даже мир не хочется ненавидеть. — Почему ты думаешь, что твои чувства не взаимны? — тихим бормотанием в плечо. Не верится, что у Чонгука вообще может быть так. Да разве найдется хоть один человек, который не полюбит его? Кроме Чимина. Но к Чимину просто в целом много вопросов. За что он вообще так любит Тэхёна? — Знаю. Тепло от его ладони на затылке. — Ты признавался? — Нет. — Чонгук шумно выдыхает в кудряшки, сильнее сжав их пальцами. — Просто знаю. — Тогда признайся, — Тэхён советует от всей души, чуть-чуть отстранившись и кое-как найдя в себе силы на еще одну улыбку. Ради Чонгука и на третью наскребет, если понадобится. — Вдруг ошибаешься? Обязательно признайся. Не повторяй моих ошибок. Чонгук долго и обреченно вглядывается в глаза Тэхёна, не вынимая пальцы ни из запутанных кудрей, ни из кудрявой путаницы в голове. Мысли даже перестают метаться — успокаиваются, затаившись. Понимают, кажется, что их сейчас спасать будут. — Хорошо, — сдается, опустив плечи. — Я не шучу. Новый уровень мазохизма: советовать любви всей своей жизни признаться в чувствах к другому человеку и при этом улыбаться. Слез нет, это просто… пыль, которую он пускает Чонгуку в глаза, а попадает в свои. — Я знаю, Тэ, — еще более устало отвечает Чонгук. — Хорошо. Как будет подходящий момент, обязательно признаюсь. Не плачь только. Да он же даже и не плачет. Куда уже ему? Все еще в подростковом возрасте выплакал, а сейчас — так, просто остатки эмоций наворачиваются влагой на глаза, но так и не скатываются слезами. Он себя уже вполне хорошо научился контролировать. Можно сказать: мужчина. — Прости, что вспылил. Чонгук еще и извиняется. Дурак. — Ты не виноват. Это только один Тэхён во всем виноват. Всегда был виноват. Лучше бы он вообще никогда не соглашался ни на какие уговоры Чимина и просто тихонечко ненавидел бы мир в одиночестве, но зато никому не разбивал бы сердце. Тихо. Очень тихо. В противовес этой тишине шумно дышит Чонгук, привычно и бережно обнимая за плечи, а Тэхён вслушивается в его, свое гулко колотящееся сердце и совсем не находит в себе сил, чтобы сказать, что дело вовсе не в Чимине. Совсем не в нем. Никогда не было в нем. Запись №38 Прости, что ушел, ничего не сказав. Я не хотел так… изначально. Тебе, наверное, было ужасно обидно? Прости. Я пытаюсь научиться жить так, чтобы не ранить своими импульсивными поступками людей вокруг, но тогда у меня совсем не получалось. На мгновение мне показалось, что мои чувства к тебе взаимны, и это был самый радостный момент в моей жизни за последние несколько лет. Реальность догнала меня быстрее, чем я успел признаться тебе. Прости, что так этого и не сделал. Прости, что так и не сделаю. В тот день больно было всем, и всем — из-за меня. Такая ирония. Когда-нибудь у меня получится делать людей счастливыми, а не наоборот. 20.02.2024 — И когда ты собирался сказать? Голос Чимина, непривычно сухой, равнодушный и даже холодный, настигает на пороге комнаты, и Тэхён замирает в дверях, не успев толком раздеться. Сердце неприятно плюхается в желудок и стучит там. Кончики пальцев холодеют. Взгляд мечется к стене, на большие круглые часы и секундную стрелку на ней. Интересно, через сколько Чимин кинется на него с кулаками? Пять секунд, десять, пятнадцать… — Я не собирался. — Говорить он себя заставляет только на тридцатой. Чимин долго молчит. Во взгляде его видится неприятное, режущее осуждение, которым он окатывает с ног до головы прежде, чем отвернуться к окну. Тоже, видимо, не находит слов. — Как узнал? — Приходится заставлять говорить себя. Как жаль, что нельзя собрать вещи и просто уйти. Глупо звонит телефон. Тэхён мельком глядит на экран. Соён. О, она, вероятно, опять звонит ругаться на то, что Тэхён собирается нагло пропустить ее выпускной, не объяснив причин. Ему даже почти жаль в тот момент, когда он, не особо раздумывая, вырубает звук. — Староста попросила передать, что тебе надо донести в деканат справки из военкомата, чтобы подтвердить твой уход в армию на время академического отпуска, — Чимин снова режет сухими интонациями. — Ясно. Тяжелый вздох. — Когда? — невозмутимо спрашивает Чимин. Вот теперь его взгляд ловится, а Тэхён не выдерживает: отводит свой. Стыдно и страшно. — Через три дня. На лице Чимина не дергается ни один мускул: — Почему не собирался говорить? А разве