Мысли о тебе

Правду говорят: самая тяжелая война — это война с самим собой. Каждый раз, когда я обещаю себе не убегать, быть смелее, не ранить других, в голове будто переключается тумблер, и я просто забываю обо всех обещаниях, что надавал самому себе. Их очень тяжело сдерживать.

Ты бы попросил расслабиться и просто быть собой, я знаю. Ты всегда принимал людей такими, какие они есть, и никогда не пытался кого-то исправить, и это каждый раз вводит меня в уныние. Я хочу ради тебя меняться. Хочу ради тебя стать той версией человека, на которого ты сможешь опереться без мысли, что меня испугает этот груз и я просто сбегу.

Я снова дал себе обещание: не бегать от тебя. Давно пора было прекратить. Я пообещал твоей маме заботиться о тебе, пообещал, что никогда не брошу, и что в итоге? Из меня отвратительный друг. Я просто бросил тебя. Не могу никуда деться от этого едкого чувства вины, и оттого хочется обратного: прилипнуть к тебе всеми конечностями. Или это просто мое перманентное желание, которое я просто пытаюсь давить в себе все эти годы.

Читаю последние оставленные записи и поражаюсь самому себе: я был так чертовски уверен в том, что теперь все в порядке, а потом встретил тебя. Ты всегда появляешься, чтобы принести в мою душу бурю, а я зачем-то нахожу в ней покой. Сомнительный покой, да?

Мне жаль, что я не стал каким-нибудь поэтом. Наверное, тогда я смог бы красиво облечь слова в стихи и выразить всю глубину своих чувств. Мне каждый раз кажется, что я уже не смогу любить тебя больше, чем сейчас, а потом влюбляюсь еще сильнее, еще, еще, еще. Я даже попытался сочинить стих, но это скорее стишок, глупые строки, которые никогда даже близко не выразят то, что я чувствую, когда просто думаю о тебе. Как тебе это удается? Не хочу, чтобы кто-то знал о тебе, о том, какой ты и как красиво ты улыбаешься тогда, когда в твоей голове нет никаких плохих дум.

И хоть я не могу вслух сказать о своих чувствах к тебе, мне всегда становится немного легче, когда я оставляю их хотя бы здесь, обращаясь к тебе. Бумага молчит так же, как молчал бы и ты, впитывая в себя мои чернильные слова. Может, однажды я наберусь смелости сказать их вслух.

Может, никогда не наберусь, но знай: я никогда тебя не оставлю. Не теперь, когда знаю, что без меня тебе одиноко. Ты плакал, хоть и очень сильно не хотел, чтобы я услышал и понял. Твои слова и слезы были как пластырь на мое израненное сердце. Закрываю глаза, и под веками отпечаток: поле, шум леса за спиной, я, ты и наши неловкие объятия. Мне показалось, что тогда из меня вынули душу, чтобы разгладить и осветить ее. Хочу, чтобы это приятное чувство никогда не пропадало.

Хочу любить тебя вечно. Даже когда от тела останется один только прах, я буду. Это чувство сильнее меня самого, больше меня самого и никогда не умрет.

Любить тебя — давиться хриплым вздохом на рассвете.

Где каждый луч — наточенный кинжал.

Любить тебя — растратить жизнь на выжженной планете,

Где каждый миг чужому я отдал.

Любить тебя — касаться кротким взором на закате.

Где каждый вздох мне душу обнажал.

Любить тебя — застыть навек в немом твоем объятье,

Где каждый всхлип мне сердце укрывал.

