Мысли о тебе

Что мне сделать для тебя, чтобы ты понял, какое ты сокровище?

Каждый раз, когда проговариваю это слово, всегда вспоминаю Чимина. Он называл сокровищем меня, и я искренне не понимал, как я могу быть им? А теперь, наверное, понимаю.

Но причины, почему Чимин так был влюблен в меня, нет. Вряд ли когда-то пойму просто потому, что мы в любом случае не выбираем, кого любить, и если бы у меня спросили, за что я люблю тебя, я бы назвал тысячу и одну причину, но вряд ли хотя бы одна смогла бы действительно стать настоящей. Просто потому что это ты, и таких, как ты, больше нет, наверное? Для меня нет. Кто-то посмотрит на тебя и скажет «угрюмый», а я не буду спорить. Не надо им тогда знать твою не угрюмую сторону. Будь таким только со мной. И будь счастливым, пожалуйста.

Наверное, это наша с тобой встреча мне была нужна просто для того, чтобы моя любовь к тебе тоже изменилась. Она вообще никогда не была одинаковой, представляешь? В детстве это было слепое восхищение, почти поклонение, такая искренняя чистая радость просто от одного присутствия, что даже грустно, что я умудрился растерять это чувство. В подростковые годы это была едкая любовь, ревнивая, колючая, мне хотелось, чтобы ты смотрел только на меня, говорил только со мной, я отказывался принимать то, что у тебя есть обязанности, даже навязанные тебе самим собой, но все же. Я все отказывался понимать и жутко злился. В университетские годы это была тоска: я любил тебя, и это было правда больно. Мне хотелось, чтобы это закончилось, я говорил. Очень хотелось. Я старался изо всех сил, я убеждал себя в том, что больше не люблю тебя, а потом каждый раз сдавался из-за одного твоего взгляда.

Сейчас… Сейчас мне не нужно, чтобы ты был со мной. Не в том плане, что я этого не хочу. Хочу конечно. Очень хочу. Но гораздо больше хочу, чтобы ты был просто счастлив: со мной, без меня — неважно. Моя любовь к тебе больше не ранит и не режет — она как будто поддерживает. Впервые, за все эти годы мне не страшно просыпаться утром. Мне казалось, что со мной все в порядке, но, оказывается, я не знал, что может быть лучше, пока не встретил тебя вновь.

Да, я ревную. Куда без этого? Ужасно хочу узнать, кто все-таки умудрился украсть твое сердце, грущу и ревную-ревную-ревную, но то — мимолетные эмоции. Они проходят быстро, а мое спокойствие остается. Мне хорошо. Очень.

И верю в то, что однажды ты искренне скажешь так же и о себе.

2027.06.01

Ким Тэхён

Запись №56 Ты важнее всех, глупый. Самый важный. Я буду повторять тебе это каждый раз, когда ты будешь думать, что в мире есть что-то, что будет важнее, чем ты. Для меня — нет. 2027.06.03 — Парадокс выбора, — Юнги по-умному хмыкает, откинувшись на спинку стула, и до того довольно вытягивает ноги, что задевает ими Тэхёна. Впрочем, не извиняется. — Чем больше вариантов, тем тяжелее выбрать. Хочешь, облегчу тебе задачу? Тэхён отрывает взгляд от меню, недовольно выгнув брови. Нога Юнги упирается прямо в лодыжку, и, скорее всего, пачкает брюки своими ботинками, но это волнует меньше, чем то, что он не может выбрать себе напиток уже добрых пятнадцать минут. Впрочем, брюки тоже жалко, так что он все-таки подпинывает Юнги и снова утыкается взглядом в ламинированный лист со списком как будто бы всех алкогольных напитков, которые только можно достать в Сеуле. — Ну и?.. — решает все-таки воспользоваться помощью друга Тэхён. — Нажраться или пригубить? «Нажраться» звучит хорошо, потому что на следующий день долгожданная суббота, а это значит, что не надо будет переться в офис с головной болью. «Нажраться» звучит хорошо, потому что мыслей точно не будет ближайшие несколько часов, а это значит блаженный штиль и идиотские поступки, которые потом точно останутся памятью на телефоне Юнги. Впрочем, идиотские поступки в этой шкале скорее имеют отрицательное значение, но Тэхён всегда учитывает риски и готов на них пойти. — А ты?.. — Посрать, — Юнги покачивает головой. — Меня в любом случае Хосок заберет, так что я волен делать, что захочу, и не переживать о том, что моя задница не доберется до дома. Чего не скажешь о тебе. Самый умный нашелся. Как подъебнуть, так это он первый. Тэхён пинает его в голень, чтобы оставить на ней тоже ровный отпечаток своей туфли, и горестно вздыхает: — Тогда нажраться. — Крепкое, чтобы язык свело и горло содрогнулось от спазмов, или легкое, чтобы в башке еще трое суток потом звенело? — Не хочу шампанское. — Тогда давай виски. Или можем, как те девицы, что стреляют в тебя глазками с того момента, как ты уселся на стул и закатал рукава рубашки, взять по «Сексу на пляже». Или «Малибу». Или… — Виски. Посрать на девиц. — Пойду закажу. — М-м. Самое время отключать телефон, чтобы на утро не находить в фотопленке кринжовые селфи на фоне размазанного фонаря со своим таким же размазанным, расплывшимся в смутном удовольствии лицом или, что хуже, переписку с кем-то давно уже забытым, идея потревожить которого пришла именно в тот момент, когда мозг объявил перекур. Впрочем, такими ужасами Тэхён не занимается. Обычно. Но черт его знает, что взбредет ему в голову, когда есть возможность написать Чонгуку. И, даже если Тэхён признается в любви, ничего, но все-таки хотелось бы сделать это красиво и, желательно, на тарабарском, чтобы и Тэхён, и Чонгук нихуя не поняли и потом смогли сделать вид, что ничего, собственно, и не было. А вот фотографий, наверное, избежать не получится, как бы Тэхён ни отключал свой телефон. Что происходило в его голове каждый раз, когда в него попадала капля алкоголя, а в поле зрения — бескровное лицо Юнги, не знал, наверное, даже сам боженька, миротворец, создатель всея человечества, но почему-то именно с Юнги и именно в моменты, когда состояние было близко к характеристике «в щепки», Тэхёну всегда смертельно требовалось сделать фоточку «на память». Всегда около какого-то фонаря и всегда с трясущимися, как у заядлого наркомана, руками. Кажется, у Юнги есть отдельная папка с фотографиями, и всегда с одного ракурса, и всегда с одинаково поплывшим лицом Тэхёна. Шутки про рабочую сторону перестали звучать только где-то полгода назад, потому что перестали быть смешными, но папочка все еще существует, а руки Тэхёна в любом случае доберутся хотя бы до какой-нибудь свободной камеры в этот вечер. Ну и ладно. jeon.jungkook Ты где? Тэхён прищуривает один глаз, потом второй, потом приближает телефон поближе, чтобы на всякий случай убедиться в том, что ему реально написал Чонгук в семь вечера пятницы, чтобы узнать его местоположение. То, что он спрашивает, значит только то, что сам Чонгук уже дома, обнаружил, что дома нет Тэхёна, и это охуеть!.. Ладно, это не охуеть — это значит, что Тэхён облажался и забыл предупредить Чонгука, что пойдет в бар. Еще не поздно отказаться от всех своих планов и по-быстренькому свинтить домой.

