Мысли о тебе

Стоит ли вообще что-то писать?

Честно говоря, теперь вообще хочется сжечь все написанное, потому что страшно, что ты случайно найдешь. Не то чтобы я думал, что ты будешь рыться в моих вещах и прочее… Просто страшно.

Я такой идиот, честно. Ляпнул, что «был влюблен», а я ведь не просто «был», я «есть» и «буду»… Но, знаешь, плевать. Я не собираюсь больше сбегать, прятаться от тебя и воевать с собой. Вырос уже, наверное, все-таки. Ну… по крайней мере, мне очень хочется в это верить.

Ты соврал мне. Сказал, что все будет хорошо, но я вижу, что не будет. Просто не будет и все. Как я должен был тебе рассказать о своих чувствах, если просто факт того, что «когда-то» был влюблен в тебя, воздвигает между нами такую стену? Я вижу, что тебе неловко. Я чувствую. Я не знаю, что мне сделать, чтобы все стало как раньше, а ты пытаешься делать вид, что так оно и есть, когда это ни черта не так. Я и правда все испортил.

Я не знаю, как себя вести, что сказать, а ты просто смотришь и смотришь. Наблюдаешь. Я вижу, что ты наблюдаешь, и в те моменты, когда я ловлю твой взгляд на себе, мне ужасно хочется узнать, о чем ты думаешь.

О чем, Чонгук?

Мне казалось, что у этого дневника не будет никакого продолжения, потому что мы пришли к какому-то логическому завершению всего, что между нами было. Точнее не логическому, но все же завершению. Да, я хотел… встретиться и извиниться. Хотя бы просто извиниться, но не был уверен в том, что у меня получится восстановить все, что между нами было. Не был уверен в том, что мне это нужно.

Мне нужно.

Мне столько всего нужно, что меня буквально разрывает на части от того, как много мне хочется тебе рассказать.

Ты все такой же: тихий, молчаливый, спокойный, терпеливый. Весь в отца, да? Теперь мне кажется, что твоя бабушка не просто так рассказала мне о твоих маме и папе. Ты тоже всегда ждешь, пока буря в моей душе не пройдет, а потом приходишь. Даже сейчас — пришел. Когда я думал, что уже не придешь. Простил, принял, пожалел. Я так, наверное, не смог бы.

Ты удивительный.

Забрал, как я и просил. Не в прямом смысле, но все же. Спасибо. Спасибо, что продолжаешь быть рядом, когда я сделал все для того, чтобы ты не был.

Спасибо, что продолжаешь стараться ради меня даже тогда, когда тебе самому тяжело.

Я тоже буду. Ради тебя.