2027.04.10

Ким Тэхён

Запись №50 Мне бесконечно жаль, что я пытался оттолкнуть тебя. Мне бесконечно жаль, что я так ранил Чимина. Я бесконечно благодарен вам обоим за то, что вы делали для меня. 2027.04.11 — Тэхён, ты куда? — догоняет в лопатки голос мамы. Он у нее настороженный и с ноткой недовольства. Ей точно не нравится то, что Тэхён снова куда-то пытается свинтить. Соён в ее рядах: цепляется за руку, так возмущенно заглянув в глаза, что почти становится стыдно. Один только Чонгук глядит на него спокойно, внимательно и, в общем-то, так, как он глядел все те дни, когда Тэхён выстраивал между ними стену. Зачем он это делал? Вечный вопрос. — Соён-а, — обращается к ней Тэхён, ласково улыбнувшись. — Я ненадолго. Просто хотел прогуляться. — Куда? Прикусывает язык. — Просто погулять, — безбожно врет, пожав плечами. — Вернусь не больше, чем через час, обещаю. — А потом поиграем в Just dance? — с надеждой вклинивается Арин. — А потом поиграем в Just dance. Все, что захотите. Зря он, конечно, такими обещаниями разбрасывается: фантазии Арин и Соён было не занимать. Напоследок ласково мазнув пальцами по треугольнику из родинок на щеке Соён, он мягко освобождает руку из хватки и бредет в прихожую. Хорошо, что остальные взрослые разбрелись по своим делам: ему было бы неловко вот так снова линять при всех. Хотя мама все равно увидела и осталась недовольной: точно потом придет с нравоучениями. Тэхён прикусил губы, чтобы не улыбнуться: дожил до того возраста, когда они совсем уже не пугали. На улице сохранялась стойкая хорошая апрельская погода: немного подпаливало солнце, но воздух смягчался морем в паре десятков километров от их поселка, пахло цветущей сакурой, и их лепестки красиво опадали: сезон уже прошел. Еще день-два, и от них вообще ничего не останется. Трава под ногами была устлана белым ковром из лепестков. В детстве они набирали их в ладони и дули, выпуская как волшебную пыльцу. Арин при этом всегда воображала себя самой настоящей феей. Вышел за калитку, прикрыл дверь, поглядел в даль протянувшейся вперед улицы: там была пара обновленных домов, чья отделка ему была совсем не знакома, а все остальные были знакомыми до рези в глазах. Тут семьи жили целыми поколениями. Самым близким был дом бабушки Чанми — их доброй соседки, что любила подтрунивать над Тэхёном, когда тот был совсем крошечным. Ее дети уже давно все разъехались по другим городам, но всегда собирались тут на Чхусок. Пару раз они даже отмечали все вместе, накрыв один большой стол для всех в саду: семья Тэхёна, Чонгук, Соён, их бабушка и семья бабушки Чанми. Домик ее был старый, но трепетно ею любимый: в нем жили еще и ее родители когда-то. Дальше, за ее обычным белым одноэтажным домиком, стоял обычный деревянный, дом семьи Чхве, очень похожий на традиционный ханок: сейчас там жила молодая супружеская пара, Ханыль и ее муж Мино, и их дочка, а лет десять назад с ними ютились еще и их родители. С ними Тэхён никогда особо не общался, но с Ханыль он ходил в одну школу. Тэхёну она никогда не нравилась, но причину, почему именно, он осознал только к шестнадцати годам: Ханыль всегда загоралась цветом спелого яблока при виде Чонгука и застенчиво собирала волосы за уши. Тэхён поэтому отказывался идти на детскую площадку тогда, когда она была там. — Боже, десять лет прошло, а ты морщишься, завидев ее дом, до сих пор. Тэхён чуть не подлетел на месте. Удивленно обернулся: за его спиной, улыбаясь, стоял Чонгук. — Ты зачем пошел за мной? — ляпнул, не подумав, и тут же прикусил себе кончик языка. Чонгук пожал плечами, коротко оглянувшись. Шагнул еще ближе. — Решил, что лучше на корню пресечь твою попытку сбежать. А… Так он подумал, что Тэхён от него сбегает. Это не было попыткой побега: было бы совсем кощунством действительно брать и прятаться куда-то от Чонгука после их разговора. Да и вряд ли бы Тэхён действительно смог куда-то уйти намеренно от Чонгука, зная теперь, что тот почувствует при этом. — Я не пытался сбежать, — помотал головой Тэхён, вздохнув. — Просто хотел зайти к Чимину. — Зачем? — тут же нахмурился Чонгук. Выглядел он при этом очень недовольным. — Арин сказала, что он заходил ее поздравить с выпускным. Сережки ей подарил, — неохотно объяснил Тэхён, двинувшись дальше по дороге. Чонгук поравнялся с ним и пошел плечом к плечу. — Хотел узнать, как он. — Плохо, — ответил за Чимина Чонгук. Тэхён удивленно покосился на него. — Он заходит иногда, да, — правильно поняв выражение лица Тэхёна, принялся объяснять. — Я пару раз с ним пересекался, когда приезжал. Идти до дома Чимина оставалось не больше десяти метров: его дом стоял сразу же за домом Ханыль, а Чонгука — через один, но на противоположной стороне дороги. Они все время жили все так близко, но все равно умудрились оказаться безумно далеко друг от друга. Дом у Чимина был старый и почерневший. Совершенно неухоженный: он сам не любил там оставаться подолгу. Переехать им пришлось из-за смерти отца и потери большей части дохода, а до этого они, оказывается, зарабатывали больше, чем среднестатистические жители Пусана, — Чимин даже ходил в какую-то крутую школу. Сейчас от его прошлой жизни осталась только рамка с фотографией отца, которая стояла на комоде в гостиной. Чимин по нему скучал, но редко когда в этом признавался, а с матерью и бабушкой по ее линии отношения у него были отвратительные. Тэхён не всегда понимал причин, почему мать Чимина глядит на Тэхёна с такой неприязнью, почему так смотрит и на собственного сына, а потом Чимин просто сказал в лоб, и думать об этом до сих пор больно: это же ужасно тяжело, когда не принимают те, кто должен быть опорой и защитой всю жизнь. Если бы мама с папой не приняли ориентацию Тэхёна, каким бы он вырос?.. В окнах не горел свет, за стеклом был знакомый белый тюль, сад давно порос сорняком: за ним мама Чимина никогда не ухаживала, не ухаживала и его бабушка. А в доме у них в тот единственный раз, когда Чимин все-таки, явно сконфузившись, но стараясь не подавать вида, пустил к себе Тэхёна, была скудная мебель и футоны вместо кроватей: все лишнее пришлось продать, когда на их голову грохнулась беда. Квартиру в Пусане они сдавали — то была большая часть их заработка. И все. Тэхён задумывается о том, что спустя столько лет общения мало что смог бы рассказать о жизни Чимина и его близких: об этом он никогда не любил говорить. Даже об отце. Тэхён-то и то, что Чимин все-таки очень любил отца, понимал лишь по тому, как грустно опускались