В баре

Извини, я забыл предупредить

jeon.jungkook С кем?

С Юнги-хёном

Хочешь, присоединяйся

Или я приеду домой

jeon.jungkook Не нужно Все нормально, просто уточнил Мало ли что Ты до дома потом добраться сможешь? Точно. Чонгук же ведет праведный образ жизни и воздерживается от всего, что могло бы скрасить его жизнь красками разными, белыми, красными… Может, вино все-таки взять? — На. А. Поздняк метаться. Тэхён с благодарным кивком двигает стакан к себе, дернув уголком губ в легкой полуулыбке от того, как приятно зазвенели, стукнувшись друг о друга, кубики льда, и подносит ко рту свое адское пойло, которое станет причиной его утреннего очередного отказа от употребления алкоголя когда-либо в своей жизни до следующего похода в бар с Юнги. — А чокнуться?

Зависит от того, как много в меня вместится виски…

Шучу

Доберусь

jeon.jungkook Ладно Если что, пиши

Если что заберешь?)

jeon.jungkook Если что — заберу Хорошо провести вам время Тэхён с улыбкой оставляет на последнем сообщении Чонгука свой влюбленный лайк, блокирует телефон и только потом переводит взгляд на Юнги. Последний держит в руках стакан с виски в чуть приподнятой руке, и точно так же чуть приподнята его бровь в выражении крайней степени скепсиса, который угрожает вылиться в то, что телефон Тэхёна до конца вечера окажется в карманах не его брюк. — Я уже чокнулся, — с расплывшейся улыбкой. — Я заметил, — невозмутимо парирует Юнги. — Уровень твоего айкью и правда стремится к нулю, когда тебе пишет Чонгук. С тихим звоном чокаются бокалы, на языке горчит виски, в желудке оно сгорает, а сердце тепло тлеет, но уже вряд ли от виски. Хотя Чонгук мог бы сойти за сорт особого качественного, выдержанного в бочке не менее двадцати лет ирландского виски, который Тэхёну никогда не доводилось попробовать, как, блять, никогда и не доводилось попробовать Чонгука. Во всех смыслах. — Так все. Пей лучше залпом, чтобы быстрее накрыло, у меня лицо кукурузится с того, как громко ты о нем думаешь. — Осторожно, я могу подумать, что ты ревнуешь, — поддевает Тэхён, нисколько не оскорбившись. Вряд ли у него все-таки получится совсем не думать о Чонгуке, хотя и взгляд Юнги заставляет по телу пробежать дрожь такого вида, которая бывает, когда идешь домой после того, как неудачно решил сбежать с уроков, а потом был найден с поличным в небольшой заброшке с бутылкой соджу в руках. Благо, все-таки не мамой. — Осторожно, я могу реально начать ревновать, и тогда до дома ты все-таки не доберешься. Но до дома Тэхён все-таки доберется. С трудом, конечно, когда уже сделает свою фирменную фотографию на телефон Юнги прежде, чем тот с паскудной ухмылочкой его отберет и сразу же засунет снимок в нужную папочку под названием «хлев». Сам он вообще свинья. Тэхён даже фыркает это вслух, но Юнги уже его не слышит, потому что благополучно укатывает домой на машине своего трезвого и благоверного как стеклышко, а Тэхён — на неблаговерном такси, потому что доверия к ним вообще никогда не было, нет и не будет. Дело в счетчике, который вечно пристегивает лишние воны, пока сам водитель ни хрена не пристегивается и Тэхёну не советует. Ну да, так до рая быстрее будет, но вслух, конечно, причина озвучивается гораздо более благонамеренная: в случае, если скрутит, выблевывать свой невыдержанный виски можно будет быстро, просто вывалившись из двери на землю. И вообще!.. Тэхён не настолько пьян. Они в целом никогда не напиваются до состояния, когда не в силах даже поднять себя на ноги, так что Юнги, например, не особо волновался, хоть и проследил своим благословляющим и отпускающим все грехи взглядом, чтобы Тэхён усадил свою жопу в нужное такси, и даже помахал ладонью. — А теперь домой и падай с порога ему на губы, — вместо воздушного поцелуя на прощание. Честно говоря, в последнее время хочется упасть губами ему на татуировки или на сердце. На сердце особенно — и поцеловать его. И целовать-целовать-целовать. Ну и мутные же мысли. Тэхён медленно моргает, весь путь пытаясь сосредоточиться на мелькающих точках фонарей ночного Сеула, но те размазываются и уносятся назад слишком быстро, а таксист болтает что-то о том, что цены нынче слишком высокие, особенно на такси, так что доставай купюры, путник, в скидке точно откажу. Не очень-то и хотелось. Ему даже на чай не жалко дать, и он, собственно, и дает прежде, чем выйти на улицу и с тяжестью вдохнуть в себя спертый влажный летний воздух. Ну и жара. Приходится оттянуть от горла рубаху, а потом, психанув, расстегнуть одну пуговицу. Пиджак отправился на локоть еще только при выходе из офиса, а рукава рубашки закатились вместе с глазами Тэхёна, когда он приземлил свою задницу на стул в баре. Девицы те к нему все-таки подошли и получили в ответ вызывающее «я гей». Даже не