это не очевидно? Руки находят себе не самое приятное дело: собирают вещи. Их почти не осталось в комнате — Тэхён втихую по частям возвращал домой. — Думаешь, я не заметил, как ты половину своих вещей увез? Ну да. Еще бы он не заметил. — Почему не спросил? — Получается спросить даже равнодушнее, чем это ощущается на самом деле. Чимин прислоняется бедром к столу и складывает руки на груди так, будто изо всех сил не хочет дать Тэхёну добраться до сердца. Он и не пытается. — Ждал, когда ты сам объяснишь. Почему не собирался говорить? — повторяется. Еще один тяжелый вздох. Тэхён не был готов к этому разговору. Он, если честно, вряд ли вообще когда-нибудь был бы к нему готов. Но кого это волнует? — Не знал как. Наполовину честно — больше хотелось, чтобы Чимин его проклинал, а не плакал и тосковал по нему. Хотя тяжело представить в голове картинку плачущего Чимина, но Тэхён действовал наверняка. Жаль, не вышло. — Тебе реально легче просто молча исчезнуть, чем сказать все в лицо? — Чимин, кажется, искренне удивляется. Чему тут удивляться? Тэхён не то чтобы когда отличался смелостью и отвагой. Руки вздрагивают, едва не роняя рулетик из футболки на пол. — Выходит, что да, — тихо соглашается. — Ты что творишь? — голос Чимина звучит очень близко, а через мгновение его ладони дергают за локоть, разворачивают. Пальцы оборачиваются вокруг запястий, чтобы, видимо, не сбежал. Тэхён уже и не попытался бы. Лицо у Чимина бледное, хмурое и с явными признаками агрессии, которую он очень пытается скрыть. Или сдержать. Неважно на самом деле. Хочет — пусть бьет. Тэхён прекрасно знает, что заслужил. — Думаешь, мне будет легче от того, что ты свалишь, как последний гандон, даже не объяснившись? — забавно то, как чутко Чимин и моментально улавливает ход мыслей Тэхёна. Он, возможно, и правда просто открытая книга. Жаль, у него никогда не получалось так же читать дорогих ему людей. Очень хотелось. — Хрена с два тебе, — теперь еще больше злится, — хочешь расстаться, говори об этом, а не… Или не злится. Его голос обрывается, и вместе с ним у Тэхёна в груди — сердце. Приходится мягко отнять руки, отступив на шаг назад. Это чтобы не поддаваться влиянию момента и не передумать. — Прости. Да, ты прав. Я хочу расстаться. Тишина. У Чимина шумное дыхание, как будто он очень сдерживается, чтобы не ударить Тэхёна по лицу. Если хочет — пусть не сдерживается. Ничего страшного. Переживет. — Чонгук в курсе? Да он прям в корень зрит. Хочется усмехнуться. Тэхён, если честно, не помнит, когда они вообще в последний раз нормально виделись, и вина даже не на Чонгуке: он пытался. Он на самом деле вообще всегда пытается, как бы Тэхён ни пытался это отрицать и бежал, потому что страшно. Все-таки очень страшно, что он так и будет любить одного человека всю жизнь, для которого даже не смог сохранить себя — отдал другому. А еще Чимин… с ним еще тяжелее. Идея сбежать казалась такой манящей, пока не дошла до этого разговора. Теперь пришло понимание — глупость. Только глупость эту уже обратно не вернешь: все документы подписаны, осталось собрать вещи, сообщить родителям… — Нет. Чимин вскидывает взгляд и так щурится, что все-таки, наверное, и правда ударит: — Ты идиот? Как будто и не мог ничего другого сказать. В стиле Чимина, да. Тэхён пожимает плечами, как-то совсем горько усмехнувшись: — Да? — беспомощно предполагает, разведя руки в стороны. — Я не знаю, — со вздохом. — Прости меня. Я не знал, как сказать тебе, что хочу расстаться. Мне правда не хотелось тебя ранить, и я подумал… — Заткнись. Наверное, хорошо, что он злится. Тэхён поджимает губы, тревожно вглядываясь в белое лицо Чимина. Пусть ударит. Пусть-пусть-пусть. Пожалуйста. Пусть хоть кто-нибудь ему мозги вправит, сил уже нет. — С чего ты взял, что мне будет больно? — врет же и не краснеет. Только радужка глаз краснеет, да садится до какого-то сиплого шепота голос. Храбрится. Тэхён так не умеет. — Мне наплевать, ясно? Ты придурок, — отворачивается и в два шага буквально подлетает к окну. Пальцы впиваются в подоконник с такой силой, что становится страшно то ли за подоконник, то ли за Чимина. — Как же вы меня оба бесите, ты не представляешь, — продолжает сипеть. — Только попробуй, блять, уехать, ничего не сказав своему Чонгуку. — Ты мне помочь пытаешься или хуже сделать? Что-то типа мести, ага. Тэхён