уголки его губ, когда он между делом упоминал его. Тэхён знал привычки Чимина, его мечты, мог угадать даже мысли, но не знал почти ничего о его семье. А с Чонгуком было наоборот: Тэхён знал все о его семье, но редко мог угадать ход его мыслей. — Кажется, никого, — делает вывод, когда, спустя пару нажатий на звонок на калитке, никто так и не вышел. Тэхён не понимал, расстроился он или нет. Чонгук промолчал. Как-то совершенно не сговариваясь, они просто побрели дальше, к райскому уголочку на пять домов ниже по улице от дома Тэхёна. Шуршал под ногами гравий, мимо проплыло место, где Тэхён героически разодрал колени, навстречу медленно плелась машина. Поравнявшись с ними, окно приспустилось, из него высунулось улыбающееся лицо Ханыль: — О, Тэхён. Привет. И Чонгук-оппа, обалдеть! Сто лет вас вдвоем не видела. Коль в сердце иглой. Тэхён криво улыбнулся, приветственно кивнув ей. — Привет. Из салона послышалась пока не слишком понятная никому, кроме родителя, детская речь. Ханыль на пару секунд отвлеклась и, что-то ласково сказав своей дочке, снова выглянула. — А вы надолго тут? — Сегодня вечером уезжаем. — Жаль, — она вздохнула. — Можно было бы собраться вместе. Я бы вас с мужем познакомила. — В другой раз, — помотал головой. Чонгук наблюдал за ним с улыбкой — Тэхён видел, оттого и старался держать лицо. Это было сложно: Ханыль ему все еще не нравилась. Попрощавшись, она скрылась в салоне, поднялось стекло, машина снова двинулась с места. — Мы не пойдем с ней гулять, — тут же отрезал Тэхён, двинувшись дальше. Чонгук вполне себе мог согласиться: добрая же душа. — И что ты от нее так шарахался?.. — скорее риторически поинтересовался. А Тэхён что? Тэхён уже все: обнажился. Ему было почти даже не страшно говорить о том, что он был влюблен. Когда-то. Точно не сейчас, конечно же. — Она заигрывала с тобой все наше чертово детство, — пробубнил. — Конечно она мне не нравилась, хён. Чонгук смеется. — Не смешно. Смеется громче. — Вообще не смешно. Не перестает. Тэхён оборачивается со смесью стыда и возмущения на лице, уже тысячу раз пожалев, что рассказал об этом, а Чонгук тут же кусает улыбку и мотает головой: — Вообще-то нет, кудрявый. Ты ей нравился. Че? Он так и вылупляется на Чонгука, глядя на него как на полного идиота. Это же надо было такую глупость сморозить. — Она иногда стучалась к нам в дом, чтобы узнать, не у нас ли ты, — пояснил Чонгук. — И всегда так краснела при этом, что бабушка по-доброму ее твоей невестой называла за глаза. Я думал, ты знал, вот и куксился. — Что за бред? — морщится Тэхён. — И еще… не помню имя, — Чонгук хмурится, остановившись у калитки своего дома. Скорее машинально достает ключ, сует в замочную скважину. За забором скрывается настоящий райский сад. — Которая в конце улицы живет. Ты еще жаловался, что вы постоянно в один класс попадаете. — Борам, — напоминает Тэхён, прошмыгнув за Чонгуком во двор. — Да, точно. Тоже все бегала за тобой всю начальную школу. Ты несешься ко мне, а она хвостиком — за тобой, — отстраненно вспоминает Чонгук. — Ну что ты сочиняешь? — страдальчески возводит глаза к небу. — Тебя послушаешь, так я вообще первый парень на деревне был. Ты как мама: у нее тоже чуть что — «да ты просто нравишься ей». — И часто ты жаловался маме на девочек? — Каждый вечер всю младшую школу, — скривился Тэхён. Выдержал недолгую паузу и только потом возмутился: — Не жаловался я никому. В доме тоже были темные окна: бабушки с утра возились на участке семьи Ким. Это было хорошо: Тэхён точно не был готов отбиваться от попыток накормить их. Они, снова не сговариваясь, сразу же подошли к ясеню: знакомый маршрут. Тот возвышался над головами и что-то довольно шелестел. Возможно, был рад, что теперь они наконец-то тут вдвоем, а не по отдельности. Чонгук протянул руку и сорвал несколько совсем зеленых крылаток и, разжав пальцы, проследил, как они суетливо вертятся, спускаясь на землю. — Вообще-то, можно сказать, что ты и правда был первый парень на деревне среди ровесников. Тэхён скептично посмотрел на Чонгука. Тот улыбнулся ему и добавил: — Удивлен, что ты не замечал. Рука сама потянулась к крылаткам, качающимся у зеленого листа, и сорвала и себе немного. По осени порыжеют и сами будут опадать подобно лепесткам сакуры. — В начальной школе нам на уроке рисования задали нарисовать свою идеальную планету, — пробубнил. — Я нарисовал большой черный круг. Мама вчера рассказала, что ее в школу вызывали, потому что подумали, что я живу в неблагополучной семье, страдаю от домашнего насилия и прочее. Чонгук подавился смешком. — Знаешь, что я сказал матери, когда она спросила меня, почему планета черная?.. — обреченно продолжил Тэхён. — Почему?.. — Потому что на глаза твои похожа. — Повернул голову, с нудным выражением лица уставившись в вытянутое — Чонгука. — Правда удивлен тому, что я не замечал, что кому-то там нравлюсь? Я вообще никого, кроме тебя, не замечал. Твои глаза — весь мир для меня. Сердце колотилось в груди так сильно, что кровь приливала к щекам. Все же о чем-то… говорить было непросто. Тэхён старался. Должен же он хотя бы немного быть честным. Хотя бы чуть-чуть. Чонгук улыбнулся, положив руку на плечо Тэхёна, и уперся в нее подбородком. Его дыхание защекотало шею, а Тэхёна — замерло. Он весь застыл, напряженно вытянувшись, и продолжил бездумно рассматривать крылатки на своей ладони. Потом со вздохом пустил их в пляс по воздуху. — Ты опять это делаешь, — пробормотал. — Что? — отстраненно отозвался Чонгук. — Чувствуешь вину за то, в чем не виноват. Это читалось даже в том, что он обниматься полез. Чонгук так делал только в двух случаях: когда считал себя виноватым или когда грустно было Тэхёну. Сейчас ему было далеко не грустно — только нервно и волнительно. Чонгук вздохнул. Не стал спорить, что даже удивительно: раньше он бы точно кинулся убеждать Тэхёна в своей вине. Или еще хуже: начал бы извиняться. — На качелях покатаешь? — с улыбкой предложил Тэхён, чуть повернув голову. Нос уткнулся в щеку Чонгука. Даже волосы на голове вспыхнули. Через мгновение Тэхён уже стоял в двух шагах от него, стараясь не слишком нервно поправлять челку. — Покатаю. Сердце стало сахарной ватой. Тэхён первым поспешил на задний двор, где тысячи опавших лепестков сакуры превращали это место в райский уголок уже по-настоящему: будто ангельские перья все-таки, а не побушевавшая метель. Возможно, все дело было в том, что за ним следовал Чонгук. Довольно цокнули цепью качели, когда Тэхён