скривились — прогресс. Но поглядывали на Юнги и Тэхёна они потом с такими мерзкими полуулыбками, что хотелось сказать, что он не просто гей, а сложно, кудряво влюбленный в самого прекрасного на свете человека, который вернулся домой как штык, а Тэхёна дома не застал. От этого снова горечь во рту, хотя виски уже давно выпит и заеден дешманскими чипсами, и даже запит обычной минералкой. Все равно горчит. Дома темно, как полагается в такое время суток, на пороге не встречает никакой лающий пес, как того хотелось в подростковые годы, пока Тэхён вдруг не осознал, что он скорее убьет несчастное животное, чем сможет о нем нормально позаботиться. Да и это было бы убийственно: собачка тосковала бы по Тэхёну, а Тэхён — по Чонгуку. Почти любовный треугольник с элементами зоофилии. Фу. Надо переставать думать. Тэхён чуть мотает головой, вслепую стаскивая с себя обувь, и по наитию бросает пиджак. Судя по звукам, на пуфик все-таки попадает. Так, все. Пить, мыться, спать. Где-то между этим порядком действий можно еще заглянуть в комнату Чонгука и просто крипово поглазеть на него в ночи, но Тэхён так не делал с подросткового возраста, хоть и горел желанием. Все же мечты когда-то сбываются, да? Дай боже, блять. Путь в кухню лежит через гостиную, в которой заманчиво горит нижний свет и беззвучно балакает со включенного телевизора какая-то девушка, которая, судя по выражению лица, толкает какой-то нереально чувственный монолог о важности чувствования чувств всех чувствующих людей. Или в любви признается. И так, и так — мелодрама обычная. Чонгук не спит, что ли? Его искать не приходится: находится в то же мгновение, когда взгляд переводится со скучного телевизора на длинный диван и такого же длинного Чонгука на этом диване. Спит все-таки. Выходит, и правда желания сбываются. Тэхён истерично хмыкает, стараясь настолько бесшумно, насколько это возможно, когда в башке один сплошной шум, подойти ближе и подобрать со столика пульт. Щелк. Важный чувственный спич прерывается на полуслове и обращается темным экраном, отражающим растрепанное лицо Тэхёна и его уставшую прямую шевелюру. Она как будто особенно расстроена и поникла прядями на лбу. Завиться не получается, вот и грустит. Ничего страшного — главное, что у мыслей получается. Они вообще как-то особенно кипят и вьются, когда Тэхён с поверженным вздохом опускается на корточки рядом с диваном и, наверное, с наитупейшим выражением крайней степени влюбленности лица подпирает щеку ладонью и смотрит. У Чонгука, как те самые линии, которые рисуют мелом вокруг трупа, выложены какие-то документы с расчетами по контуру тела, ноутбук грустно потух в ногах, заработался бедняга, а брови чуть хмурятся. Думает великие думы даже во сне. Хочется разгладить их пальцем. Тэхён слишком пьян, чтобы отказывать себе в этом удовольствии. — И в чем смысл приходить домой раньше, если все равно просидел весь вечер за работой? — вслух это звучит гораздо более нежно, чем оно звучало в мыслях. В мыслях это вообще была ярость, да. — М-м, — Чонгук от того, что кто-то очень пьяный и кудрявый тычется ему пальцами в брови, хмурится еще больше и чуть мотает головой. — Я просто не подумал о том, что ты не можешь быть свободен каждый вечер, — бормочет. — Как обычно, — вздыхает. — Прости. Тудум Причина сердечного приступа снова морщится, а потом со вздохом переворачивается на бок. Пальцы соскальзывают с бровей и тянутся по виску в мягком, немного озадаченном прикосновении. Это он во сне болтает или проснулся? Тэхён не успевает отдернуть в испуге руку, а Чонгук еще раз тяжело вздыхает, немного трется щекой о диванную подушку и только потом с такой тяжестью поднимает веки, что становится его дико жаль. Надо было держать рот на замке. — Вернулся? — Чонгук выглядит сонным, уставшим и снова бесконечно мягким, когда вздергивает уголки губ и тянет чуть хриплым со сна голосом, не давая вставить и слова. — В этот раз без приключений? — Каких приключений?.. Приходится прокашляться и невозмутимо отнять руку. Если он сделает вид, что это ничего не значило, то оно почти так и будет. Ничего не значило, да. Теперь это почти истина. Юнги бы даже сказал, как называется этот эффект. Наверное, какой-нибудь «беспросветной влюбленности», а в качестве побочек как раз резко падающий уровень айкью и реакция улитки. — По домам заброшенным не лазил? — еще шире улыбается Чонгук. — Хён, — Тэхён морщит нос, — забудь эту историю, серьезно. Чонгук тихо смеется и слабо мотает головой: — Не хочу. Приятная тишина. Тапиоки в мягком желтом свете ночника мерцают, как звездочки, и улыбаются так, как умеет только Чонгук. Если и есть способ поставить весь мир на колени, то только этот взгляд. Троя пала из-за таких глаз. Римская империя низверглась под этим взором. Корея