2027.03.29

Ким Тэхён

Запись №48 Что мне сделать, чтобы все было не так? 2027.04.02 Чонгука не было дома. На самом деле, его не было дома почти каждый раз, когда приходил Тэхён, потому что Чонгук продолжал ужасно задерживаться на работе. Тэхён не хотел думать, что это из-за него, но не мог перестать: раньше Чонгук говорил, что Тэхён — его причина возвращаться домой пораньше. Выходит, теперь перестал быть причиной. Он возвращается всегда так поздно, что хочется вцепиться в него зубами и не отпускать вообще, но Тэхён каждый раз только скупо встречает, выскользнув из комнаты, и тихо здоровается прежде, чем вернуться обратно и ужасно забаррикадироваться китайскими идиомами. Рядом с ними он чувствовал себя меньшим идиотом. — Привет. Чонгук отвлекается от важного процесса: снятия ботинок. Задирает голову, коротко устало улыбается, кивнув. — Привет. Ужинал? Он время вообще видел? Нормальные люди ужинают не в половину десятого. Тэхён прикусывает кончик языка и кивает. Страшно неловко. Так сильно, что снова хочется куда-то деться, но он заставляет себя стоять. Еще тяжелее становится стоять, когда Чонгук, сняв с себя верхнюю одежду, точно так же замирает в темном коридоре, просто уставившись на Тэхёна. Во мраке его взгляд кажется по-настоящему демоническим, высасывающим силы и смелость даже на пародию адекватного разговора. Тэхён сильнее сжимает ручку двери, стиснув зубы, и не может найти себе места. Взгляд блуждает по стенам, потолку, полу, пока не находит себя на носке: дырка на большом пальце, вот черт. Надо выкидывать. — Я спать уже ложусь, так что спокойной ночи, хён, — выдавливает из себя и тут же порывается уйти. — Тэхён. Ноги вкапываются в пол. Тэхён скрипит шеей, когда поворачивает к нему голову в страшной попытке выдавить из себя не тихий ужас, а громкую радость. — Что? И снова он смотрит. Так пристально и молчаливо, что хочется снять с себя кожу и повесить ее куда-нибудь отсыхать от этих взглядов. Впрочем, тогда Чонгук, вероятно, найдет наконец-то способ добраться и до сердца. Его тоже придется вынимать и сдавать куда-нибудь. Тэхён глядит в ответ, искренне надеясь, что выглядит он не слишком сконфуженно. — Хён? Чонгук открывает рот. Закрывает. Мотает головой. Так и не решается сказать, что бы это ни было. Захотелось впиться в него и стребовать все его сокровенные мысли в личное пользование. Тэхён цепляется взглядом за вязь татуировок на руке, снова испытывая дикое желание рассмотреть каждую, но он может довольствоваться ими издалека. Чонгук его близко к себе не подпускает и вообще прячет свои рисунки на коже под рубашками, в которых тоже выглядит до безобразия хорошо. — Ничего, — машет ладонью Чонгук. — Спокойной ночи. Вот и поговорили. Тэхён поджимает губы, убеждая себя в том, что не расстроился, и, скромно кивнув, запирается в своей комнате. Хочется что-нибудь порушить от досады, но он только садится на кровати и прячет лицо в ладонях — легче не становится. С каждым днем становится только хуже-хуже-хуже. Чонгук не возвращается домой, а когда возвращается, от них в адрес друг друга звучат разве что пара скупых банальных вежливых фраз. Будто они вообще друг другу никто. Все-таки соврал. Лжец. Тэхён знал, что не должен был ничего никогда в жизни говорить о своих чувствах. Да лучше бы Чонгук на него ругался и орал, чем игнорировал вот так. Чонгук разговаривает с кем угодно, но только не с Тэхёном. По выходным он обожает ругаться по телефону с Соён: та искренне возмущена тем, что ей можно только принимать деньги Чонгука и не работать, потому что тот категорически против любой работы во время обучения. Возможно, потому что сам знает, как это тяжело. Соён от безысходности потом жалуется Тэхёну, что ее старший братец «непроходимый тупица, идиот, да как же он меня достал, сколько можно уже печься обо мне как о маленькой?!» А она ведь и есть маленькая и, возможно, всегда такой будет в глазах Чонгука. И в глазах Тэхёна. Впрочем, эти мысли он сдерживает, потому что знает, что вызовет совсем непроглядный гнев, который обрушится еще и на него, поэтому просто слушает-слушает-слушает ее гневные тирады по телефону, одновременно с этим пытаясь уловить, как возится где-то в квартире Чонгук. Его все равно почти не слышно: Соён всегда была очень громкой. Громче ее только стук сердца в собственных ушах всякий раз, когда они пересекаются в коридорах их будто бесконечной квартиры. Иначе никак нельзя объяснить, что Тэхёну никак не удается Чонгука найти в этих скромных квадратных метрах. Соён ругается с Чонгуком чаще всего по средам: видимо, напряжение за неделю дает о себе знать. Чонгук всегда выслушивает ее, как делает это и Тэхён, и потом обрубает все ее доводы одним хлестким: «Нет, учись и все. Незачем тебе себя нагружать больше нужного. Мне несложно тебе помочь, пойми». «Да как он не понимает, что я просто хочу, чтобы он перестал корячиться ради меня, если я и сама могу вполне себя обеспечивать уже сейчас?!» — возможно, она так говорит только Тэхёну, оттого он и понимает, что это просто беспокойство, а не какой-то там максимализм и желание добиться полной и абсолютной независимости. «Может, мне тоже, как ты, на хрен его заблокировать везде и все?!» Тэхён всегда прикусывает язык и молчит о том, что они живут вместе. Чонгук тоже молчит: Соён ни сном ни духом. Ни мама, ни папа, ни бабушки. Никто не знает. И если Тэхён не рассказывает потому, что сам пока слабо верит в происходящее, то с Чонгуком все остается непонятным. — Не хочешь поехать к родным на следующих выходных? — встречает Тэхёна вопрос одним субботним утром. Это были редкие моменты, когда им удавалось пересечься, а потом Чонгук все равно запирался в своих документах и работе. Даже если и не уходил при этом в комнату. Слабая попытка показать, что он вроде не избегает Тэхёна, но при этом ужасно-ужасно занят, только не пытайся со мной заговорить. Тэхён и не пытается: у него самого все немеет каждый раз, когда он просто кидает на Чонгука взгляд и придумывает темы для разговора. Как назло, никогда ни одна не находится. И предложение Чонгука — тоже очередная попытка показать, что все более чем между ними нормально, когда между ними совсем не. Там не то что пропасть — дыра величиной в целую вселенную. — Можно, — скупо пожимает плечами Тэхён, суетливо подлетев к чайнику. — Чай будешь? — Только что выпил, — улыбчиво звучит за спиной. — Ты не говорил им о том, что мы живем вместе?.. — Нет. Ты тоже, — механически отзывается Тэхён, шаря по полкам в поиске чая. Да где он, черт возьми?! — Почему? Как назло, одни только банки с кофе. Он же недавно совсем купил, куда эта чертова пачка запропастилась? Точно в той вселенской пропасти между Тэхёном и Чонгуком — хуже черной дыры. — Да как-то речи не заходило, — голос Чонгука звучит так близко, что Тэхён давит порыв подпрыгнуть на месте. Вместо этого замирает, задержав дыхание. Рука Чонгука протягивается над плечом и достает с полки упаковку с чаем. Хочется застонать в голос: да под носом же была, господи! А Тэхён взял и не заметил! — Держи, — протягивает, когда Тэхён обреченно оборачивается к нему. — Спасибо. — А ты почему не сказал? — интересуется Чонгук в ответ, пытаясь поймать взгляд Тэхёна. — Я… — тот отводит его. Будет тупо сказать, что он просто все еще ложится по ночам в кровать в ужасе, что утром проснется в той квартире, что снимал еще в Пусане. Тэхён даже не сможет с точностью описать этот сон. Кошмар или все-таки нет? Кошмар — то, что происходит между