аккуратно присел на них, охладили вспотевшие от неловкости пальцы, когда схватился за цепи ладонями. Сам оттолкнулся, хоть и просил раскачать, в груди затрепетало детство. Тэхён хотел бы уметь помещать в реальность картины из своей памяти и оживлять их щелчком пальцев. На мгновение показалось: вот десятилетний Чонгук бежит, чтобы не дать Тэхёну раскачаться сильнее дозволенного. На лице его скупая тревога, складка поперек переносицы, сжатость в уголках губ. Тэхён тогда так звонко смеялся, что тревога на лице Чонгука быстро растаяла. Моргнул — перед ним все еще Чонгук. Такой взрослый, что в глазах щиплет. Склоняется, закрывая собой солнце, и наигранно хмурится: — Сильно не раскачивайся. Тэхён звонко и счастливо засмеялся, откинув голову назад. Затылка через пару мгновений уже коснулась грудь Чонгука — он встал со спины и плавно подтолкнул качели за цепи вперед. — Держись крепче. — Закручивать собрался? — Если я закручу тебя, ты вылетишь с этих качелей вместе с сидушкой, так что нет. А в детстве можно было: Чонгук закручивал эту цепь, пока Тэхён не оказывался на уровне его головы, и резко отпускал, отскочив назад. Крутило не хуже, чем на настоящей карусели: Тэхён так орал, что однажды даже бабушка выскочила проверить, не убивают ли его. Правда, Чонгук перестал так делать очень скоро: однажды Тэхён так накрутился на ней, что его затошнило. Чонгук просто раскачивал. Даже покачивал. Приятная весенняя тишина между ними ласкала слух: щебетание птиц, перецокиванье звеньев цепей, шелест опадающей сакуры. Ветер потрепал челку и попытался забраться под полы толстовки. — Когда-то я ногами мог свободно болтать, и они даже не касались земли. Сейчас они касались, несмотря на то, что Чонгук поднял сидушку повыше. — Когда-то ты и из дома через окна вылазил, а сейчас предпочитаешь все-таки двери. Тэхён тихо засмеялся. Ему было шестнадцать, домашний арест за плохие оценки, страшная обида, протест — и вот Тэхён уже собирается прыгать вниз, зацепившись руками за подоконник. Тогда ему не было понятно, почему Чонгук, слишком вовремя приехавший в вечер пятницы в отчий дом и ровно в этот момент зашедший на участок, так побледнел. Сейчас он сам бледнеет от мысли, что закончиться это все могло гораздо более плачевно. Но закончилось все-таки просто хорошо: он спрыгнул и вполне себе удачно приземлился ногами на балкон первого этажа, ведущий на кухню. Повернулся и тут же столкнулся носом к носу с Чонгуком, замершим в неоднозначной позе: руки в стороны, будто ловить кого-то собрался, глаза круглые, а лицо такое бледное, что даже в сумерках видно. Как у Тэхёна не взорвалась голова от понимания, что ловить собирались его, — загадка. — Ты с дуба рухнул? — повысил голос Чонгук моментально. — Тш-ш, — зашипел на него Тэхён, приложив палец к губам. — Тихо. Не кричи, хён. Тот, к счастью, замолк. — Вылезай с балкона. И даже послушался: действительно перелез через ограду, вполне себе удачно спрыгнул на землю. А Тэхён — нет: нога его зацепилась за перекладину ровно в тот момент, когда он уже спрыгнул вниз — мордой. Мордой землю он не пропахал только потому, что Чонгук все же частично успел его подхватить: пострадали только колени, стесавшиеся о выложенную плиткой дорожку вокруг дома, и ладошки — об нее же. — Блять, Тэхён! Кажется, это вообще был первый и единственный раз, когда Чонгук вообще при нем матерился. Стало так смешно сразу же от этой мысли, что он заржал, уткнувшись Чонгуку в плечо и не иронично думая о том, что он бы минимум сломал себе нос, не поймай его Чонгук. — Господи, у тебя мозгов нет? Ты в курсе, что ты мог… — разгневанное бормотание Чонгука прервалось тогда, когда Тэхён поднял на него взгляд. — Горе, господи. Как со второго этажа прыгать, так нормально, а как через ограду перелезть, так все колени ободрал, — сокрушается. Нервничает. Сладко. — Покажи, что там у тебя. Что ты смеешься? Тэхён. — На его губах тоже начала растягиваться улыбка. Тэхён с трудом выдавил из себя: — Надо было все-таки плести канат из простыней. Чонгук засмеялся, спрятав лицо в ладонях. — Как можно было так за перекладину… — сдавленно бормотал, сквозь смех. Возможно, он все-таки был немного истерическим. Они тогда хохотали так, что мама все-таки услышала. Почему Тэхён еще тогда не догадался, что вряд ли родители подумали на каких-нибудь соседских детей, смеющихся прямо у них под окнами, но тогда он свято верил в то, что ему удалось избежать наказания мамы и не спалиться. Обратно лезть через окно Чонгук ему, правда, не разрешил: виртуозно отвлек маму, чтобы Тэхён прошмыгнул обратно в комнату. Выходит, зря старались. — Мама, кстати, оказывается, знала о том, что я тогда сбежал, — с улыбкой поделился Тэхён. Чонгук тут же перегнулся через него, чтобы показать свои скептично выгнутые брови: — Конечно. Кто, ты думаешь, дал мне перекись, вату и пластыри? Ага. То есть был некий сговор против него. — Я думал, ты ограбил нашу аптечку. — Ты скорее вообще не думал. Кудрявый камикадзе, — вздохнул, покачав головой. — Я чуть не поседел. — Я даже не услышал, как ты подошел, ниндзя, — парировал Тэхён. — Конечно не услышал: я старался не напугать тебя каким-нибудь громким звуком, чтобы ты случайно не сорвался и не полетел вниз. Даже вспоминать об этом не хочу. Судя по голосу, выражение лица у Чонгука было не самое довольное. — Весело было, — пожал плечами Тэхён. — Надо повторить. — Не смей. Пришлось прикусить язык, чтобы не засмеяться в голос. В воздухе витало такое легкое-легкое настроение, что тянуло на глупости. Чесались пятки — любимый симптом, сопровождающий все самые пузырящиеся радостью эмоции. Тэхён пнул ногой тонкий слой лепестков сакуры, проследил, как они разлетаются в стороны. Перевел взгляд на руку Чонгука, удерживающую цепь: на ней татуировка доходила до запястья. Опять страшно захотелось ее рассмотреть. Протянул ладонь и несмело коснулся пальцами. Позже, слегка осмелев, чуть отодвинул край кофты повыше и огладил контур неясного рисунка. Стало страшно, что опять лезет за личные границы Чонгука, но тот не сказал ничего против — только вздрогнул и шумно выдохнул прежде, чем продолжить покачивать качели. Всегда все-таки Тэхёна тянуло к татуировкам. Если бы они стирались пальцами, от татуировок Чимина ни следа не осталось бы. Это не должно было стать привычкой, но почему-то стало: от мыслей о Чимине всегда становилось тоскливо. Легкое и воздушное настроение смело порывом не по-весеннему холодного ветра. — Ты сказал… что видел его