раскололась в войне за его обладание. — Хён. — Да? — шепотом. — Ты важнее. Губы немеют от того, как тяжело, оказывается, говорить об этом ему. Особенно когда он смотрит в упор, не моргает, а чернота в его глазах сбивает мысли и путает дыхание. — Ты важнее любых моих планов, — совсем тихо. Тэхён даже не уверен в том, что Чонгук его действительно слышит, хоть тот и не переспрашивает. Документы с шорохом слетают на пол, проминается с тихим скрипом диван. Чонгук чуть нависает сверху, зачем-то опустив уголки губ ниже допустимого минимума, и прячет ладонь в прямых захимиченных прядях. Взгляд у него смертельно красивый. Дыхания не хватает его выдержать. — Если бы я сказал тебе то же самое три года назад, — Чонгук вглядывается в преданно поднятые на него глаза с таким выражением лица, будто и правда пытается прочитать что-то в этих кудрявых мыслях, — ты бы остался? Тудум Взгляд выдержать все-таки не получается. Тэхён жмурится, отчего-то чувствуя, как подрагивают его собственные ресницы, и кусает губы, чтобы сдержать себя от всяких идиотских пьяных поступков. А так хочется. А так чертовски хочется, что снова немеют губы. Кончики пальцев Чонгука пропускают отравленные пряди волос с какой-то совсем знакомой, оттого и болезненной нежностью, и становится совсем неважно то, что скажет или спросит Тэхён дальше. Лишь бы это никогда не прекращалось. — Вот же глупый, — с сожалением. Еще мгновение — и к макушке прижимаются неонемевшие губы Чонгука и выпрямляют всю эту беспорядочную вязь мыслей в голове. Тяжелый вдох, будто попытка вобрать в себя эти мысли, тоже его, тоже родной, привычный, как смех мамы, как визги Арин, как скрип качелей и просьбы Соён заплести косы. Что-то такое, как звучит детство и Чонгук. Почти музыка. — И что ты сделал с моими любимыми кудрями? — шепотом в сердце мыслей. — Больше не буду, — искренне обещает Тэхён. Чонгук смеется. Отстраняется с мягкой улыбкой едва заметно вздернутых уголков губ, проводит ладонями по листам документов. — Пойдем спать. — Как будто и не было ничего. — Устал же, наверное. — Пойдем. Святая прямота в мыслях. Виток улыбки на губах и такой беспорядочный шум в мыслях, не кудрявых, а пружинистых, кольцами и дугами в идеальном, строго выверенном хаосе. Так сладко-сладко колотится сердце. И сна ни в одном глазу. Запись №57 Хочу, чтобы ты всегда так улыбался. 2027.07.14 Бесконечно можно смотреть на то, как горит огонь, течет вода и скептично выгибает брови Чонгук. Особенно теперь, когда у него в левой штанга, с которой самые заядлые бодибилдеры не потягаются — любого к земле прибьет, поставит на колени. — Что? — впрочем Тэхён невинно улыбается, чувствуя легкое предвкушение, как будто кто-то пощекотал ему легкие перышком изнутри. В руках непривычно ощущается джойстик. Во-первых, потому что новый, не отыгранный, не кинутый десятки раз на пол со психу, оттого и как будто даже более жесткий, чем тот, что дома. Во-вторых, честно говоря, Тэхён не помнит, когда в последний раз брал в руки джойстик, чтобы поиграть. — Ты ее тайком, что ли, из дома утащил? Впрочем, Чонгук отвлекается от своего невероятно скептического созерцания Тэхёна и его приставки, и как будто нарочно ведет взглядом по дивану, задумчиво толкая кончик языка в щеку. Вероятно, прикидывает, как хорошо ему будет лежать среди своих бесконечных документов на нем. — Это новая. Я купил. Чонгук снова поворачивается и снова скептично выгибает брови. Забавный. Красивый. Тэхён кусает губу, отвернувшись к экрану, пробормотав скомканное: — Увидел в магазине и подумал: «Вау, хочу». Камень в огород Чонгука прилетает до того смачно, что того, вероятно, оглушает на пару секунд, раз он многозначительно молчит и просто пилит мягким обреченным взглядом. Ну еще бы, вряд ли он не понял, кого Тэхён пытался поддеть этой фразой. — У тебя хоть деньги-то после этого остались? Тэхён, задрав голову, глядит на Чонгука снизу вверх и до того широко растягивает губы в наигранной улыбке, что последний выгибает уже обе брови. — Нет, все. Бомжую до следующей зарплаты. Кажется, Чонгук сарказм не уловил. Или предпочел не улавливать. — Почему у родителей не попросил? Они же всегда готовы дать тебе денег. О, точно предпочел не улавливать. Теперь сам камнями кидается, иронично улыбнувшись. — Ты что, — Тэхён разводит руки в стороны, пожав плечами, — они же на работе аж по три полных учебников портфеля носят, как могу после этого просить у них деньги на всякие игрушки? Лучше пусть они потратят их на что-то для себя. — Не подумал о том, что они будут гораздо счастливее, если потратят эти деньги на то, что сделает счастливым их горячо любимого сына? Вот говнюк. Тэхён кусает улыбку, заглядывая в тепло улыбающиеся тапиоки, и снова позорно хочет ненавистный бабл ти. Отворачивается. Хотеть