ними сейчас. Остальное — сладкая сказка. Тэхён даже мечтать не смел, чтобы они когда-либо жили в одной квартире. В одном пространстве. Господи... — Тоже как-то… не до этого было, — крепче сжимает дурацкую упаковку чая. Чонгук снова пялится. От этого хочется скукожиться прямо как его волосы до кератинового выпрямления, сжаться до размера атома и запропаститься куда-нибудь. Точно ведь думает о том, что когда-то Тэхён был ужасно влюблен. А если он догадается, что Тэхён еще и до сих пор? Холодно от этой мысли. — Так что ты думаешь насчет выходных? Поедешь? — Да, — он сам не понимает, на что вообще соглашается, но все равно несколько раз кивает. — Поехали. С тобой — куда угодно. — Тогда я бронирую билеты? — выгибает брови Чонгук. — Да, конечно. — На утро или на вечер?.. — Да, хорошо. — Тэхён?.. — озадаченно звучит в ответ. Тэхён горестно вздыхает, ставит обратно на полку свою упаковку с чаем и, стараясь не смотреть в лицо Чонгука, делает пару шагов в направлении выхода из кухни. — То есть мне все равно, — исправляется. — Как тебе удобнее. Я свободен. — Как насчет вечера пятницы? Или ты занят? — Окей. Тишина. — То есть, да, — тряхнув головой, исправляется Тэхён. — Можно и в вечер пятницы. Как решишь, так и поедем. Чонгук поджимает губы, видимо, потому, что выдавливать из себя подобие нормальности в их отношениях больше не получается: диалог исчерпал себя. Тэхён себя — тоже. — Я пойду в комнату, — еще пара шагов подальше от Чонгука. — Ты же чай хотел, — непонимающе хмурится Чонгук. — Перехотел. Его растерянный взгляд — последнее, что успевает уловить Тэхён прежде, чем ретироваться в комнату и завалиться лицом в подушку. Хочется порвать наволочку зубами, чтобы та тоже затрещала по швам. Как и их отношения с Чонгуком. Запись №49 Мне всегда было больно за тебя, но в этот раз — особенно. Потому что я виноват в том, что ты чувствовал себя так. Прости меня. Прости. Не знаю, сколько раз я должен извиниться, чтобы перестать чувствовать себя виноватым. Я всегда буду, даже если ты никогда не станешь меня винить. 2027.04.10 Дорога извивалась, превращаясь в тонкую точку на горизонте, изредка потряхивало на кочках и закладывало уши тогда, когда автобус поднимался по горе вверх. Всегда раскладывало, когда спускался. Тэхён давно привык: это была неотъемлемая часть жизни в Корее в любом из городов. Порой уши могло заложить даже в лифте. Тэхён отложил телефон в сторону, коротко глянув на Чонгука: тот дремал, сложив руки на груди, и голова его немного кренилась вбок, но рывком поднималась каждый раз, когда слегка касалась плеча Тэхёна. Раньше он всегда сидел на отдельном сиденье, а Тэхён дремал на плече Чимина. Теперь стало понятно, почему Чимину это так нравилось: Тэхёну тоже хотелось, чтобы Чонгук сдался и просто позволил себе расслабиться. Тот не: он предпочитал молчать и делать вид, что ничего особенного не произошло, но Тэхён именно поэтому так тонко чувствовал, в каком Чонгук смятении. Иногда он просто замирал, залипнув на Тэхёна, и вглядывался в его лицо с таким болезненным непониманием, что сердце в груди переставало быть своим. Всегда в такие моменты хотелось упасть в ноги и снова начать извиняться, а Тэхён зачем-то продолжал делать вид, что не замечает такого пристального внимания к себе. Язык немел: поговорить было не о чем. Было страшно затронуть эту хлипкую тему собственных чувств и оттолкнуть Чонгука от себя еще больше, как бы тот ни притворялся, что ничего такого и не случилось. На подъезде к остановке телефон пиликнул: отец сообщил, что уже покорно ждет его. Тэхён решил не говорить, что приедет вместе с Чонгуком: сюрприз, родители! Тот, из-за кого я благополучно свалил в армию, теперь живет со мной, и мы прячемся друг от друга в своих комнатах, чтобы сделать вид, что все как раньше! Похожее было у них с Чимином на закате их отношений. Тэхён болезненно выдохнул, зажмурившись, и легко потормошил Чонгука. Тот распахнул глаза сразу же, будто вовсе и не спал. Сонно поглядел на Тэхёна, сосредоточив взгляд на прямой уложенной челке, и так вздохнул, будто снова подумал о том, какой Тэхён все-таки кудрявый. У Тэхёна даже получилось выдавить улыбку, но не получилось — ни слова. Так и встали в тишине, забрали с полок вещи, вышли в благоухающую свежестью весну. Стало легче дышать: Тэхён набрал полной грудью воздух и с легкой тревогой оглянулся на Чонгука — тот рылся в рюкзаке в поисках чего-то неясного. — Воды? — предположил Тэхён. Это было первое, за чем тянулся Чонгук каждый раз, когда выходил из автобуса. Вскоре это выучил даже Чимин, отчего порой даже протягивал ее раньше, чем Чонгук успевал об этом подумать, и усмехался всякий раз, когда Чонгук при этом хмуро удивлялся. Без Чимина… все ощущалось слишком странно. — Кажется, не взял, — со вздохом подтвердил догадку Чонгук. Тэхён прикусил губу и полез в свой рюкзак. Когда собирал его, положил скорее по инерции: Чимина всегда тошнило, а воду он перестал брать тогда, когда понял, что ее всегда берет для него Тэхён. Возможно, потому, что ему нравилось чувствовать заботу. Так Соён, например, забывала дома кофты в прохладные дни, отчего Тэхёну вечно приходилось жертвовать своими, но он всегда молчал и принимал коварство этой требующей к себе внимания девушки. Вероятно, она и с остальными такой трюк проворачивает, а Арин, например, предпочитает просто повиснуть, прицепиться клещом и стребовать все словесно, безо всяких манипуляций. На губах заиграла легкая улыбка от мыслей о них, еще мягче стала, когда взгляд снова невольно обратился к Чонгуку: тот с благодарным кивком принял воду, но сделал не больше двух глотков. Экономил: не его же вода. — Пей сколько хочешь. Я тебе взял. Это была совсем маленькая ложь: Тэхён просто взял ее не для себя. Чонгук ему, впрочем, не поверил: сделал еще пару глотков для видимости, что прислушался, вернул бутылку и, мягко коснувшись ладонью между лопаток в качестве молчаливого «спасибо», шагнул к парковке. Как сильно удивится отец? Тэхён не был уверен в том, что Чонгук кого-то предупредил, кроме разве что бабушки, отчего стало волнительно. Три года прошло: все уже отвыкли, что Чонгука и Тэхёна в целом можно увидеть вместе, а они теперь аж живут в одной квартире. Наверное, можно сказать, что они перешагнули сразу несколько этапов, но все равно не пришли к главному: между ними теперь даже слабой дружбы нет. Живут как два тепло относящихся друг к другу незнакомца. Кому больше неловко? Кажется, все-таки отцу. Тэхён с легкой усмешкой наблюдает за тем, как широко и комично распахиваются его глаза, когда он замечает и Чонгука, и Тэхёна. Удивление это в любом случае быстро меняется на радость. Такую радость, что отец не протягивает руку, как обычно, а приобнимает Чонгука за плечи, будто не видел его даже дольше, чем Тэхёна. Когда так же приобнимает и Тэхёна, мельком взъерошив волосы на затылке, интересуется: — Вы помирились? — Мы живем вместе, — с усмешкой поясняет Тэхён. Этого становится достаточно, чтобы все морщины на лице отца разгладились в искреннем непонимающем шоке. Даже Чонгук слабо смеется, положив руку на плечо Тэхёну. Будто сам пытается убедиться в реальности происходящего. Тэхёну все порой кажется, что он вот-вот проснется, оттого и замирает всем телом, стараясь как можно яснее ощутить это слабое прикосновение. — Помирились, — мягко подтверждает Чонгук. И совсем забыли, как им нужно быть друг с другом. Тэхён просыпается и засыпает с мыслью, что они совсем как незнакомцы.