пару раз, когда приезжал, — отстраненно поинтересовался. — Вы разговаривали?.. Чонгук замер. — Ты о Чимине? — Да. Снова продолжил плавно раскачивать. — Нет, не говорили. В первый раз он просто прошел мимо, проигнорировав. Во второй раз он меня и не видел даже. — В смысле не видел? — уточнил Тэхён, запрокинув голову назад. Чонгук заглянул сверху вниз в его глаза и поджал губы. Видимо, не особо хотел говорить. Возможно, Тэхён ошибается, когда говорит о том, что не может понять ход некоторых мыслей Чонгука: иногда он был как на ладони. — Он тогда с твоей мамой разговаривал. — Чего?.. — Тэхён ошарашенно округлил глаза. — О чем? Чонгук пожал плечами: — Я не имею привычки подслушивать. Да у него есть привычка похуже: стучаться в комнату тогда, когда точно не надо. — Он же не ругался с ней?.. — на всякий случай с опаской уточнил Тэхён. Нет, у Чимина были прекрасные отношения со всеми членами семьи Ким, да и мама очень тепло к нему относилась, но… Зная Чимина, там могло быть вообще что угодно. — Точно нет, — помотал головой Чонгук. — Мне показалось, она просто его поддерживала. Он выглядел… несчастным. Лучше бы он этого не говорил. Тэхён опускает обратно голову, похолодев. Даже в голове будто все замораживается в это мгновение. На глаза наворачиваются непрошеные слезы, которые он мастерски сдерживает просто потому, что два дня подряд провести рядом с Чонгуком в слезах — это правда перебор. Он знал, что расставание разобьет Чимину сердце, но не знал, что знать об этом наверняка и слышать отголоски этого спустя три года будет так неприятно. — Чувствую себя куском дерьма, — криво усмехнулся, шмыгнув носом. — Надо было маме реально запереть меня на хрен в доме и не выпускать в социум. Я всем близким людям только боль причиняю. Глупая надежда на то, что Чимину все-таки будет меньше не все равно, чем боялся Тэхён, или что оно пройдет быстро и почти безболезненно, разбилась вдребезги. На макушку ложится подбородок Чонгука. Еще мгновение — и его руки крепко обнимают за плечи. Лучше не становится. Наверное, это вообще первый раз, когда ему не становится лучше от того, что Чонгук его обнимает. Тэхён сглатывает горькую слюну и ежится, как от ветра. — Почему ты вообще… — шмыгает носом, — пытался помириться со мной? Я же и тебе вечно только грубил, доставлял проблемы. То обижусь и игнорирую, то вообще в армию ушел, заблокировал везде… Не понимаю тебя. Чонгук тяжело вздохнул. Опали его руки. Пропало и тепло от его тела — отошел. Когда обошел качели и присел напротив на корточки, у Тэхёна снова повело в глазах от непрошеных воспоминаний. Годы идут, а они все те же. — Помнишь, когда я в первый и единственный раз улетел на пересдачу по черчению? — поинтересовался, чуть склонил голову вбок. Смутно помнит, что такое действительно когда-то было. Тэхён неуверенно кивает, не совсем понимая, к чему именно ведет Чонгук. — Помнишь, кто помогал мне переделывать все чертежи, потому что у меня банально не хватало времени? Тэхён на мгновение замер. Воспоминание, тусклое-тусклое, задребезжало в памяти: бессонные ночи, литры кофе, ругающаяся на них бабушка Чонгука и тонна совершенно непонятной информации. — Ты, — резюмировал Чонгук. — С учетом того, что и в помине не знал, как они делаются, зачем, для чего. Просто пришел и сидел все выходные со мной, помогая там, где смог понять и наловчиться. Я только благодаря тебе все нормально пересдал: иначе бы не успел. Удивлен, что ты не помнишь. С учетом того, что Тэхён тогда почти все время просуществовал в полусонном состоянии, как раз таки неудивительно. — Помнишь, как меня уволили с подработки на середине первого курса? — Помню, — неловко пробормотал Тэхён: он начинал все-таки понимать, к чему ведет Чонгук. — Ты ненавидел просто сам факт того, что я работаю, но все равно зарегистрировался на Korea job, а потом скинул мне целый список из тридцати семи вакансий, расписав у каждой кратко зарплату, график, требования, чтобы я перешел по нужным ссылкам, а не просматривал каждую. Тебе было четырнадцать лет, Тэ. Ты вообще тогда не должен был понимать, какая вакансия лучше, а какая нет. Даже знать не хочу, как ты во всем этом разбирался. — Мне мама помогала… — тихо признался Тэхён. Это была вовсе не его заслуга. — Помнишь, что было, когда мы сильно поругались с Соён? — Из-за чего? — Я не пришел на ее школьное выступление. Она тогда рыдала и кидалась в Чонгука всем, что попадет под руку. — Помнишь, кто меня буквально закрыл собой и потом умудрился так доходчиво поговорить с ней, что она сама побежала ко мне извиняться? — Я просто… я не говорил с ней, — помотал головой Тэхён. — Она сама. Я просто ее успокоил. Чонгук глядел на него скептично. — Помнишь, когда у меня на работе был ужасный завал, а на носу была командировка, и я даже не успевал заехать домой взять вещи? — Есть такое ощущение, что у тебя всегда такой завал… — Ты оканчивал первый курс тогда. Тэхён прикусил губу. — Кто пропустил пары, чтобы приехать в мою квартиру, собрать все вещи и привезти их мне на работу вместе с обедом? — Я… — Ты, — согласился Чонгук. — Мне продолжать?.. — Это все глупости. Если сравнивать с тем, что я… — Тэхён, — перебил Чонгук. — Выкинь, пожалуйста, из своей головы мысль о том, что ты мне, кому еще? Чимину, маме — всем приносил только проблемы. Хватит вспоминать только плохое. Уверен, твой Чимин бы не стал даже пытаться начать с тобой отношения, если бы ты был хотя бы вполовину таким, как говоришь о себе. Возможно, правду говорят: добро не запоминают. Тэхён бы вряд ли вспомнил хоть что-то из того, что рассказывает Чонгук: в его память всегда врезаются только те события, о которых он впоследствии ужасно жалеет. — Мне было очень плохо, когда ты уехал учиться в Пусан, — зачем-то шепчет, вздохнув. — Помню только это постоянное ожидание с четырнадцати лет. Чонгук угрюмо опускает плечи, наклонив голову. — Да, я помню, — тоже бормочет. Значит, все-таки понимал, что дело в нем. Тэхён усмехнулся, отведя взгляд в сторону. — Я не к этому… я просто… — прерывисто выдыхает. — Если ты чувствовал себя так же, как я, когда я по-свински свалил в армию, то знай, я больше никогда… Запнулся, когда Чонгук поднял на него выжидательный взгляд, будто все-таки очень хотел, чтобы Тэхён дал какое-нибудь страшное обещание, которое привяжет его к Чонгуку намертво. Хотя куда уже хуже-то? — …никогда тебя не брошу. — Обещаешь? — неверяще усмехнулся Чонгук. — До первой сломанной фигурки твоими руками, — слабо улыбнулся Тэхён.