все равно не перестает, блин. — А я был бы гораздо счастливее, если бы они вкладывались не только в мою жизнь, но и в свою. Это тоже важно, — ставит мягкую точку Тэхён, беззаботно пожав плечами, и до того, как Чонгук успел бы превратить ее в запятую, приподнимает джойстик, вопросительно выгнув бровь: — Сыграем? И вкладывает максимум своих надежд и веры в это предложение. Ответ следует не сразу, потому что Чонгук сам отчего-то слишком долго вглядывается в ответ в глаза Тэхёна. Возможно, ищет какое-то подобие совести, но там ее вообще-то уже давно нет. В итоге вздыхает. Улыбается. Кивает: — Конечно. Не подпрыгнуть бы от счастья. Тэхён помнит, как в детстве Чонгуку нравилось играть в гонки и строить домики в майнкрафте, но времени на поиграть у них всегда было до обидного мало, потому что рано или поздно прибегали Соён и Арин и яростно требовали уделить им внимание. Чонгук никогда не отказывал и всегда принимал свою участь без возражений и уговоров дать ему поиграть подольше. А после смерти госпожи Чон они почти и не играли… — Выбирай. Джойстик в его руках смотрится даже непривычно. Да и Чонгуку как будто тоже непривычно: вертит его, чуть нахмурившись, как будто вспоминает, что и какая кнопка значит, потом переводит взгляд на экран и хмурится больше: — Мне все равно во что, Тэ. — Выбирай, хён, — голосом, не терпящим возражений. Тем более что Тэхён постарался: закачал столько игр, что у самого аж в глазах от их количества рябило. И все знают, что чем больше возможностей, тем сложнее определиться. Юнги всегда по-умному называет это «парадоксом выбора». Наверное, в случае, когда вариантов и правда слишком много, человек, тем более такой, как Чонгук, предпочтет выбрать что-то уже явно знакомое и опробованное. По крайней мере Тэхён совсем не удивляется, когда на экране загорается заставка похожей на старую игры в гонки, ради которой пришлось чуть ли не продать душу, потому что именно та версия, которая изначально нужна была, не поддерживалась на новой модели приставки. Так и знал, что надо было старую покупать! Тэхён берет свой джойстик, чуть ерзая на ковре, чтобы устроиться удобнее, вжимается лопатками в диван за спиной, терпит порыв прижаться к Чонгуку и уронить ему голову на плечо, когда тот со своим фирменным вздохом усаживается рядом. Выбирает себе свою любимую красную машинку, запускается трасса. Таймер отсчитывает три секунды в обратном порядке, и Тэхён аж весь напрягается, когда с силой зажимает кнопку газа и срывается с места. Чонгук от этого бросает очень громкий смешок. Сам он расслаблен настолько, насколько, казалось, он вообще никогда не может быть расслаблен, и хотелось бы повернуть голову, чтобы посмотреть, как огни трассы с телевизора отражаются в его глазах. Совсем даже не напрягается? Машинки лавируют друг между другом, обгоняют, отстают, Тэхёна чуть не заносит на повороте, и он сдерживается, чтобы не заматериться, а потом все-таки не сдерживается, но уже не матерится, а радостно восклицает что-то невнятное, когда чудом и божьими молитвами приходит на финиш самым первым. Оборачивается к Чонгуку, тут же впиваясь, наверное, каким-то даже чересчур взбудораженным взглядом в его лицо, и только потом… замирает. Чонгук опускает руки с джойстиком на колени и покусывает колечко в губе, когда оборачивается к Тэхёну, видимо, чтобы впитать его радость в себя и насладиться игрой вот в таком абсолютно не классическом виде. — Ты поддался, — радость слетает с лица Тэхёна в мгновение ока. — Ни в коем случае, — невозмутимо отрицает Чонгук, дернув уголком губ. Засранец. Аж взреветь хочется. Тэхён взвивается над ним, нахмурившись, и шуточно замахивается кулаком. Этот кулак прилетает в подставленную ладонь, и пальцы Чонгука чуть сжимают его, удерживая на месте, пока сам он только посмеивается. — Ты поддался, хён! — Я просто давно не играл. — Ты под-дал-ся. — И опыта у меня будет поменьше, чем у тебя. У него глаза блестят. Они всегда так блестели, когда им удавалось выкроить немного времени на приставку, и даже тогда Тэхён все равно всегда побеждал абсолютно во всех соревновательных играх. Что-то в этой жизни неизменно. Чонгук всегда поддается, а потом смотрит с улыбкой на то, как радуется Тэхён. Только если в детстве это было не так очевидно, да и не то чтобы Тэхён задумывался о том, почему же Чонгуку никогда не удается выиграть, то теперь это как будто лежит на поверхности. Прям под носом. Аж взвыть хочется. — Давай еще раз. — Все равно нет смысла с ним спорить. Тэхён запускает новую трассу и аж подбирает под себя ноги. Сейчас он будет стараться изо всех сил. Не выиграть — доказать Чонгуку, что тот поддается. Поддается он, на самом деле, настолько очевидно, что у Тэхёна не находится слов. Машина его едет все медленнее, сначала