усмехается, снова принимаясь складывать вещи. — Помочь? Мне делать нечего? — Чимин усмехается, покачав головой. — Просто меня в край задолбали его ревнивые взгляды. Это неприятно, знаешь ли. Пусть хоть кто-то в этой ситуации порадуется. Я про тебя, если что, а не про Чонгука. Срать я на него хотел. Чего несет? Какие ревнивые взгляды? Тэхён кусает губу, тревожно вглядываясь в острые лопатки Чимина и его сжавшие подоконник пальцы. Даже сказать нечего. — Прости меня. — Мне плевать. Прекрати. — Прости. — Прекрати, — повышает голос, — хватит. Ты меня типа жалеешь сейчас или что? Похрен мне на твою жалость, я знал, что так будет, так что будь любезен… — Оборачивается, и да. То, чего Тэхён так сильно боялся. Слезы. Они у Чимина пока стоят влагой в глазах, и как же чертовски хочется сделать все, чтобы их не было, — …Избавь меня от своих извинений. Мне плевать. Все нормально. Да ни черта же не нормально. — И что ты так на меня смотришь? — Когда Чимин особенно волновался, всегда начинал болтать без умолку, чтобы отвлечь себя от мыслей. Мельтешить, размахивать руками. Тэхён даже удивляется пониманию того, что он тоже Чимина успел все-таки выучить. Это не помогает. — Хватит, Тэхён, хватит, хватит. — Его руки брыкаются, хотя раньше всегда с готовностью цеплялись и притягивали в объятия. Прав он был, когда сказал, что Тэхён никогда первый не обнимает, не целует. Теперь обнимает. — Хватит. И замолкает, шумно выдохнув в плечо. Так как будто бы ни черта не лучше. Тэхён жмурится, крепче стиснув поперек спины, мурашки идут от плеча, там, где Чимин вжимается лицом и так дышит, будто стоит отпустить, все-таки задохнется. — Хватит быть таким хорошим. — Голос дрожит. — Какого черта ты обниматься полез? Хорошим? Это как будто вообще не про Тэхёна. Он скорее ранит всех вокруг и обижает, а Чимин его какого-то черта хорошим называет. Ну и бред. — Не плачь. — Да иди ты, — приглушенно. — Стану я из-за тебя плакать. Тем более из-за такой ерунды… — шмыгает носом, опровергая свои же слова. — Мне все равно. Я же сказал, что знал, что так будет. Еще когда ты в первый раз о своем идиотском Чонгуке рассказал. Ты вообще так никогда ни о ком, кроме него, не говорил. Дурак. И что ты в нем нашел? — Чимин поднимает голову с плеча и так искренне непонимающе заглядывает в глаза, что Тэхён сам теряется. — Он же даже, блять, не понимает, какое ты сокровище. Да в каком месте Тэхён вообще сокровище? Даже смеяться тянет. — Ты тоже этого не понимаешь. — Чимин окончательно отстраняется, тут же отвернувшись. Трет глаза с силой, и если бы не его дрожащий голос, то можно было бы даже представить, что ему совсем… нормально. Хочется зажмуриться и чтобы ничего этого не было. — Вечно все другим отдаешь, всех понимаешь, всех принимаешь, всех жалеешь, чертов эмпат. Никогда о себе не думаешь, придурок. Че ты на Чонгука злишься, когда сам такой же? Ты, блять, даже, — какой-то истерический смех у него, — попрошайкам деньги даешь, зная о том, что это просто мошенники. Скажи, ты реально настолько дурак? — Реально настолько дурак, — смиренно склоняет голову Тэхён. — Прости. — Да засунь ты в задницу свои извинения. — Прости. — Лучше, блять, иди и признайся уже в своих чувствах этому придурку. Счастливо заживете — я тебе гарантирую. — А говорит так злостно, будто вовсе не это хотел сказать. Или как будто пытался не говорить. — Если бы у меня была возможность, я бы тебя к себе привязал, ясно? Я не такой добрый, как твой хён, мне вообще насрать на эти ваши моральные нормы. Тэхён смеется: — Не говори глупостей. — Глупостей? — Чимин тоже смеется. — Это не глупости, Тэ. Я не делаю ничего только потому, что знаю, что ты не хочешь. Если бы у тебя ко мне была бы хотя бы малая доля того, что я испытываю к тебе, черта с два я бы тебя… Угрожает стоит. — Все. — Вдруг оборачивается. Глаза у него мокрые, красивые и несчастные, как бы он ни пытался строить из себя самого настоящего засранца. Больно его таким видеть. Тэхён отводит взгляд. — Свали. Собирай свои вещи и вали на хрен к своему Чонгуку. Клянусь, если ты не признаешься, я приеду в твой взвод и прям там тебе по морде дам, понял? — Понял, — шепотом. Легче не становится. Мама совсем не врала, когда говорила, что расставание, — это всегда об одном разбитом сердце. Тэхёну кажется, что разбилось все-таки два.