***

— Давайте в этот раз без внезапных уходов в армию, — шутливо просит отец на прощание, захлопывая за собой дверь машины. Тэхён не сдерживает желание скривиться, а Чонгук только смешливо поглядывает на него и покорно кивает отцу: — Никаких уходов в армию. Тот подставляет к своим глазам два пальца и следом переводит их сразу на Чонгука и Тэхёна: — Это вас обоих касается, засранцы. Точно. Он же тоже в армию уходил. Тэхён аж оборачивается за Чонгуком, чтобы проследить, как тот со смехом снова покорно кивает и лезет в багажник за вещами. Им дали с собой столько еды в дорогу, что они еще век будут ее доедать: и кимчи, и риса, и мяса, и редьки, и бобов, и фасоли, и… Тэхён протягивает руки, чтобы забрать у Чонгука увесистый ящик домашнего кимчи, и мысленно просит прощения у всех, кто будет ехать с ними в одном автобусе. Запах, конечно, не такой сильный, но… — Не переживай, пап, — запоздало пытается успокоить отца. — Мне уже бежать некуда. — Ты всегда найдешь место, — не верит тот. — Чонгук, — обращается к нему, — следи за ним в оба, а то сам знаешь его: как вобьет что-то в свою голову, так потом весь свет на уши поставит своим обиженным исчезновением. Ну да, было дело. Тэхён сконфуженно улыбается, передернув плечами, но избавиться от неловкости это не помогает. Сейчас они еще начнут вспоминать, как Тэхён слинял с уроков: любимая история на каждом застолье. Уже вечереет: небо темнеет, ветер становится прохладным и щекочущим, остывают косые персиковые лучи на щеках. Буквально за спиной их ждет автобус в Сеул. Чонгук, когда Тэхён слезал с качелей, попросил: «Просто хотя бы не пытайся забаррикадироваться от меня в комнате» — вместо обещания не оставлять. Тэхён и не собирался. Больше не собирался. Ему даже не хотелось. Ну, разве что чуть-чуть и только в те моменты, когда Чонгук глядел на него так смешливо и тепло, что в душе снова что-то чесалось и перетекало в пятки. В детстве от этого хотелось прыгать, сейчас — сиять от удовольствия. — Все будет хорошо, — снова дает обещание Чонгук, но теперь уже не Тэхёну — отцу. Все-таки очень хочется верить, что так и будет. Да и ничто не предвещает беды: Тэхёна ждет всего лишь-то совместное сожительство с Чонгуком. Тю, да ерунда. Он поэтому, наверное, так бледнеет, просто думая об этой, несомненно, приятной перспективе. — Хорошей дороги! — говорит напоследок отец, попрощавшись со всеми и трижды попросив Тэхёна больше не доводить родителей до сердечного приступа. Он бы и рад, да только… — Спасибо, — …не будет говорить отцу о том, что ему бы свое собственное сердце до всяких приступов перестать уже доводить? А теперь… в Сеул. Тэхён не мог справиться с собственным дыханием: понимал, что теперь все снова будет по-другому. С Чонгуком вообще всегда так: всякий раз неумолимо иначе, но всегда до одури тепло. Каждый раз странно и дико от мысли, что Тэхён вообще смог так долго без него просуществовать. В салоне уже все расселись — как будто только их и ждут, а ведь до отправления еще целых десять минут. Тэхён пробирается между сидений, отсчитывая номера, чтобы найти нужные, Чонгук — за ним, сгибаясь под тяжестью напичканных едой сумок. У Тэхёна такие же тяжелые. Надо попросить маму в следующий раз не класть вообще ничего. Они же не дети малые: сами себя покормить смогут. Хотя нет, кимчи еще можно: у мамы всегда он получался вкуснее всех, что Тэхёну доводилось попробовать. Возможно, с ним работала та же магия, что и с чокобоями. С родных рук все всегда вкуснее. Тэхён откидывается спиной на кресло, наконец-то освободившись от сумок, прикрывает в блаженстве глаза и старается не думать о том, что ему с утра на работу. Минусом таких поездок было то, что возвращение домой в вечер воскресенья всегда стирало ощущение того, что он отдыхал все выходные, а не работал как проклятый. Надо будет лечь спать сразу, как вернутся домой, чтобы не отрубиться лицом в тарелку за завтраком. Чонгук возится рядом, распихивая в ногах не вместившиеся на полки сумки, случайно толкает локтем Тэхёна, тут же тихо извиняется. — Поехали домой на такси от станции? — вяло предлагает Тэхён, отмахнувшись от извинения. — Поехали. Устал? Интересно, а согласился он по какой причине?.. — Как будто ты нет. Чонгук хмыкает и наверняка кивает, но Тэхёну слишком лень открывать глаза, чтобы поглядеть. Спустя минут пять слышит, как заводится мотор, чувствует, как трогается с места автобус. Только тогда приподнимает веки, чтобы запечатлеть, как плавно утекает назад родная станция, с которой он сотню раз провожал Чонгука в далекий Пусан. Страшные дни, приправленные отчаянием. Тэхён никогда не захотел бы вернуться в свои шестнадцать и вновь оказаться на этой старой пыльной станции, чтобы проследить за тем, как Чонгук, скромно махнув на прощание рукой, заходит в автобус. Как загораются фары в позднем вечере, как сдвигаются с места колеса, как остается только одно облачко пыли, оседающее на землю, а сам Чонгук уезжает по длинной волнистой дороге в Пусан, оставляя Тэхёну пять страшных будней, которые он проживет в одиночестве. Становится проще дышать от мысли, что в этот раз вдвоем: до Пусана, а с Пусана в скоростной поезд в Сеул. Чонгука больше никуда провожать не надо. Телефон вибрирует в кармане, оповещая о новом полученном сообщении. Тэхён неохотно лезет за ним в карман, прикидывая, кто бы это мог быть. Скорее всего, то был Какао с очередными новыми предложениями по покупкам через Какао пэй. На экране внезапно не реклама: четыре новых сообщения от Мин Юнги. Тэхён прикусывает губу, ощутив сильный укол стыда: почти месяц не писал ему. В их общении с Юнги не было обид, ссор и недомолвок, не было упреков за долгое отсутствие, не было попыток влезть в личное пространство больше позволенного, но Тэхён все равно чувствует себя плохим другом, когда думает, что он пообещал Юнги рассказать о том, как устроился, и банально забыл. Он вообще обо всем мире забыл за своей личной драмой. min.young.ee. Слыш, я все понимаю Но месяц тишины — это уже как-то перебор. Хосок уже достал меня вопросами о том, понравился ли тебе твой новый сосед. Ты вообще там жив? Тэхён даже о Чонгуке не удосужился ему рассказать — побоялся сглазить. Глупо. Единственный, чья прерогатива всегда была сбегать, это Тэхён. Никогда — Чонгук. Ждать от него, что он психанет, соберет вещи и съедет, равно втайне мечтать так сделать самому. Было бы так легче? Точно нет. Он, недолго думая, открывает на телефоне камеру и сразу угождает во фронтальную своим помятым, уставшим лицом. Еще и щеки как будто только за два дня отъел: кормили его как в последний раз. Возможно, родители каждый раз немного боятся, что Тэхён снова найдет место, где можно будет спрятаться сразу ото всех, а кормить так там точно не будут. Поправляет растрепанную челку, явно привлекая этим внимание Чонгука, судя по его раздавшемуся вздоху, — он всегда так реагировал на прямые волосы Тэхёна. Кроткая улыбка выпархивает на губы, но Тэхён ее старательно подавляет и поворачивает камеру так, чтобы в кадр попадало еще и лицо Чонгука. Приваливается к его плечу. Тот даже не реагирует, будто для него привычное дело, что Тэхён навалился на него: продолжает смотреть в экран своего смартфона, немного хмуро, серьезно, ну точно читает там что-то ужасно важное, недоступное Тэхёну для понимания. — Хён. — Да? — тот моментально переводит на него взгляд. Тэхён сквозь камеру глядит, как одновременно внимательно и мягко Чонгук смотрит на него и особенно — на прямые, рассыпанные по макушке пряди. Из-за них же легко хмурится, явно подавив вздох, и лишь потом переводит взгляд на камеру. Тут же слабо улыбается, замерев. Щелк Они даже не фотографировались вместе уже чертову тучу лет. Тэхён прикрывает глаза на мгновение, качнув головой, чтобы выкинуть из головы сожаления: гиблое дело — думать о том, что уже сделано и неизменно. Лишь потом открывает получившуюся фотографию — та была немного смазанной и с шумами из-за отсутствия нормального освещения, отчего создавалось ощущение, что ей лет десять. Чонгук склоняется ближе, тоже рассматривая снимок. Ему всегда нравились фотографии: кусочки времени, застывшие в пространстве. Голос его, когда он просит, звучит улыбчиво: — Отправишь мне потом?.. — Хорошо. — Сердце разнылось. Тэхён не позволяет себе упасть в это приятное чувство и снова открывает чат с Юнги.

Да, жив

Прости

Немного замотался

*отправил фото*

Знаешь, кто это?

min.young.ee. Ага Твой новый сосед Чонгук Понравился? Выглядит так, будто поладили вы даже больше, чем нужно. Где вы вообще?

В о т и м е н н о

min.young.ee. ? Реально понравился? Я не уверен в том, что он гей, если что Или ты о том, что вы поладили больше, чем нужно?..

Да не в этом дело

Чонгук!

Ч о н г у к!!!

Ты серьезно, хён?!

min.young.ee. Все еще не понимаю Стоп Да ладно? Тот самый Чонгук-моя-любовь-навеки-хён? Он? Приходится немного отклониться от Чонгука, чтобы тот ненароком не запалил переписку.

Ну типа?

Ты ДОЛЖЕН был сказать мне, как его зовут

min.young.ee. ЛОЛ Как тесен мир…

Тебя вообще имена одинаковые не смутили, да?

min.young.ee. А ты на каждого человека с таким же именем думаешь, что это Чонгук? У меня только в каком-то классе в школе их штуки три училось И все твои хёны, ага С учетом того, что ты описывал его чуть ли не как мать Терезу Я даже подумать не мог, что ты об ЭТОМ Чонгуке Серьезно? Тот единственный раз, когда мы виделись, он показался просто тихим И нелюдимым Я вообще понятия не имею, как Хосок умудрился с ним подружиться Небо и земля — Сам ты небо и земля, — недовольное бормотание под нос.

Это вообще-то была подстава

Я залетел к нему домой с фразой в стиле «сори что опоздал, вход найти не мог»

А потом охренел

А потом признался ему в любви

Сказав, что «был» в него влюблен

А потом пару недель шарахался от него из-за стыда

Что может быть хуже?

min.young.ee. Если надо, я могу показать парочку мостов, где можно поплакать Есть с жизнеутверждающими фразами Так что даже мое присутствие не понадобится

Ха-ха

Вообще не смешно

min.young.ee. То-то ты мне не писал все это время Как там сердечко? Колотится?

Не знаю?