сбрасывая скорость совсем незаметно, и так же незаметно сбрасывает скорость Чонгук. Обгоняют машины ботов, уносясь вперед, а Тэхён едет все медленнее, медленнее, с каждой секундой все мрачнее и мрачнее сдвигая брови на переносице. В какой-то момент его машина просто останавливается ровно перед линией финиша, потому что некуда уже снижать скорость, и точно так же останавливается ровнехонько за ним машина Чонгука. Тишина. Тэхён поворачивает голову, надеясь, что его лицо выражает всю степень скепсиса, с которым он смотрит на эту ситуацию, а Чонгук на него даже не смотрит — пялится в экран с такой улыбкой на губах, что становится просто все равно. Ну хочет поддаваться? Ну и пусть! Если это делает его таким счастливым, то вообще наплевать! — Не поддаешься, хён? — Кнопка заедает. — Он тут же важно хмурится, принимаясь осматривать джойстик с наигранной внимательностью: — Ты что, подержанную модель купил? Да он офигел, что ли? — Эй! — И становится все равно на то, что он обещал себе держать себя в руках. Чонгук что-то хохочет, невнятно выговаривая, когда Тэхён плюхается на него с руками и ногами и агрессивно тянется к его джойстику. Джойстик ловиться не хочет, потому что ладонь Чонгук уводит в сторону, второй упираясь Тэхёну ровно в его грохочущее сердце в груди, и заглядывает в глаза снизу вверх, бесстрашный. Не пугают его, видите ли, угрозы Тэхёна о кровожадной расправе. — А ну дай сюда!.. Дай! Я покажу тебе, какой он «подержанный». Хён! В груди что-то пузырится и лопается от того, как громко и заливисто он смеется. — Что смеешься? Отдай! Тэхён чуть встряхивает головой в бесполезной попытке сбить с глаз уже немного вьющиеся волосы, агрессивно тянется и кусает губы, чтобы самому не разулыбаться. Только спустя три минуты бесполезной возни, джойстик магическим образом оказывается в руках, и Тэхён с видом мрачного торжества зажимает кнопку газа и приводит машину Чонгука на финиш. Жаль, что предпоследним, но главное, что раньше самого Тэхёна. — Доволен? — и все равно глаза у него блестят так, будто все-таки плевать ему на эти игры. — Недоволен, — наигранно куксится Тэхён. Чонгук полулежит на паласе, с улыбкой рассматривая то, как тихо бормочет под нос проклятия Тэхён, пока выключает на хрен гонки и ищет что-нибудь другое, не соревновательное. Сам себя в ловушку загнал: в глазах все расплывается от количества игр. — В майнкрафт с тобой играть тоже нельзя, — все то же недовольное бормотание. — Ты и там будешь заниматься тем же, чем на работе: пока замок не построишь, не угомонишься. — Я не смогу построить замок, если не будет того, кто добудет ресурсы. Странно говорит. Как будто задумчиво. Тэхён чуть хмурится, поворачивая лицо к Чонгуку, и пытается вдуматься в смысл слов. Он вообще редко говорит что-то просто так. — Замок хочешь? — А тот только бровь выгибает, оставив на губах легкую улыбку. — С милым и в шалаше рай, — но это Тэхён больше бормочет, все-таки сдаваясь и запуская на экране майнкрафт. — Твоя тяга к строительству меня пугает. Отвлекись от работы хотя бы на… — Дело не в тяге к строительству, — Чонгук качает головой, перебивая и улыбаясь еще шире. Становится жарко и тесно в груди, когда он прислоняется плечом к плечу Тэхёна, чуть сползая ниже, чтобы уложить на него свою голову. — А в чем? Хочется окаменеть и никогда не двигаться. Тэхён сжимает губы, разглядывая потерявший всякую ценность джойстик в руках, и едва ли слышит собственный голос за стуком в ушах. — Мне нравится делать это для тебя. Тишина. Тэхён сжимает губы сильнее, чтобы не расплыться в довольной улыбке. И правда. Он всегда громче всех восхищался всем, что бы ни построил Чонгук. А Чонгук всегда каждый раз старался придумать что-то еще более грандиозное. Запись №58 Когда ты так говоришь, мне очень хочется верить в то, что мои чувства к тебе взаимны. Поэтому прекрати. Не строй замок, пожалуйста. Если он окажется воздушным, я разобьюсь. 2027.08.01 Глупо было надеяться на то, что Чонгук изменится как по щелчку пальцев. Он не. Его мир продолжал стоять, как бы Тэхён ни бился снаружи и головой, и руками, и ногами о стены в тщетной попытке хоть что-то изменить. Возможно, самому Чонгуку это просто не нужно было. Хотя разговоров о работе Соён и правда больше не было: смирился. Но вряд ли это можно назвать хотя бы маленькой победой. По ощущениям это было как помахать на себя ладошкой в очень жаркий день: стало немного легче, но все еще хочется в чан с ледяной водой. Чонгук продолжал оставаться с Тэхёном по выходным, и по будням теперь всегда уточнял, будет ли Тэхён дома. Это были красивые, сладкие вечера, но мысли о них всегда были горькими, потому что Чонгук просто… отказывался оставаться наедине с собой. Точнее, всякий раз, когда все-таки оставался, доставал ноутбук, документы