***

Day6 — Love me or leave me

Хён

Ты сейчас где?

Мы можем встретиться?

Сегодня

Это важно

jeon.jungkook В баре с коллегами Отмечаем сдачу проекта Что случилось? Да, можем

Все нормально

Ничего не случилось

Ты не против, если я подъеду к бару?

Я ненадолго

jeon.jungkook Конечно Точно все в порядке? Я могу тебя встретить Не то чтобы я стремился задержаться тут подольше Где ты сейчас?

Не нужно

Все правда в порядке

Я пока в общаге

Мне только надо в деканат быстренько забежать

И я свободен

Скинь адрес

Я где-то в течение часа подъеду

Телефон снова жужжит, на экране высвечивается нужный адрес, и от этого сердце стучит прямо в горле. Но как будто становится легче. В первую очередь потому, что он наконец-то смог закончить эти обреченные отношения с Чимином, а во вторую… Черт, не верится в то, что он и правда собирается признаться Чонгуку в чувствах. Возможно, это сейчас ему не страшно, а вот у бара, когда придется заглянуть в глаза Чонгука, собрать в кулак смелость… О, тогда ему точно станет страшно и жутко. Почему Чимин так уверен в том, что все будет хорошо? Тэхён хмыкает, покачивая головой, и крепче обхватывает ручку чемодана. Вот Чонгук, наверное, удивится, когда Тэхён припрется к нему в таком виде: растрепанный, с бешеным взглядом и чемоданом наперевес. Все вещи вместились, и даже осталось место. Мог бы Чимина туда с собой пропихнуть, он точно не был бы против. Уходить было горько. Еще и подписывать документ о выселении из общаги, доносить справки… Чимин его таким взглядом сверлил, будто Тэхён кредит на него оформлял: со страхом и обреченностью. Вспоминать об этом не хочется. И все-таки… с чего он взял, что Чонгук?.. Да разве могут ли его чувства быть взаимными? Как будто если и могут, то точно в какой-нибудь параллельной вселенной, не в этой. Чонгук же вообще сам влюблен. Не взаимно. Тудум Тэхён так и замирает, неверяще уткнувшись взглядом в пол. Люди в метро с недовольными возгласами подталкивают его в плечи, а потом обходят от безысходности, и, на самом деле, плевать. Сердце так колотится, что даже больно. Ладонь пытается его стиснуть, чтобы успокоилось, но получается только собрать в складки толстовку у груди и тяжело выдохнуть. Да разве мог он… говорить о Тэхёне? Мог? Или не мог? Хочется поторопиться. Слабо различается дорога и быстро летит время вслед за мыслями — они мечутся так сильно, что в какой-то момент начинает гудеть голова. Тэхён даже не сразу понимает, что это их классический гудок прибывающего поезда, имитирующий катер или что там?.. Он не разбирается. Тяжело дышать. Хочется поскорее прийти к Чонгуку и вывалить уже на него свои чувства. Как будто больше уже нельзя молчать. Да и не получается. Так, по крайней мере, будет честно, даже если Чонгук ему откажет. Карты долго не хотят прогружаться, и Тэхён сначала пугается, что у него банально закончился интернет, но потом навигатор снисходительно выстраивает маршрут. Идти недолго — всего пятнадцать минут. Жаль только, что через мост. Чемодан на него переть вообще неохота. На кой черт он вообще с ним потащился? Оставил бы в комнате хранения где-нибудь на станции метро… О, точно. Отличная идея. Тэхён резко разворачивается, чтобы бегло спуститься по лестнице обратно в метро и запихать там в камеру свой несчастный груз. Он Чимина бесил как будто даже больше, чем уход Тэхёна. И на кой черт Тэхён вообще продолжает об этом думать? Без чемодана идти легче. Даже бежать. Почему-то хочется бежать. Холодно, правда, чертовски, но запахивать пальто не хочется. Мороз обжигает щеки и легкие изнутри, все пытается пробраться под спрятанную под пальто толстовку, но получается только куснуть оголенные лодыжки и пальцы ног. Не стоило, наверное, надевать обычные кроссовки. Да и насрать. Тэхён смутно глядит на облако собственного дыхания, тут же растворившееся в воздухе, а потом на мигающий светофор. Они всегда слишком долго отказываются загораться зеленым тогда, когда это больше всего нужно. С моста город выглядит таким живым, что аж самому жить хочется. Взгляд совсем недолго магнитится к проезжающим по магистрали машинам, растворяющимся желтыми точками фар вдали и расплывающимися от накатывающих слез. Это потому что не получается удержать эмоции в себе. Тэхёна потряхивает. Плевать. Бар прячется в каких-то переулках, между нависшими, темными и неприветливыми домами. Дышать тяжело. А если Чонгук все-таки говорил о Тэхёне? Вдруг? Вдруг правда? Тэхён счастливо жмурится от этой мысли месяцу в небе, и тот тоже улыбается в ответ. Или усмехается. Остро так, тоже неприветливо. Ну и плевать, Тэхён не то чтобы пытался сыскать его снисхождение. Главное, чтобы Чонгук… Господи, а если он и правда все это время был в Тэхёна?.. Бар с обнадеживающим названием «В щепки» горит яркой неоновой вывеской, теряясь среди сотни похожих заведений по одной стороне узкой, классически азиатской улочки. Громко бьет музыка по ушам, какой-то веселый клубный трек, который совсем не задает настроение на беседу о чувствах. Впрочем, все еще плевать. Тэхён останавливается в переулке, где не так слышно эту громкую музыку, и вглядывается в неоновую вывеску. Точно «В щепки». Вроде пришел. Надо написать Чонгуку, что он может выходить. Потом как раз, если дальше по этому переулку уйдут, смогут остаться вдвоем… Темно только. И почему у них никогда нет нормальных фонарей? Только неон сплошной, и стоит только потеряться в переулке, как сразу можно потонуть во тьме. Ее рассеивает свет от дисплея, такой же яркий и неоновый. jeon.jungkook Ты скоро? Я в целом уже мог бы выехать тебе навстречу А то уже как-то неловко постоянно отказываться от алкоголя Тэхён слабо улыбается, выдохнув облачко пара в воздух, замерзшие на морозе пальцы начинают медленно, но упорно набирать ответ. «Да, я уже…| Я уже… Хлопок двери, отчего музыка на мгновение становится громче, ненадолго отвлекает. Тэхён мельком мажет взглядом по вышедшим из бара и возвращается к переписке. Тудум Снова переводит взгляд на бар. Это Чонгук. Точнее, это не просто Чонгук — это Чонгук и его, вероятно, какая-то невероятно хорошенькая, возможно, близкая коллега. Красивая. Дурацкая мысль. Ее лицо отчего-то слишком хорошо видно в свете неона. Глаза такие большие и довольные, пьяная, что ли? Чонгук слабо улыбается, глядя в сторону, будто смущен, а потом даже беззвучно смеется в ответ на какую-то явно забавную фразу своей спутницы: у Тэхёна под ногами вибрирует от того, как трясутся плечи Чонгука, затянутые в до боли знакомое пальто, черное такое, с высоким воротом, пальцы сжимают такие же трясущиеся плечи этой красивой и пьяной, а потом эта близкая коллега встает на носочки и целует его. Все. Смысла в этом точно никакого не было.