Мне хорошо

И плохо

min.young.ee. Ты, главное, не сбегай в армию, если что А то теперь шестнадцатью месяцами не отделаешься

Да иди ты

min.young.ee. :) Наслаждайся с о с е д с т в о м — Ты чего так улыбаешься? — А? — Тэхён отрывает взгляд от телефона, озадаченно выгнув брови. Чонгук ведет плечом, блокирует свой телефон и лишь потом со слабой улыбкой указывает ладонью на лицо Тэхёна. — Довольный, — поясняет, — спрашиваю, почему? — Это вопрос в стиле бабушки или мамы, мол, с кем ты так переписываешься: с невестой, женихом — нужное подчеркните? Переписка… как-то перестает интересовать. Юнги, если что, потерпит. Ну и поймет. О… он точно поймет. Тэхён тоже блокирует свой телефон и прячет в карман. За окном продолжает убегать их родной поселок, возмущения Арин и Соён из-за того, что с ними так и не поиграли в Just dance, детство и нелепые ссоры, прячась под покровом ночи, а Тэхён ерзает на сиденье, устраиваясь удобнее, и переводит на Чонгука взгляд. Мягко — так это ощущается. В салоне выключен свет, лицо Чонгука подсвечивается только мелькающими за окном уличными фонарями. Мазки теней подчеркивают скулы, света — изгиб улыбки. Тэхён прикусывает губу, впившись пальцами в обивку кресла под ним. Чонгук… пожимает плечами. — Просто с другом переписывался, — все равно отвечает Тэхён. — Посмеялись с того, что все это время были косвенно знакомы. Он молодой человек твоего друга. Мир тесен, Земля круглая, все такое. — Ты о Юнги? — понимающе усмехается Чонгук. — М-м, — согласное. — Мы познакомились… в армии. И так и продолжили общаться. Это он подбил меня на то, чтобы я в Сеул поступил. — Ясно. — Да чего он так улыбается?! — Что смешного? — Ничего, — головой качает. Тэхён морщит нос. Вечно Чонгук так: то, что у него на уме, остается только на его уме и ни на чьем большем. О самом сокровенном он всегда молчит. В детстве он тоже порой так смотрел и всегда так улыбался, а если Тэхён пытался узнать, что все-таки стало причиной улыбки самого любимого хёна, получал в ответ одни дурачества: «У тебя мысли вьются». Они у Тэхёна, может, и вьются, но иногда кажется, что у Чонгука они вьются даже больше: в них никто не разберется и только больше запутается. — Почему ты ушел в армию? — решает сменить тему, чтобы разговор не обрывался. Теперь ему смерть как хотелось разговаривать-разговаривать-разговаривать. Будто в груди что-то прорвало, и из него полилось все, что он так упорно сдерживал долгие годы. Всего лишь-то нужно было поговорить. Чонгук снова косит на него взгляд. Впрочем, никак особо не реагирует, а Тэхён тут же отводит свой, прикусив щеку. Ладно, ему все еще немного неловко, потому что он умудрился обнажить перед Чонгуком душу по полной, поплакать и даже довести до слез Чонгука, хоть самих слез ему в итоге увидеть не дали — надавили между лопаток и удерживали на месте до тех пор, пока все следы со щек не были стерты. — По закону положено, разве нет? По закону положено, чтобы он перестал быть таким грешно красивым со своими железяками по всему лицу. Тэхён бы об него ударился всем телом и потом стребовал компенсацию за перелом сердца. — По закону, может, и положено, но просто непохоже на тебя, — уклончиво отвечает тот, принявшись рассматривать меняющийся пейзаж за окном. Деревья-деревья, горы, поля, скоро еще и уши начнет закладывать — Тэхён уже давно выучил эту дорогу. Солнце совсем скрылось: только яркая багряная полоса расстилалась у горизонта, но и от той через полчаса ничего не останется. — Почему это? — Соён поступала, — пожимает плечами. — С учетом того, как яростно ты копил на ее обучение, странно, что просто предпочел уйти в армию, а не лично проследить за тем, как она устроилась и все такое. Настоящий дракон на горе золота. Чонгук меняется и взрослеет, но что-то в нем все равно остается неизменным: забота о близких. Он мог позволить растерзать себя на кусочки, если бы от этого зависело благополучие родных. Тэхён не мог точно сказать, хорошо ли это. Кто-то точно назвал эту жертвенность благородной чертой. — Ей Хосок помог, — поясняет Чонгук. Его голос звучит ровно над плечом: тоже в окно смотрит. Тэхён фокусирует взгляд на замызганном каплями стекле: их тусклые прозрачные отражения тонут на фоне разделенной на две части земли. Небо кровавой полосой отрезало от протянувшихся полей, пики гор вдали за ними утопали в облаках, разделяя эту полосу на несколько неровных частей. Даже не верится, что когда-то оба были совсем детьми, а теперь без родителей едут в столицу, работают и даже отслужили. Время действительно летит слишком быстро. Тэхён за ним не поспевает, оттого, видимо, и так тормозит, вечно упираясь пятками в землю и пытаясь утянуть Чонгука за собой обратно в те времена, когда можно было быть просто влюбленным в него, беззаботным и счастливым. Разбивать коленки на дороге, упав со скейта, сбегать из дома, носиться по полю и орать во весь голос, спасаться от вил старика Хана и упорно учиться плести косички. Чонгук, наверное, не согласится с тем, что тогда было хорошо: для него это и не детство вовсе. Грустно осознавать, что большая часть того счастливого детства, о котором вспоминают потом с ностальгией взрослые, у Тэхёна была благодаря Чонгуку. Захотелось снова покататься на качелях, размахивая ногами над землей, а ведь уже не в том возрасте. Тэхён грустно опустил уголки губ, в последний раз глянув на их размытое, пересеченное дорогой отражение, и отвернулся. — Из армии? — усмехнулся, неверяще качнув головой. Чонгук пытался ему соврать — это было что-то новенькое. Или, может, он часто врал ему, а Тэхён верил как последний дурак. Последний дурак в этом салоне даже не обиделся — только поглядел на Чонгука недоумевающим взглядом, точно вопрошая «как ты вообще можешь мне лгать?». Как будто Тэхёну и без того не хватает страданий: он же с легкостью новые выдумает, если старые потеряют актуальность. Ну и дурной же у него характер. Очередной сетующий вздох сдержать не удалось. Чонгук явно воспринимает его на свой счет, тут же мягко скользнув по плечу ладонью: — Он ушел позже, и, пока был в Пусане, помогал. А потом уже я попросил знакомых с работы, если что, приглядывать за ней. Тэхён верит с трудом, но решает не озвучивать вслух — лишь прикрывает глаза, покачав головой: — Все равно так странно это. — Что именно? — То, что ты не остался, чтобы проследить за всем лично. Не верю, что ты бы так поступил, — легко пожал плечами. — Но поступил же. И не поспоришь. — Значит, причина уйти была веская. — Была веская, — Чонгук не спорит, но и не дает внятного ответа — заглядывает в глаза, слабо улыбнувшись. Тэхён глядит в его глаза в ответ, устало перебирая в голове еще возможные причины, кроме логичного «закон». Но у него же было еще немного времени… — Какая? — Помнишь, ты сказал, что, когда не взаимно влюблен, хочется, чтобы никого рядом не было? — тихо, без раздумий отвечает Чонгук, будто точно знал, что Тэхён спросит. Или слишком часто об этом