и принимался работать. То ли ему было некомфортно слушать свои мысли, то ли просто настолько было нечем заняться — Тэхён не знал точную причину, но догадывался, что дело все в той же беспросветной влюбленности в кого-то, с кем невзаимно, и всегда просто расстраивался. Чонгук не умел отдыхать один. Хотелось его поцеловать, но чтобы поцелуй обязательно был живительным. Тэхён не умел целовать так, чтобы сразу залечивались все раны, и не умел так обнимать, да и Чонгуку не нужно было ни то, ни другое. Возможно, все, что ему нужно было, это чтобы его близкие были счастливы. Благородная цель — неблагородные методы. Тэхён морщит нос, когда утром субботы Чонгук встречает его с очками на переносице и с карандашом между пальцев. Это значит, что и сегодня он нашел себе очень важное и интересное занятие. — Я ненадолго. — Будто прочитав все мысли Тэхёна, обезоруживающе улыбается. — Очень срочно. Я быстро, а потом можем посмотреть что-нибудь или пойти прогуляться. — Задумывается ненадолго. — Если ты свободен. Кажется, бесполезно снова повторять ему, что Тэхён для Чонгука свободен всегда. — Свободен, — согласно кивает Тэхён. Злость растворяется тогда, когда Чонгук убирает с лица прядь волос. Тэхён волнуется гораздо сильнее ее в это мгновение. День обещает быть долгим и, возможно, с каким-то ярким и полезным для влюбленного сердца окончанием, поэтому в первую его половину Тэхён, немного вдохновившись Чонгуком, садится за китайские идиомы и очень долго ломает голову над их запоминанием. В какой-то момент они начинают скакать перед глазами от радости, что их все-таки учат, а Тэхён решает, что это верный признак того, что надо сделать перерыв. Выпить… воды. Или чаю. Чего-нибудь. Невзначай напомнить Чонгуку о своем существовании и понадеяться, что тот отложит свои бумажки и уделит внимание нуждающимся, а не схватится за какую-нибудь уборку. Она у них вообще-то всегда по расписанию именно по субботам. — Нет-нет, я же сказал, что этого недостаточно... — Его голос, спокойный и размеренный, достигает слуха еще только на подходе в гостиную, и Тэхён от нечего делать так и замирает в дверях, прислонившись плечом к косяку, и просто слабо улыбается, вслушиваясь. — Сейчас. Погоди. Мне надо посмотреть расчеты еще раз. У Чонгука смешно спрятан за ухо карандаш, а еще длинные рукава кофты сползают по запястьям на пальцы. Когда он усердно думает, всегда начинает невозможно мило покусывать свое колечко в губе и при этом хмуриться так, будто решает вопросы мировой важности. Конкретно в это мгновение он еще и вздыхает так тяжело, будто вопрос мировой важности все-таки нерешаемый и империя неизбежно рухнет. Взгляд его ведет по вороху бумажек, разложенных на столике, какому-то страшному чудовищу, которое принято называть чертежом, с экрана ноутбука рядышком, а потом внезапно магнитится к Тэхёну в дверях. — О, Тэхён-а, — выглядит как будто даже немного смущенным, — можешь, пожалуйста, принести мне из моей комнаты черную папку? Она в левом шкафчике над столом на верхней полке за обычной деревянной дверцей, а не стеклянной. Пожалуйста, — чуть заламывает брови, — это очень срочно. Страшно то, насколько точно он знает расположение всех вещей в своей комнате. Тэхён бы так никогда не смог. — Конечно. Помочь несложно, тем более если это ускорит процесс освобождения Чонгука от лап беспощадной и зубастой работы. Комната у Чонгука, где бы он ни жил, всегда поразительно одинаковая. И дело даже не в мебели или ее расположении — просто в атмосфере. Всегда стерильно чисто, и черта с два Тэхён найдет под кроватью хоть один носок, а на столе хоть одну бумажку. Всегда все четко на своих местах, никакой одежды на стуле — только в шкафу, и даже провода зарядок у него не перепутаны, а у Тэхёна вечно сплетаются в один кудрявый комок, потом не найдешь, что от чего. Папка и правда оказывается ровно там, где Чонгук и сказал, а под ней еще несколько — других цветов. Тэхён с легкой заинтересованностью глядит на соседний шкафчик со стеклянной дверцей, пока хлопает не стеклянной, и этот хлопок очень удачно сливается и заглушает удивленный тудум в сердце. Аж в ушах зазвенело. — Чего?.. Тэхён опускает папку на стол и хмуро, с замирающим дыханием занимается тем, чем никогда не будут заниматься люди приличные и воспитанные. То есть роется в чужих вещах. За стеклянной дверцей просто разные фотографии, рамочки, пара фигурок, похожих на те, что вечно любит дарить Арин, обычные безделушки, но почему-то всегда особенно ценные, несколько рисунков маленькой Соён, судя по человечкам, но это все не то, не то. Руки немного дрожат, когда достают с полки ворох обычной бумаги. Тэхён бы, может, на нее и никогда не обратил внимание, если бы не зацепился взглядом за надпись на самой верхней… открытке.