Прости хён

Я не приеду

У Чонгука, наверное, в кармане жужжит телефон, но он и не отвлекается на него. Еще бы он отвлекся, когда тут такое важное занятие. Девушка! И ладно, если бы оттолкнул, но он… нет. Он отстраняется медленно, осторожно сжав ее плечи в ладонях и так серьезно вглядываясь в ее лицо, что в ушах звенит. Так обычно Чонгук смотрел на Тэхёна, а теперь рассматривает эту девицу напротив, сошедшую с картин да Винчи, ей-богу. Брови, видать, обронила где-то по пути из бара, а на лицо нацепила загадочную полуулыбку, и, может, лет так через сто мир будет гадать, что же это за блядь такая и откуда… Возможно, Тэхён просто слишком агрессивен. Имеет право. Сейчас имеет. И с чего вообще Тэхён взял, что в него влюблены? Чонгук же даже никогда не говорил, что он гей. Вообще ничего не говорил о своей ориентации. Ему, может, вообще все это время противно от Тэхёна было, кто знает? Вот же дурак. И как он мог поверить в такую чушь? Чонгук влюблен в Тэхёна? Ну и бред. С чего бы это ему быть, если он только и делал, что с самого детства просто следил за тем, чтобы Тэхён снова не убился или не убил кого-то своими безумными выходками в знак протеста чему-то. Чаще всего — своим чувствам. Шаг, второй. Чонгук что-то серьезно объясняет своей безбровой с картины, удерживая в ладонях ее щеки, благо хоть их не потеряла, Тэхён пятится назад, как-то особенно тяжело выдохнув. Блокируется экран телефона. Становится совсем темно. Холодно. И правда идиот. Еще и надеялся на что-то. Чонгук вот молодец: признался, видимо, все-таки. А Тэхён изначально знал, что не может быть такого, что у него с кем-то там взаимные чувства. Любой адекватный человек будет любить его в ответ, а неадекватный — Тэхёна. Ясно все с Чимином. И с чего он взял, что Чонгук говорил о Тэхёне? Ха. Ха-ха-ха. Свет неоновых улиц сливается в одну размытую полосу. Холодно. Мизинцем об тумбу биться не больно, а когда берут молот и бьют по груди так, что кости в щепки — тоже терпимо, главное себя в этом убедить и потом собрать эти щепки обратно в какую-нибудь фреску эпохи Возрождения. Было бы символично, но черта с два Тэхён теперь возродится, он же не Феникс — он просто сгорает. Как же чертовски больно. Приходится остановиться, чтобы подышать. Дышать получается вредными выхлопными газами и холодом улиц, а потом какой-нибудь активист составит статистику подохших из-за ваших машин на бензине, и что, что они плавно трогаются? Видали, воздух какой грязный? Вы через белую мокрую тряпочку подышите и все равно ни хрена не увидите, потому что хрен вы разглядите вашу тряпочку сквозь смог выхлопных газов. И человек у вас на мосту помер, надышавшись, легкие его видали? Там вскрывать нечего — все сгнило, надышался же. И ни одна живая душа не узнает, что надышался он точно не выхлопными газами, а собственными мыслями — они хуже пропана. Пал или пропан — это про тех идиотов, которые не выбирают легких путей и либо сразу жопой по белой полосе жизни, либо присосавшись к большому красному баллону, потому что пропасть — это еще с шансом на выжить, а Тэхёну такое не надо. Ему надо в пропасть своих мыслей и чувств, и там — сразу всмятку, а то слишком просто это: пропасть в смоге выхлопных машин и собственных слез, которые, может, и не растворяются в воздухе смертоносным дымом, хуже раковых палочек, но разъедают все-таки сильнее. Потому что не легкие, а сразу сердце, вот прикол. Там разве вообще от него что-то осталось, в этой-то расхреначенной в щепки груди? Дальше бредется как-то совсем медленно. Не бежится. Проезжают под мостом машины — в противовес быстрые, как огонечки. Вжух — и их уже нет. А с Тэхёном так не работает. У него вжух — и все еще болит. Болит-болит-болит. Бар с ужасным пророческим названием остается далеко за спиной. И правда в щепки. Или стружку. От Тэхёна вообще как будто ничего не осталось. Разлетелся. Про-пал в битве за чувства — таких тоже много бывает, и про них точно есть какая-нибудь удручающая взгляд статистика с теми, кто пнул табуретку потому, что любовь всей жизни пнула в сердце гораздо больнее. Ограда