***

— Ты похож на обычного корейца, это так скучно, — ворчит Арин, разлегшись затылком у Тэхёна на коленях. Тот меланхолично глядит в потолок, прислушиваясь к шуму на кухне. Они его буквально наделали столько, что вся семья собралась в одном их огромном доме: мама ругалась, что Тэхён кормил ее обещаниями попозже рассказать про загадочного соседа (ему не хотелось признавать этот факт раньше, чем он сам его осознает в своей голове), папа даже не пытался ее успокоить и просто молча, вместо Тэхёна, слушал все эти ворчания, бабушки счастливо уселись в уголок кухни, чтобы, видимо, обсудить долгожданное воссоединение всей семьи, Чонгук мягко улыбался, не вставляя никаких комментариев, и смиренно подставлялся под руки Соён, все пытающихся поправить ему то ворот толстовки, то волосы — так она выражала свою тоску по брату. Тэхён… глядел на это со стороны. Было все-таки странно смотреть и осознавать, что их «примирения» ждали все. Что он своим отказом пересекаться с Чонгуком причинял боль не только им двоим — сразу всем. Было дико осознавать, что он вообще умудрился так долго его избегать с учетом того, что они и правда уже давным-давно стали одной семьей. — Ты меня не слушаешь, — нудно прозвучал голос Арин. Тэхён опускает на нее взгляд, тут же улыбнувшись: с возрастом ее похожесть на Тэхёна стиралась, становилась мягче и женственнее. Красивее. Ласково запустив ладонь в густые волосы, пропустил их сквозь пальцы. Совсем не удивился, когда следом прозвучало смешливое: — Заплетешь мне косички? — Ты уже давно умеешь сама, — скорее пожурил. — Это другое. Возможно, и правда другое. Чокобои с матчей и вполовину не такие вкусные, когда их покупает не Чонгук. Руки сами потянулись, пальцы по старой доброй привычке начали отделять пряди. Арин так довольно разулыбалась, что стало в два раза теплее. Дома всегда хорошо, а сейчас еще и отчего-то волнительно и странно. Тэхён даже не мог точно поймать это ощущение за хвост, чтобы его осознать: отчего же ему так странно? У Арин волосы такие длинные стали. В детстве она мечтала отрастить их до потолка, в школе — уже все-таки до пола, сейчас — уже почти Рапунцель. Тэхён про себя порадовался, что в школе они все-таки были обычной длины — до плеч — иначе на одну только нее пришлось бы минут двадцать тратить. — Откуда сережки? — поинтересовался, заметив новые, блеснувшие в ушах. Таких у нее точно раньше не было: по крайней мере, Арин вечно любила то скинуть фотографию в личные сообщения с умоляющим содержанием «Оппа, скажи, какие красивее?», то просто врывалась к нему в комнату со своими драгоценностями в ладошке: «Оппа, помоги выбрать!». Как будто вот Тэхён в них разбирался. Он, казалось, знал каждое украшение Арин против собственной воли. Арин замерла, будто напрягшись, потом перевела грустный взгляд на Тэхёна. И, на мгновение поджав губы, торопливо пояснила: — Чимин-оппа подарил. Как ледяной водой окатило. Тэхён тоже замер, уставившись на Арин искренне изумленным взглядом. — Когда? — На выпускной, — вздохнув, продолжила та. — Он заходит иногда, когда тебя нет. Очень редко, если заезжает к родным. В последний раз сережки подарил и поздравил с выпускным. Только, если что, я тебе не говорила. Он просил. — Пауза. — Вы не общаетесь, да? Можно понять, почему все-таки просил не говорить. Тэхён тяжело вздохнул, мотнув головой, чтобы выкинуть из нее непрошеные воспоминания. Стало вдруг до того кристально ясно, почему ему все-таки так странно, что сердце в груди больно сжалось: Чимина не хватало. Не хватало не в том плане, что Тэхён скучал по чему-то тому, что было между ними в отношениях, а просто как друга. Он бы точно подсказал, как Тэхёну быть. Он всегда что-то картаво бормотал под боком, и вся эта семейная кутерьма всегда разбавлялась его белобрысой макушкой, которая никогда не давала заскучать. Поэтому и было странно: в этот раз все было по-другому. И между Чонгуком с Тэхёном. И без Чимина. Это, наверное, хорошо. И очень-очень плохо. Тэхён как будто разом оторвал от души сразу два слишком ценных куска. Он низко наклонил голову, снова тяжело вздохнув, и продолжил машинально перебирать пальцами пряди. — Не общаемся, — немного погодя ответил. — Мы не очень… хорошо расстались. — Я знаю, — пожала плечами Арин. — Он не особо распространялся, но было видно, что ему… плохо. Какой-то не такой. Отстраненный. Хотелось попросить ее перестать рассказывать, как и хотелось попросить рассказать побольше. Тэхён потерялся в этом двойственном ощущении и крепко зажмурился. — Оппа, — Арин тут же чуть привстала на локтях, — прости. Я не хотела… — Да ты-то в чем виновата? — хмыкнул Тэхён, тут же состроив добродушное выражение лица и надавив ей на плечо в попытке уложить обратно. — Все в порядке. Просто снова почувствовал себя последним куском дерьма. — Хуже Дахуна все равно никого не будет, — та плюхнулась обратно, закатив глаза. Тэхён скупо усмехнулся: сколько лет ни пройдет, Арин все равно всегда будет вспоминать свою «первую» школьную любовь только в сопровождении самых нелестных выражений. — Спасибо, мне стало легче, — не сдержался от сарказма. Та тихо рассмеялась и повернулась на коленях так, что нос ее уперся в живот. Тэхён машинально его втянул. — Не грусти, оппа, — так трогательно прозвучал ее голос, что захотелось самому стиснуть ее в объятиях и похныкать о несправедливости жизни, а он ведь так не мог: взрослый уже. Тэхён улыбнулся, положив ладонь ей на висок, и чуть потрепал волосы: — Все нормально. — Нет, — покачала головой та. — Ты грустный. И все видят, что, хоть вы и помирились, все равно какие-то странные. — Это пройдет. — Когда? Хотелось бы и ему знать. — Все будет хорошо. Чонгук же сказал, что будет? Значит будет. Однажды.