думал. — Поэтому и ушел. Помидоры красные, клубника алая, черешня спелая, вулкан извергается, а Тэхён — ядерная смесь из всего этого, разве что пар из ушей не идет. О, если бы были соревнования, где на скорость надо было бы довести человека до крайней точки смущения, Чонгук бы, несомненно, занял все призовые места. И ведь не сбежишь от него никуда в автобусе. Тэхён вжимается лопатками в спинку кресла, но дальше его это от Чонгука не делает: тот все еще сидит полубоком, уперевшись ладонью в кресло рядом с бедром Тэхёна. Хоть в окно прыгай. — Так ты… — Мелькнувшая в голове догадка натурально режет без ножа, но Тэхён заставляет себя проглотить эту эмоцию и осторожно продолжает: — Так ты влюблен? Чонгук подтверждает эту страшную догадку легким кивком головы, не сводя с Тэхёна пристальный взгляд. Аж чесаться все начинает. Тэхён сдерживает порыв отвернуться и просто прокашливается, чтобы попытаться отхаркнуть в ладонь осколки сердца. И кто это? Парень? Или девушка? Он даже не знает, какая у Чонгука ориентация… Не то чтобы он вообще когда-либо был замечен с кем-то, с кем у него отношения ближе, чем у просто друзей. Ну, если не считать ту ситуацию с Кико, но… Чонгук уже сам объяснил, что это было недоразумение, из-за которого Тэхён надышался таких ядовитых испарений, что аж телефон разбил, сердце себе и напоследок ушел в армию. — Кто это? Тэхён даже не уверен в том, что хочет знать, но при этом не может себя остановить. Это тоже определенная степень мазохизма: пытаться узнать у любимого о любимом любимого. — Я знаю этого человека? — после многозначительного молчания Чонгука снова предпринимает попытку выхватить хоть какую-то информацию Тэхён. Чонгук никак не реагирует — только смотрит и так печально улыбается, что у Тэхёна за него сердце болит. Есть ли порог боли, после которого оно уже остановится? Воздух сипло заталкивается через легкие, напичканные чем-то ядовитым. Возможно, в автобусе витают какие-то не менее вредоносные пары. — Имя хотя бы скажи, — просит. Или умоляет. Ему просто надо окончательно разбиться. Чонгук глядит на него долго, пристально и так, будто ему предстоит совершить какой-то ужасно страшно важный поступок в своей жизни. Например, превратить Тэхёну осколки сердца в пыль просьбой не лезть ему в душу — было бы похоже на Чонгука. — Тэхён, — серьезно звучит в ответ. Тот тут же поджимает губы, неловко опустив взгляд. — Ну что?.. — горестно вздыхает. — От тебя вообще нечасто можно услышать о том, что ты в кого-то там влюблен. Естественно, мне любопытно. Извини, что лезу не в свое дело. Чонгук смеется. Смех его, тихий, с какой-то неуловимой ноткой обреченности, становится все громче и громче, пока Чонгук не взрывается от хохота, уперевшись лбом Тэхёну в плечо. На них даже недовольно оборачиваются, а Тэхён замирает всем телом, вытянувшись, и краем глаза глядит на это с непонимающей нервной улыбкой. — Что ты смеешься? — тычет в ребра пальцем. — Хён, — недовольно хмурится. Тот тут же замолкает, встряхнув головой, и таким веселым уже не выглядит: только уставшим как будто в два раза сильнее. — Вспомнил, как мы ходили в кофейню, и ты так заболтался, что не заметил, как утащил чужой чай. С чего бы ему вообще об этом вспоминать?.. Это было-то года четыре назад, когда Тэхён на крыльях любви летел на любое предложение встретиться и забалтывал Чонгука до смерти. Они действительно зашли в кофейню, и Тэхён до того увлекся рассуждениями на тему, почему объединение Северной и Южной Кореи невозможно, что не заметил, как действительно стащил с прилавка два стоящих рядом подписанных стаканчика. Осознал он свою ошибку только тогда, когда, протянув чай Чонгуку, увидел его смеющееся выражение лица. Тот действительно ничего не заказывал. Может, на том стаканчике было написано такое же имя, как и у того, кто нагло украл сердце Чонгука вместо Тэхёна? Он напрягся, попытавшись вспомнить, но это было абсолютно бесполезно: Тэхён не был уверен, что в итоге вообще прочитал написанное там имя. — Я не помню имя со стаканчика, — пожаловался. — Там было оно, да? — Да, — не стал спорить Чонгук. Ну вот. Выходит, это все тот же человек, в которого Чонгук был влюблен еще до ухода в армию. Тэхён даже умудрился не приуныть — только больше напрягся в попытке вспомнить, что там вообще было. Блин, надо было не слушать рассуждения Чонгука, а стаканчик разглядывать — сейчас было бы легче. В голове назло всплывали только аргументы Чонгука, почему и при каких условиях он считает, что примирение все-таки возможно. Тэхён все равно с ними не согласился. Снова стало тоскливо: они все-таки слишком давно не устраивали такие импровизированные дебаты. Не то чтобы это было намеренно — просто с ним было интересно спорить. Тэхён никогда не признается, что иногда намеренно не соглашался с мнением Чонгука лишь для того, чтобы послушать, как серьезно и вдумчиво тот рассуждает. Брови его при этом хмурились, выдавая его сосредоточенность, а руки порой могли даже схватить Тэхёна за локоть, но это лишь потому, что тот, в отличие от Чонгука, всегда так бурно жестикулировал в своем споре, что мог случайно кого-то задеть, не заметив. Мозг рядом с ним реально отключался. Тэхён сглотнул непонятно с чего вообще взявшийся ком в горле (Чонгук всего лишь-то в кого-то влюблен!) и отбросил идею попытаться вспомнить проклятое имя со стаканчика. Сердце целее будет. — Расскажешь, какие замки успел спроектировать, пока мы не виделись? — просто легко сменил тему. Про них Чонгук всегда рассказывал с такой любовью, что можно было бы даже приревновать по-хорошему, но Тэхён был слишком влюблен в мысль о том, что с ним Чонгуку было важно делиться тем, что его увлекает. Соён он никогда не рассказывал. Впрочем, та и не интересовалась. — Воздушные, — с обреченным вздохом отчитался Чонгук, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. — Зачем тебе про замки слушать? Там ничего не меняется. Тэхён коснулся пальцами запястья Чонгука, молча призвав того посмотреть на него. Чонгук неохотно приоткрыл глаза. — Мне всегда нравилось слушать о том, что нравится тебе, — честно признался. Это даже не стоило ему великих усилий. Хотел бы он сказать, что рот ему, чтобы не молчать, дан, но с ним скорее работало наоборот: рот ему дан был как раз для того, чтобы молчать. — Ты был влюблен, — отмахнулся Чонгук. — Это не значит, что сейчас мне будет скучно, — парировал Тэхён. — Ты что, базу какую-то секретную проектировал, что так ломаешься? Раньше тебя хлебом было не корми, дай только поболтать о своих проектах. — Пауза. — Все еще семь понедельников на неделе, — театрально возвел глаза к потолку автобуса. Чонгук заблестел своими так, как делал это всегда, когда говорил о чем-то, что приносит ему удовольствие. Так, как больше всего любил Тэхён. В груди опять заныло. — А у тебя — пятниц, — не остался в долгу Чонгук. От старой вернувшейся фразы заколотилось сердце, и Тэхён совсем-совсем поверил: все точно будет хорошо.