железная, холодная, как будто сама впивается в пальцы, а не наоборот, и примораживает к себе. Тэхён держится за нее изо всех сил и низко опускает голову, пытаясь выровнять дыхание. Это просто от бега. Он не плачет. Не будет плакать. Не будет… Всхлип срывается с губ. Один, второй. Подкашиваются ноги. Перила зачем-то продолжают крепко держать руки, пальцы только с противным скользким звуком сползают по прутьям ниже и продолжают примораживаться. Какие цепкие. Это, возможно, для того, чтобы можно было отвлечься на холод извне. Все равно внутри холоднее. Больно. Больно-больно-больно. Какой же он идиот. Правда. И с чего взял, что его чувства могут оказаться взаимными? Не в этой вселенной, Тэхён. Всхлипы получаются громкими и, наверное, жалобными. Чонгук бы точно пожалел, если бы услышал. Даже смешно становится от этого. Посмеяться не получается. Ну да, какой идиот будет смеяться, пока плачет? От этого сопли разлетаются во все стороны и звук получается хлипким и хлюпающим, совсем же некрасиво. Как будто жизни не учили: плачь, когда плачется, и не смейся, нахуй, никогда потому, что ни черта смех не продлевает жизнь, он только дает ей поводы поржать над тобой в ответ посильнее. Тэхён низко склоняет голову, прижавшись лбом к холодным прутьям. Можно, пожалуйста, это последний раз, когда он плачет? В жизни вообще. Он устал. Как же хочется просто перестать чувствовать. Всхлипы получаются не просто громкими: перемешиваются с дурацким кашлем и слезами. От них даже холоднее, потому что остывают на морозе и сжигают кожу солью. Больно. До слез больно. Как будто дышать нечем. Хочется, чтобы все это уже прекратилось. Удается освободить одну руку из плена перил и прижать ее к груди. Там больше всего болит. Такой большой ком, что даже не выплачешь его. Наверное, громче плакать надо. Рыдать. Вдруг хоть кто-то услышит, придет и поможет ему? Пожалуйста. Телефон начинает жужжать. О, это, наверное, Чонгук. Нацеловался? Нашел брови своей Мона Лизы? Во рту у нее, наверное, искал. Вот же черт. Тэхён дрожащими от холода пальцами пытается подцепить телефон, чтобы вытащить из кармана. Получается не сразу, потому что пальцы тоже в слезах, замерзшие и отказываются сжиматься достаточно, чтобы не уронить. Он и роняет — сразу же, как вытаскивает из кармана. Корпус так жалобно стукается об асфальт, как, наверное, и сердце в груди стукается. Оно вообще трещит. Хорошо, что телефон хотя бы не трещит — просто прокатывается по асфальту и так не иронично быстро проскальзывает между прутьев, что Тэхён успевает только моргнуть и проследить за тем, как его единственное средство связи разлетается на части под колесами разъезжающих снизу машин. Класс. Супер. Наглядный пример того, как рухнула Римская империя. Кто-то, идиот, не удержал и грохнул. Хорошо все-таки, что Тэхёну только телефон доверили, было бы страшно, если бы он грохнул что-то поважнее. Себя, например, за ограду этого моста. Он, правда, на части не разлетится, а просто размажется по ней неприглядной жижей не для слабонервных. Приходится зажмурить глаза. Ресницы мокрые и леденеют на морозе, а слезы никак не хотят останавливаться. Всхлипывать становится уже даже больно, как будто воздуха не хватает. Дышать тоже больно, все-таки выхлопные газы — зло. Злее только — любовь. А жизнь так вообще — главный Румпельштильцхен. Может, продать ей какой-нибудь день своего рождения? Когда это все закончится? Когда-когда-когда? Получается только как в детстве: сжаться и плакать. Плакать-плакать-плакать, жалобно, чтобы у кого-нибудь мимо проходящего точно разбилось сердце. В детстве мимо проходили мама, папа, бабушка или Чонгук и обязательно жалели, обнимали, а сейчас обнимает только холод и ни черта не успокаивает. Ну еще бы он успокаивал, холод — это про укусы и гусиные мурашки, даром что Тэхён их с детства боялся. Не мурашек — гусей, щипаются больно, твари. — Ты если щас сиганешь, у чуваков снизу будет травма на всю жизнь. Чего? Тэхён шмыгает носом, дергано оборачиваясь на спокойный голос откуда-то сверху. Как будто божий, но, если честно, вряд