***

От осознания, почему именно все так по-другому, лучше не стало — только хуже. Тэхён недолго посидел за столом со всеми, размазал по тарелке палочками рис, но так и не положил в рот ни рисинки: аппетита не было. Все, казалось, упрямо продолжали делать вид, что все нормально. Только мама единожды скосила на Тэхёна такой… внимательный взгляд, что тот невольно сжался, понурив голову. Это же надо было так… феерически все испортить. Теперь так всегда будет на всех семейных застольях: фальшиво, наигранно, будто ничего и не произошло? А может, это только Тэхёну так казалось: Чонгук спокойно отвечал на все вопросы, выглядел вполне себе расслабленным, пообещал Арин и Соён погулять к вечеру, десять раз успел помочь маме то с тарелками, то с едой, то стул притащил, а Тэхён просто почувствовал себя никчемным, когда не справился с единственным, с чем мама попросила его помочь: грохнул угли для самгепсаля и ожег себе руку. Еще и шуму наделал: двадцать раз его назвали криворуким и сорок раз уточнили, точно ли не надо в больницу. В итоге он, сжевав пару кусочков мяса для видимости, ретировался в свою комнату. Там все было на своих местах. Ровно так, как и в прошлый, и в позапрошлый. Душа только была не на месте. И зачем он вообще признался во всем Чонгуку? Надо было придумать что-нибудь и не возводить собственными руками между ними стену, а теперь не только сам мучается, но и других заставляет так же мучиться от незнания как себя повести, как бы выразиться так, чтобы не намекнуть на то, что он три года как самый настоящий трус избегал Чонгука. Он провел пальцами по столу, залипнув взглядом на джойстиках: тысячу лет в приставку не играл. Раньше они делали это с Чонгуком, потом — с Чимином, а одному теперь всегда было скучно. Надо бы сказать родителям продать ее, что ли? Тэхён улыбнулся, разглядев на одном из джойстиков небольшую трещину: они с Чимином неудачно навалились на него сразу оба и пересрались, что джойстик и вовсе работать перестанет. Тот работал — пронесло. Стояли в подставке его старые школьные принадлежности со сгрызенными колпачками ручек — от этой привычки он так и не избавился. Раздвинул шторы, пустив в комнату солнечный свет, заглянул в шкаф: тот был полон старой одежды. Из новой: пара футболок, штаны, несколько пар трусов, носков на случай, если он приедет совсем без вещей. Остальное в Сеул перевез. И теперь живет с Чонгуком. Его передернуло от мысли, что такими темпами они отдалятся настолько, что Чонгук соберет вещи и сам уедет. Стало жутко. Он опустил взгляд на какую-то коробку в ногах, наклонился к ней. В ней оказались собраны его старые рисунки, поделки и прочее: мама все перебирала и убирала, когда он ушел в армию. Не было разве что только открыток Чонгуку да пары фигурок, тоже подаренных им. Одну Тэхён выкинул еще давно, а самолетик по дурости забрал с собой. От него всегда теплело на душе. В стопке рисунков не было ни одного достойного продажи, ни одного шедевра — только детские каракули, больше похожие на фантазию шизофреника. В некоторых рисунках угадывались лица родных, и у Чонгука всегда были круглые-круглые черные глаза. Сейчас, с высоты лет, это выглядело так, будто Тэхён пытался нарисовать демона. Тэхён засмеялся, глядя на откровенно криповый рисунок его, Арин, Соён и Чонгука, отложил в сторону. М-да. По нему с детства было видно, что в художники ему не метить. Даже близко. Где-то были просто абстрактные картины чего-то непонятного: может, задания из школы? Их там вечно просили изображать какие-то абсолютно странные вещи: придумайте несуществующего монстра, придумайте свою идеальную планету, придумайте-придумайте-придумайте. Планета у Тэхёна была черная-черная, и он неиронично задумался о том, что нарисовать он это мог, неосознанно подумав о глазах Чонгука. Или просто о Чонгуке — звучало абсолютно логично. В том возрасте весь мир Тэхёна крутился вокруг одного Чонгука. Не то чтобы с годами что-то сильно изменилось, но все же. Короткий стук в дверь прервал его безрадостные размышления. Это был не Чонгук. Тэхён отвлекся, с удивлением глянул за окно: там уже вечерело. Он совсем не заметил, как пролетело время. — Входите! — чуть повысил голос. Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель заглянула мама. Не то чтобы Тэхён сильно удивился, увидев ее. В некоторой степени он понимал, что рано или поздно она придет по его душу, поэтому с готовностью отложил рисунки в сторону и кивнул на ее вопросительный взгляд. — Входи, — улыбнулся чуть мягче. — Я уже успела подумать, что ты тут слезы льешь. Ну и глупая же шутка: он же и правда мог. Тэхён хмыкнул, отрицательно помотав головой. — Предаюсь воспоминаниям, — махнул на рисунки рукой. — Спасибо, родители, что не попытались сделать из меня художника. Мама рассмеялась, чуть смелее шагнув в комнату. Присела рядом, взгляд ее зацепился за верхний: та самая черная, стремная планета. Ни один адекватный человек никогда не захотел бы на ней жить. — Когда ты ее нарисовал, меня вызывали в школу, — со смехом поделилась, взяв лист в руки. Тэхён поперхнулся воздухом. — Что?.. — Переживали, что ты растешь в неблагополучной семье, страдаешь от домашнего насилия и прочее, — махнула рукой мама. — А потом я пришла домой и спросила у тебя, почему ты хочешь жить на черной планете. Знаешь, что ты ответил? Что-то он не особо желает знать ответ на этот вопрос… — Это как-то связано с Чонгуком? — кисло предположил. — Напрямую, — рассмеялась мама. — «У хёна глаза такие», — спародировала его детский голос. — «Очень красиво!» Да уж… Тэхён зажмурился от обуявшей его тело неловкости и покачал головой. Щеки запекло. — С детства у тебя «хён то, хён это», мать родную был готов за него продать, — шутливо продолжает та. — А теперь что? — Ничего, — голос сел. — Какой смысл был в вашем примирении, если ты его продолжаешь избегать? — Я не избегаю, — покачал головой Тэхён. — Ему со мной неловко. Я… рассказал ему, что был влюблен в него. Ну… перед тем, как ушел в армию. — То есть он не знает, что ты до сих пор? — Я же не настолько идиот, чтобы ему об этом говорить? — скептично отозвался Тэхён. — Да, ты настолько идиот, чтобы об этом не говорить, — не менее скептично отозвалась мама. — А потом ходить как неприкаянный и бросать на него тоскующие взгляды. Все было не так!.. Тэхён вспыхнул, с недовольством поглядев на маму. Та поймала его взгляд своим слишком серьезным. Они редко когда глубоко затрагивали тему его безысходных чувств, и сейчас он чувствовал: отмазаться не получится. Как бы ни хотелось. — Ему неловко просто от того, что он знает, что я был в него влюблен, — несмело возразил Тэхён. — И мы живем почти… как чужие люди друг другу. Редко разговариваем даже. Он избегает меня. Что было бы, признайся я ему в чувствах? Он бы на Луну улетел, мам. — Мне не показалось, что Чонгук тебя избегает. — Ты не понимаешь, — стушевался Тэхён. Он-то жил с Чонгуком. Он и чувствовал смятение Чонгука, и видел его, и даже понимал, какие у этого последствия. — Он… просто другой. Сторонится меня. — А ты пробовал с ним хотя бы поговорить об этом? — уточнила мама. — С чего ты вообще взял, что дело в твоем «признании»? Да это даже признанием не назовешь, господи. Какое-то убожество, которое умудрился выдавить из себя Тэхён в качестве оправдания. — С твоих пяти лет только и слышу от тебя «я уже взрослый», а на деле? — не остановилась мама. — Может, я и не должна как твоя мать так говорить, но мне уже просто невыносимо смотреть на то, как ты из раза в раз стреляешь себе и Чонгуку в колени. Ему тоже неприятно, и он тоже мне как сын, поэтому, милый, прекрати вести себя как трус и просто поговори с ним. Не хочешь признаваться — твое дело, но бегать от него зачем? Чонгук тебя не съест и уж точно не обидит. У меня создалось впечатление сегодня, что все, чего хотел Чонгук, это в целом свалить куда-нибудь из-за тебя. Тэхён тоже это почувствовал. — Я же сказал: ему неловко. — Да нет, — хмыкнула мама, мягко мазнув ладонью по плечу, — неловко тут только тебе. Он скорее сожалеет. — С чего ты взяла? — Боже, Тэхён, — та закатила глаза. — Вы мои дети. По крови, не по крови — все равно дети. Думаешь, я не буду понимать, что на душе у своего сына? Чонгук и вполовину не такой болтливый, как ты, но это не значит, что я не понимаю, что у него на душе. — Из-за чего ему сожалеть? — не понял Тэхён. — Зная Чонгука, из-за чего угодно. Это была правда: он всегда нашел бы в чем себя обвинить. — Но, полагаю, о том, что ты от него отстраняешься. — Я не отстраняюсь, — тут же горячо возразил Тэхён. — Да что ты? — рассмеялась мама. — Тогда что ты тут забыл? Тэхён отвел взгляд, поджав губы: правда больно ущипнула. Не хотелось признавать правоту мамы, потому что это значило бы только одно: Тэхён снова сам себе что-то придумал и из-за этого треплет нервы другим. Когда-то уже он уже должен разучиться? — Ты права, — и все же нехотя признал. — Я в курсе, милый. На то она и мама. Тэхён вздохнул, низко понурив голову и слабо улыбнувшись. Стало даже легче: у мамы всегда получалось раскрыть ему глаза на какие-то вещи, которые он в силу характера банально не мог заметить или понять, даже если все было буквально под носом. Ладони мамы сначала оказались на плечах, потом переползли в волосы, пропустили их сквозь пальцы. Тэхён не сразу заметил, как вообще оказался в не самых удобных объятиях: мама была уже гораздо меньше его, а он все равно всегда помещался в ее руки, когда ему это было необходимо. Подбородок опустился на ее плечо, веки медленно прикрылись. — Спасибо. — Потерся лбом о ее плечо. Сам не понял, от чего устал: от себя или от себя. — За то, что вставила тебе профилактических пиздюлей? Всегда пожалуйста, — она тихо рассмеялась, взъерошив волосы на затылке. Тэхён тоже рассмеялся. — Это все равно лучше, чем было в детстве. — Когда ты устраивал истерики по каждому поводу и уходил с уроков, чтобы напиться? — она риторически уточнила. — Однозначно. — Это было только один раз, — закатил глаза Тэхён. — А потом ты в качестве протеста еще покурил, а потом с психу порвал тетрадки, а потом вылез через окно и ходил с ссадинами на коленях… Она вообще не должна была знать про окно!.. — Какое окно? — попытался притвориться Тэхён, театрально возмутившись. — Не было такого. — Милый, ваш с Чонгуком гогот было слышно на другом конце деревни. Ну вот… А он думал, что тогда ювелирно и незаметно слинял от наказания. — Ну так что?.. — поинтересовалась следом мама. — Мне продолжать?.. — Нет, — со вздохом отозвался Тэхён, — я уже понял, что был ужасно трудным ребенком. — Самым замечательным, ласковым, чувствительным и добрым, — с улыбкой дополнила мама, чуть отстранившись. — Чонгук тебя ни за что не оттолкнет, ты же дорог ему. Он любит тебя, Тэхён. Тэхён недолго всмотрелся в ее тепло улыбающиеся глаза, сеточку морщинок у уголков, сполз и к улыбающимся губам, понурив плечи. — Не так, как я его, — разбитым шепотом резюмировал. — Думаю, он любит тебя сильнее, чем ты думаешь. Хмык сдержать не удалось. Тэхён отвел взгляд в сторону и неловко повел плечами: слова мамы действовали на него странно и наверняка не так, как она сама того хотела. Точно же пыталась поддержать, а Тэхён снова впадал в уныние. — Пойду поговорю с ним. — Со вздохом поднялся, осторожно выскользнув из объятий мамы. — Спасибо, мам. Я люблю тебя. Почему-то ей сказать эти важные три слова было гораздо проще, чем Чонгуку. Возможно, потому, что мама просто всегда это знала, и Тэхён просто напоминал. Он не был уверен, что в нем вообще когда-либо родится смелость произнести эти слова вслух, глядя Чонгуку в глаза. Для этого надо быть настолько смелым, насколько Тэхён от рождения не был. — И я тебя.