ли богу есть до Тэхёна какое-то дело. — Что? — Собственный голос хрипит. Богом оказывается какой-то молодой парень, невысокий, отчего-то немного недовольный, со светлым ликом сошедшего с иконы идеального образа айдола, которого даже не придется выбелять, чтобы откосил под европейца. Губы его сжимаются в тонкую белую полосочку прежде, чем он присаживается на корточки перед Тэхёном и как-то очень серьезно всматривается в его заплаканное лицо. Перекреститься, что ли? — Ты если щас сиганешь, у чуваков снизу будет травма на всю жизнь, — спокойно повторяет. С губ срывается истеричный смешок. Снизу — это в аду? Черти тоже не выдержат, если им в чан попадет такая плакса? Ну, он же весь адский огонь своими слезами потушит. Тэхён жмурится и качает головой: — Я не… я не собирался. — Говорить трудно. Все еще такой тугой ком в груди, что хочется его выплакать. — Просто… просто иди д-дальше. — Ну и славно. А остальное, что бы ни было, наладится. Не плачь. Замолкает, зачем-то продолжая сидеть рядом и все сверлить каким-то подобревшим взглядом лицо, как смотрят на бездомных котяток, которых не могут взять домой. Жалко, а нельзя! И зачем смотрит? Пусть уйдет. Легче же совсем не становится. Вранье это все: никогда не наладится. У Тэхёна судьба такая: любить тех, кто не любит его в ответ, и не любить тех, кто любит. Чтобы не осталось тех, кому не будет больно. Как же чертовски обидно. Надо бы по-хорошему просто встать и свалить уже, протащить себя хладным телом по асфальту до метро. Забрать свой чемодан из камеры хранения или залезть в нее и надеяться на то, что так его сохранят. Добраться как-нибудь без телефона до остановки или попытаться словить маньяка, попросить показать дорогу и просто предложить ему свое сердце взамен. Вырезай, только потом не удивляйся, что получишь фигу, ни хрена там от сердца не осталось. Дай бог получится вообще сесть на автобус и доехать до их деревни. Поздно же уже. Придется, наверное, искать какую-нибудь комнату в отеле. Хорошо, что хоть денег достаточно. Снова всхлипы. Они у Тэхёна какие-то уродливо жалобные получаются. Возможно, настолько жалобные, что этот парень рядом сам не выдерживает: кладет сначала одну ладонь на плечо, потом вторую, почему-то не отпускает все грехи, а притягивает эти грехи ближе к своему сердцу. Ну почему всегда так получается, что кто-то рядом, чтобы Тэхёна пожалеть, а у него никогда не получается жалеть тех, кто тоже в этом нуждается? Его всегда отталкивают и прогоняют. И в каком месте он эмпат? Чимин как будто совсем его не знает. Тэхён же только и умеет, что жаловаться и жалеть себя. Противно. — Тш-ш. — Такой отчего-то чертовски спокойный голос у этого парня, что даже самому становится спокойнее. — Что случилось? Может, я могу как-то помочь? Делать ему нечего, что ли, помогать каким-то незнакомым людям на улице? Как будто фильмы ужасов не смотрел. Сейчас Тэхён растянет губы в кровожадной улыбке и попросит довести до того страшного домика на окраине: «Хочешь посмотреть на мою коллекцию восковых фигурок? Ты следующий!» И вообще, нашел кого утешать. Тэхён вжимается носом в странно пахнущую чем-то сладким, отдаленно напоминающую арбузную мятную конфетку куртку и сипло выдыхает воздух. А он ожидал ладана и восковых свечей. В ушах как раз очень по-церковному звенит. — Можно я твои кудри потрогаю? — чуть приглушенно спрашивает незнакомец. — Они жесть какие классные. Роллтон самый настоящий. Тэхён слабо кивает, прикрыв глаза. Ну хоть какая-то польза от него: кудри классные. Их, конечно, в кипятке не заваришь и не сожрешь, но на худой конец можно просто свалить всю вину на них. Видали, какие кудрявые? Вы поэтому меня ни черта не понимаете! Пальцы у этого незнакомца тонкие, длинные и осторожные. И правда просто трогают кудряшки, перебирают, чуть оттягивают, чтобы, видимо, прядь распрямилась, а потом снова собралась обратно, чуть отпружинив. — Можно… я с твоего телефона позвоню?.. — кое-как собравшись с силами, бормочет Тэхён. Надо все-таки уходить отсюда, искать табуретку и пинать без лишних свидетелей, чтобы, не дай бог, не травмировать никого. Тэхён отстраняется, тут же отведя свой покрасневший хлюпающий нос, и, наверное, такие же красные, хорошо, что не хлюпающие, глаза в сторону. — Конечно. В руках оказывается старенькая модель самсунга, которую сейчас нечасто можно найти, и это даже немного навевает ностальгию. У Чонгука много лет такой был, там столько фотографий с детства осталось, что он только поэтому от него не избавляется. А времени перекачать на ноут никак не найдет. Номер папы вбивается по памяти, а смотреть на парня напротив неловко. Это ему не неловко — глядит в упор, забавно уложив ладони на колени, и не впадлу же ему с каким-то левым человеком возиться? Становится теплее, несмотря на то, что просто отвратительно холодно. Тэхён не чувствует кончики пальцев на ногах. — Алло? Пап? — Судорожный вздох. — Пап, прости, что так поздно звоню… ты можешь, пожалуйста, забрать меня? — Снова хочется плакать. — Сейчас забрать… с Пусана. Я… скину адрес. У меня разбился телефон, и… я ушел в академ, и через три дня ухожу в армию… — Чего?.. У папы настолько ошарашенный голос, что Тэхён даже слабо улыбается. Сюрприз, родители! Радуйтесь, что у него член, а то ко всему этому вдобавок шло бы еще и заранее нелюбимое дитя в подоле. — И я при встрече… все объясню, хорошо? Просто забери меня, пожалуйста, если можешь. Или я останусь в отеле и доберусь завтра, — торопливо, — деньги у меня есть. — Погоди-погоди, Тэхён… — И не говори, пожалуйста, ничего хёну… Ладно? Ты сможешь меня забрать? — Смогу, но ты объясни, что случилось. Ты в порядке? Ты что, плачешь? Тэхён? Нет, просто море пародирует. Волны на голове видали какие? Тэхён судорожно втягивает ртом воздух. — Все хорошо. Я в порядке. Сейчас скину адрес с этого номера. Буду ждать на месте. Мне не очень удобно говорить, это не мой телефон, поэтому объясню все при встрече, ладно? Пожалуйста, пап. Тот недолго молчит в трубку. Как будто все-таки хочет задать еще тысячу и один вопрос. Возможно, его волнует то, что Тэхён очень плохо умеет скрывать свои слезы. Ну и ладно. Все равно ведь потом точно докопаются. — …Хорошо. Кидай адрес. — Спасибо. Тэхён, не дожидаясь ответа, быстро сбрасывает трубку и торопливо оглядывается по сторонам в поисках хоть какой-то таблички с указанием адреса или названия моста, но, наверное, глупо в целом искать их буквально на мосту. Там разве что только таблички «Прыгать запрещено». А, ну тогда ладно, вдруг оштрафуют? — Пойдем. — Парень, все это время молча наблюдавший за метаниями Тэхёна, вдруг вздыхает. Протягивает руку за телефоном: — Давай я отправлю ему адрес ближайшей кофейни. Посидим там. В смысле «посидим»? — Ты не обязан со мной… — Тэхён неловко заминается. — Пойдем. — Парень чуть тянет за собой за локоть, вынуждая встать. — Замерз уже, наверное, тут сидеть. Меня Юнги зовут, а тебя? Тэхён шумно шмыгает носом, чуть скривившись от морозного ветра. Потирает между собой ладони, съежившись от неловкости: — Тэхён. — Будем знакомы, — со слабой улыбкой отвечает Юнги. — Пойдем греться. Заодно расскажешь, как так вышло, что ты остался плачущим на мосту без телефона в Пусане с одним рюкзаком за плечами. — Пауза. — Если хочешь. Я не настаиваю. Точно… Тэхён замирает. Потом неловко передергивает плечами: — Мне чемодан надо забрать из камеры хранения. Юнги тоже замирает. Качает головой: — Ну пошли за чемоданом. Ты какого года рождения? — Две тысячи второго, а ты? Он ниже почти на голову, и это выглядит забавно. Такой небольшой, компактный, а полез спасать человека. Говорят, что хорошего человека должно быть много, а его совсем мало, настолько, что будто вот-вот пропадет. Бледный в свете фар, как кровопийца, а смотрит так, будто ни черта кровь в венах у него не холодная. — Двухтысячного. Можешь тогда просто называть меня «хён». Мы, конечно, не так близко знакомы, но с учетом всей ситуации… Как же чертовски больно сжимается от этого в груди. Не сердце, а как будто все разом. Тэхён глотает вздох и прикрывает вновь слезящиеся глаза. С трудом находит в себе силы кивнуть. — Хорошо. Как скажешь, хён. Спасибо тебе.