***

Чонгука не было дома. Дома была Арин, была Соён, покосившаяся на него коршуном, была бабушка Чонгука, бабушка Тэхёна, была мама, был папа, а Чонгука — нет. Они успели уже сходить на обещанную прогулку с Арин и Соён, но Чонгук не вернулся: решил пройтись еще немного. Где — черт его знает. Тэхён вздохнул, натянув на себя кроссовки, и побрел куда глаза глядят. О чем он вообще должен был говорить? Он уже сам толком не понимал, но зато точно понимал, что еще немного — и он сам сойдет с ума от повисшей недосказанности между ними. Стоило, наверное, извиниться. Тысячу раз. Тысячи бы не хватило. Тэхён задрал голову, вглядевшись в окрашенное оттенками розового закатное небо. Солнце уже едва согревало кожу косыми лучами, мимо пронеслось два незнакомых Тэхёну мальчишки, один другого тянул за собой, удерживая за руку, поднялось облачко пыли в воздух от их топота. «Хён!» — так звонко и радостно прозвучало, что Тэхён невольно вздрогнул, задержав на них свой взгляд. Увидел только довольные, несущиеся куда-то вперед затылки и крепко сцепленные ладошки. В детстве его тоже было от Чонгука не оторвать. В пустом дворе дома семьи Чон оказался только высокий толстый ясень, его широкие осуждающе шелестящие ветви, покачивались свежие насыщенно-зеленые крылатки. Осенью оторвутся и полетят к земле. Тэхён остановился напротив и сам не заметил, как глубоко впал в мысли, отстраненно рассматривая каждый листочек. Казалось, будто вот-вот за спиной прозвучит звонкий смех Арин или Соён. Или Чонгук придет и попросит не лезть на дерево. Неясно, кто сломается: дерево или Тэхён, если упадет. Давно это было, а кажется, будто рукой можно потрогать воспоминания — до того плотно вгрызлись в сердце. Тэхён был так счастлив тогда, как никогда после. Ему всего лишь надо было остановить время там, где была еще жива госпожа Чон, и Чонгук мог отпускать себя и улыбаться всякий раз, когда Тэхён рассказывал ему очередные глупости, размахивая ногами, пока его плавно раскачивали на качелях. Очнулся он только тогда, когда вспомнил о них, и шагнул на задний двор, засыпанный опадающими лепестками сакуры. Будто снегом обмело. Их мама посадила на одну из годовщин смерти госпожи Чон в память о ней. Лет шесть назад, что ли? Там совсем слабо покачивались пустые качели, точно с них недавно кто-то сошел. Или это ветер? Тэхён остановил их рукой, всмотрелся в широкую сидушку и насадки на цепях, вздохнул. Показалось, что, если сядет, уже никогда с них не встанет. Перевел взгляд на калитку, через которую можно было попасть сразу в перелесок за линией домов. За этим перелеском растекалось их любимое поле. В последний раз, когда Тэхён гулял там, уже не было ни стогов сена, ни амбаров вдали: старик Кан скончался, а его дети просто продали ферму. Стало горько во рту. Тихо скрипнула дверца, щеколда не была закрыта: выходит, действительно кто-то качался и просто слинял, как последний трус, услышав копошение у ясеня. Не то чтобы Тэхён сомневался в том, кто это мог быть, но мысль о том, что Чонгук натурально попытался от него сбежать, не придавала сил и уверенности. Перелесок уже мало походил на действительно перелесок: деревья были уже такой высоты, что закрывали собой небо, и он плавно рос вширь и в длину. Раньше в нем нельзя было даже в прятки поиграть, а теперь можно было потеряться. Тэхён прошел его, раздвигая ветви перед собой, вышел в поле. Вдохнул воздух полной грудью. Закатное небо представляло из себя палитру персиковых и розовых красок — дух захватывало. На кожу легли теплые косые лучи утопающего за горизонтом солнца, ветер растрепал челку. Тэхён поправил ее, коротко оглядевшись: Чонгука не было. На поле всегда казалось, будто весь мир крошечный: деревья вдали не длиннее указательного пальца, а трава, наоборот, по колено. Если встать с другой его стороны, домики их поселка покажутся игрушечными. Искать в этом поле Чонгука было сложно: если он лег или сел среди колосьев, Тэхён его банально не увидит. Он двинулся скорее наугад: ближе к краю поля, где они часто носились, когда были совсем детьми. Сложно было объяснить, что именно в той части было особенным, кроме высокой травы, но и с Чимином, и с Чонгуком они всегда ходили именно туда. Возможно, дело было в приветливой березовой роще по ту сторону поля: она была светлой и безопасной. Ближе к середине начинались темные пихты и сосны. Даже наушники не взял. В ушах только порой шелестел ветер, гоняющий траву, да издалека едва доносились чьи-то эхом разносившееся возгласы. Может, те двое мальчишек продолжают носиться и распугивать птиц? Тэхён улыбнулся краешком рта, оглянувшись на поселок вдали, но увидел только крошечные домики и никаких мальчишек. Ворон что-то клевал в траве, к небу плавно подступала ночь. Чонгука стало видно только минут через десять ходьбы: действительно спрятался на углу. Тэхён сначала разглядел его темную толстовку вдали среди травы, потом — позу: тот сидел, оперевшись руками за своей спиной и вытянув ноги вперед. Он даже и не заметил Тэхёна — до того крепко задумался. Лицо его пересекла хмурая складка, уголки губ были напряженно опущены вниз. Тэхёну как никогда раньше захотелось их поднять, да хоть пальцами. Лишь бы он улыбался-улыбался-улыбался. Лишь бы никогда не делал такое выражение лица из-за Тэхёна. Сомнений в том, что именно он был причиной таких тяжелых дум, почему-то совсем не было. Услышав шелест травы уже совсем близко с собой, вздрогнул. Перевел на Тэхёна взгляд, сфокусировавшись, и удивленно нахмурился. Так он выглядел еще более хмурым, чем до этого. Тэхён, не доходя до него пару шагов, замер, неловко сунув руки в карман толстовки. — Привет. Тут же захотелось снести себе лицо. Чонгук перестал хмуриться — желание снести себе лицо пропало. — Привет, — даже усмехнулся, заблестев глазами. — Так это ты шарился по участку? — А ты на кого подумал? — удивленно выгнул брови Тэхён. — На бабушку. — И решил от нее сбежать?.. — Примерно представил, что она захочет мне сказать, поэтому стратегически отступил, чтобы избежать разговоров, — пожал плечами Чонгук. Значит ли это, что, если бы Чонгук знал, что это Тэхён, а не бабушка, никуда не ушел бы? В груди потеплело настолько, что хватило смелости преодолеть последние два шага и осторожно присесть рядом. Чонгук даже немного сдвинулся, освобождая пригретое место. — Я могу уйти, если ты хотел побыть один, — неловко пробормотал, отведя взгляд к закату. — Останься, — попросил Чонгук. Ему всегда легко давались такие просьбы, а у Тэхёна немел язык. — Как ты меня нашел? — Мы часто сюда ходили в детстве с тобой, — пожал плечами Тэхён. — М-м. Тишина тяжело ложится на плечи. Тэхён обнимает колени руками, водрузив на них подбородок, и с тоской глядит перед собой. И снова это странное колющее чувство в груди: в последний раз он тоже был на этом поле не один — с Чимином. Опять он невидимым призраком встает между ними. Говорят «третий лишний», а лишним Тэхён почему-то чувствует себя. Это так глупо: скучать по тому, от чего сам отказался. Тэхён особенно любит этим заниматься. Выкинул Чонгука из своей жизни, вернул, и все равно тоскует: не так, как хотел, вернул. И Чимина выкинул, а того ведь и не вернешь. Не после всего, что между ними было. Глупо скучать по дружбе, которую своими же руками разрушил. Юнги бы точно влепил Тэхёну подзатыльник. От тишины запершило в горле. Тэхён прокашлялся, оглянулся: вокруг все еще было ни души, а Чонгук рядом меланхолично вглядывался в закат. — Мы часто сюда с Чимином приходили. — И снова за последние пять минут ему захотелось снести себе лицо. Чонгук медленно, будто очнувшись, повернул к Тэхёну голову, сдвинув брови к переносице. Точно сам не понял, к чему Тэхён это сморозил. Тот отвел взгляд и уставился на свои стопы. — Носились тут и орали как резаные, когда нам лет по шестнадцать было. А в восемнадцать уже просто валялись и пялились на звезды. Пару раз в ночи выбирались. В девятнадцать он притащил небесный фонарик, но у нас не получилось его зажечь: он тупо не взлетел, потому что порвался. Давно это было. Чимин тогда ужасно расстроился. Возможно, хотел загадать желание, чтобы точно-точно сбылось. Тэхён даже не хочет думать о том, какое это было бы желание. — А потом мы перестали сюда ездить вдвоем. Я ездил без него, потому что мне хотелось… побыть одному. Или с тобой, — снова мельком взглянул на Чонгука — тот внимательно слушал, чуть наклонившись в сторону Тэхёна. — Но вместе с тем мне ужасно не хотелось тебя видеть, потому что это… потому что был так сильно в тебя влюблен, что с ума сходил каждый раз, когда ты просто смотрел на меня, — истерично усмехнулся. — Серьезно, хён, это походило на помешательство. Чимин поэтому так тебя ненавидел. Чонгук молчал. От его взглядов становилось щекотно и нервно. Захотелось почесаться, а Тэхён сильнее стиснул руками колени и продолжил: — Иногда я вставал утром с мыслью, что умру, если мы не увидимся, а потом с ужасом отменял встречу, потому что думал, что умру, если все-таки увидимся. Мне было страшно даже заикаться о своих чувствах, потому что я боялся, что ты просто отстранишься от меня, и не нашел ничего лучше, чем просто сделать это первым. Прости меня, — вздохнул. — Я никому лучше своим поступком не сделал: ни тебе, ни Чимину. — Пауза. — Я разбил ему сердце, а он в ответ сказал, что разобьет мне лицо, если я не признаюсь тебе в чувствах. — Почему не признался? — почти не слышно голоса Чонгука за шумом крови в ушах. Тэхён отрывисто выдохнул, спрятав лицо в ладонях. Это не то, о чем бы он хотел рассказывать. Если честно, он бы никогда и не рассказал, если бы не этот разговор. — В тот вечер, когда я написал тебе… и должен был подъехать к бару… — бубнит себе в руки. — Я тогда хотел признаться и все-таки подъехал… не очень вовремя, — поднимает голову, заглядывая Чонгуку в глаза. Тот молчит, но очень красноречиво. Эмоции меняются на его лице медленно: сначала хмурое непонимание, потом проблеск догадки и следом такое осознание, что с него сходят все краски. Тэхён отворачивается, чтобы не видеть сожаление. — Я… — начинает Чонгук. Замолкает. Прокашливается. — Это не… не то, что ты подумал. Совсем, — осторожно касается плеча Тэхёна ладонью. — Кико… просто… Она в тот вечер перебрала и… подумала, что у нас с ней взаимные чувства. И полезла целоваться. Потом мы спокойно поговорили, и она извинилась за свое… несколько импульсивное поведение. — Снова замолкает. — Мне жаль, что ты это увидел. У Тэхёна происходит маленький крах его мироустройства. Он вылупляется круглыми глазами на Чонгука, приоткрыв рот от осознания своего тотального проеба. Во всех смыслах. — Почему ты позволил?.. — невольно возмущается. Вообще ситуация даже не из разряда «сюр», а из разряда «пиздец». Так бывает только в фильмах и, видимо, только с Чонгуком. — Мне надо было оттолкнуть ее и влепить ей леща? — с легкой улыбкой интересуется этот человек в божественных латах и с нимбом в губе. — А что, мне надо было подлетать и оттаскивать ее от тебя за волосы? — недовольно огрызается Тэхён. Тут же прикусывает губы, съежившись в плечах: он не хотел грубить, но сама ситуация… Какого черта Чонгук вообще улыбается? Тэхён морщит нос, изо всех, мать вашу, сил стараясь не слишком задумываться о том, что его менталка съехала к чертям собачьим, а те пережевали ее и выплюнули, чтобы остатки разлетелись вдребезги, прямо как его бедненький телефон под колесами машин, и все лишь из-за того, что одна безбровая подделка да Винчи забыла о понятии «личные границы». — Я просто спокойно ей объяснил, что так делать не стоит. Святой человек. Чонгук, наверное, из тех людей, которые, когда влетают в столб на машине с размаху так, чтобы та сразу всмятку, а сами вылетают через лобовуху, пролетают с десяток метров и потом разбрасывают внутренности по асфальту, просто поднимают руку, чтобы скрутить из переломанных пальцев беззаботное «окей», и заверяют, что они точно в норме, щас только кишочки подберу. Объяснил он, ага. Просто, блять, объяснил. Тэхёну бы кто-нибудь тоже объяснил, что не стоит делать заблаговременных выводов только потому, что в мире существуют такие люди, которые, когда к ним лезет целоваться не импонирующий им человек, не орут белугой и отшвыривают от себя подальше нелюбимые губы, а спокойненько так, тихонько отстраняются и еще и умудряются ласково объяснить, что так делать нельзя, фу. Хотя чья бы корова мычала. Чимин его только так и целовал. Ну и дерьмо. Он вздохнул еще горестнее, спрятав вновь лицо в коленях. — Прости, — пробормотал. — Я не знал. — Ты не виноват. Точно, Чонгук всегда найдет любого виноватого, кто не Тэхён. Тэхён тоскливо повернул голову, уперевшись виском в свое колено и поглядел на Чонгука: тот выглядел расстроенным и растерянным. Легкий беспорядок на голове — ветер поигрался, — длинная кофта, снова прячущая все татуировки. Тэхёну так и не довелось их толком рассмотреть, а ведь ужасно хотелось. Колечко пирсинга бликом отражает последние искры заката, на скулах розовые маски солнечного света. Страшно хочется прижаться к нему и согреться. — Тебе не холодно? — точно почувствовав, тихо интересуется Чонгук. — Я так боялся, что ты будешь чувствовать себя обремененным из-за моих чувств, что решил, что легче просто оборвать с тобой все общение, чем мучиться или мучить тебя, — проигнорировал его Тэхён. — А потом боялся, что, если ты все-таки все узнаешь, нам обоим будет неловко. Сам просил тебя забыть обо всем, что наговорил, и сам же тебя снова избегал. — Тяжело вздохнул, прикрыв глаза. — Прости, хён. — Я бы не чувствовал себя обремененным, — тихо запротестовал тот, несогласно качнув головой. — Я не злюсь, Тэхён-а. Как же тепло от того, с какой нежностью Чонгук произносит его имя. — Ты никогда не злишься, — пробормотал. — А должен. Я столько херни натворил, господи. Мне стыдно. Если бы мама не пришла и не навтыкала мне, что я тебя избегаю, я бы и продолжил ходить, думая, что тебе страшно неловко со мной. — Это тебе неловко, — улыбчиво отозвался Чонгук. — Да, — сокрушенно согласился Тэхён, зажмурившись. Щеки и правда пекло. — Я… это пройдет. Мне просто надо привыкнуть к мысли, что теперь ты знаешь, как мне сносило от тебя крышу три года назад. И сносит до сих пор. Тэхён схватил эту мысль и задушил ее в корне. — Привыкай быстрее. Тудум Тэхён поднял голову с колен, удивленно поглядев на Чонгука. Тот с легкой улыбкой воззрился в ответ. Выгнул бровь: — Что? — Просто… — тут же отвернулся и с наигранным увлечением уставился на колышущиеся колоски травы. Чонгук тоже молчал, но от этого молчания не становилось плохо — просто хорошо. Душа как будто плавно успокаивалась и распутывалась. Всего лишь-то надо было немного побыть честным. Хотя бы наполовину честным. И не убегать, а поговорить. Тэхён всегда знал, что это самый верный способ не ранить людей вокруг себя. И самый сложный способ, оттого и никогда не пользовался. Дурная привычка. — Что ты чувствовал? — руки наконец-то отцепились от коленей. Больше не хотелось съежиться до размера атома или исчезнуть. Тэхён вдохнул полной грудью, откинулся на ладони за своей спиной и уставился на темнеющее небо. На нем уже проглядывался бледный острый месяц. — Когда? — Когда я ушел в армию, — пояснил Тэхён. — Мама говорила, что ты… очень просил мой номер. Чонгук не ответил — только вздохнул. Тэхён прекрасно понимал причину: ответит честно — ранит Тэхёна, соврет — тоже, скорее всего, ранит. Не было идеального ответа, от которого все были бы счастливы, вот и молчал. Так похоже на Чонгука, что хочется улыбаться. Вечно он пытается быть деликатным со всеми. Даже со всякими безбровыми Мона Лизами. — Не парься, — посоветовал. — Я представляю, в какой ярости ты мог быть, поэтому… не надо щадить мои чувства. Я же никого не пощадил: ни тебя, ни Чимина. Чимина — особенно. Тэхён снова погрустнел. — Одиночество. Тудум Удивленно обернулся к Чонгуку. Тот тускло смотрел вперед. Почувствовав движение, тоже обернулся и заглянул сразу в зрачок так, что дыхание перехватило. Тэхён сдержал порыв прижать руку к груди и едва выдавил из себя: — Что?.. — Одиночество, — пожал плечами Чонгук, слабо улыбнувшись. — Почему ты так удивлен? Ты мне очень дорог. Кольнуло в сердце. Тэхён, все-таки не сдержавшись, прижал к нему ладонь и скривил губы. Стало так невыносимо, будто все эмоции Чонгука, которые он только мог испытывать, лавиной нахлынули на Тэхёна. Дышать стало совсем трудно. — Прости, — шмыгнул носом. — Опять слезы лить собрался? — Нет, — отрывисто качнул головой. — Я слышу, — меланхолично отозвался Чонгук. Его ладонь нашла сначала ладонь Тэхёна и оторвала от груди. Тапиоки хмуро всмотрелись в ожог на пальцах, из груди вырвался вздох, привычный и самый родной. — Не болит, — предвосхитив вопрос, сдавленно пробормотал Тэхён. — Все нормально. Нести до дома на собственных плечах его точно не надо. — Хоть бы заклеил чем-нибудь, — посетовал Чонгук. — Не будь как мама, — наигранно скривился Тэхён. — Просто ожог. Не разбитое сердце — уже славно. Чонгук смирился. Потянул на себя за запястье, отпустил его. Ладонь нашла плечо, переползла на лопатки. Тэхён понял, что все-таки ужасно замерз, только тогда, когда Чонгук прижался к нему так близко, будто ему самому это нужно было не меньше, чем Тэхёну. Тепло от него проскочило сразу внутрь и разлилось в ноющем сердце. Тэхён неловко развернулся и, не давая себе передумать, обхватил Чонгука обеими руками, сдавив и прижав к себе. Или прижавшись сам — неважно. Стало тише, чем было когда-либо. Дыхание Чонгука над ухом, какое-то обрывистое, его сердце, колотящееся в сердце Тэхёна, шорох листвы и далекое пересвистывание птиц — все смешалось. — Прости меня, прости. Я больше никогда… — судорожно забормотал. — Я не хотел, чтобы ты так себя чувствовал, хён. — Не плачь, — в волосах затерялся поцелуй. Совсем затрясло. — Я так сильно скучал. Я так люблю тебя. Руки Чонгука обнимали в ответ с такой силой, что можно было задохнуться, а Тэхён и рад. Он бы и умереть в эту секунду готов был, лишь бы его не отпускали. Было хорошо до сбитых вздохов и слез. Чонгук попросил не плакать, а Тэхён снова не послушался. Не то чтобы он вообще когда-либо был послушным, поэтому даже не застыдился. — Я тоже, — сквозь собственное сердцебиение донесся тихий всхлип и полный запоздалого облегчения голос Чонгука. — Ужасно скучал по тебе.