С днем рождения, хён!

Отвратительно детским почерком Тэхёна. Откуда они, черт возьми, у Чонгука? Тэхён был уверен в том, что их просто выкинули, потому что не нашел ни одной, когда, собирая свои вещи для переезда в Сеул, перебирал коробку со своими личными вещами. Просто по приколу перебирал, вспомнил про открытки и не нашел. Они все это время были у Чонгука? С губ рвется болезненный вздох. И сердце сжимается. На самой первой открытке нарисован знакомый человечек с пожаром на голове, другой человечек и тот самый гроб, который впоследствии неиронично оказался качелями. Чонгук его себе… на руку набил. — Тэхён-а? Не нашел, что ли? Тэхён вздрагивает. Едва не роняет эту толстую кипу открыток, которые он рисовал как раз… лет до восемнадцати? Хотя с учетом того, что лет с четырнадцати он всегда пытался сделать красивую, этих неудачных открыток даже больше, чем количество дней рождений, на которые они были нарисованы. — Откуда они у тебя? — голос садится. Слышно, как ступает ближе Чонгук, тихо прикрыв за собой дверь, как будто бы кто-то мог за ними подсматривать в пустой-то квартире. На глазах отчего-то противно собираются слезы, потому что больно видеть то, как все-таки сильно Тэхён был влюблен в Чонгука. Не хотелось бы, чтобы он вообще когда-либо их находил. Если Тэхёну и было стыдно за то, что он покопался в личных вещах Чонгука, то сейчас — совсем нет. Потому что чтобы их найти, тоже надо покопаться в личных вещах, только уже — Тэхёна. И кто кого переиграл? Рука Чонгука с этой дурацкой татуировкой гробика и горящей башки появляется перед мутными от слез глазами и мягко вынимает кипу бумаг из рук. Боится, что Тэхён их щас зальет? Или просто уничтожит. Смелости поднять на него взгляд нет. И плечи так устало горбятся, как будто на них разом давит сразу тысяча портфелей с учебниками. — Когда ты ушел в армию… — начинает как будто бы издалека Чонгук, — твоя мама делала генеральную уборку в твоей комнате. Я ей помогал. Там была коробка… с твоими личными вещами. Твоя мама сказала не совать туда нос, но… — Пауза. — Прости, я не должен был в нее лезть, но они лежали прямо наверху, и я просто… случайно зацепился взглядом. И забрал себе. — Еще одна пауза. Более долгая. Почему-то совсем громкая. — И тогда узнал, что ты был влюблен в меня. Тудум Тэхён криво улыбается, не осмеливаясь поднять взгляд. — Это просто открытки, — качает головой. — С чего это вдруг такое прозрение? Это Тэхён знает, как старался изо всех сил с этими открытками, а Чонгук — нет. Для него это вообще должно быть не более, чем обычными рисунками. Не думал же он, что Арин по нему сохнет, когда она тоже только и делала, что клепала его портреты, всегда одинаково страшные, но зато всегда с большими, иронично похожими на тапиоки глазами Чонгука? Чонгук не отвечает. Шелестят листы, когда он, кажется, перебирает всю эту страшную кипу. Поднять голову смелости так и не находится. Тэхён рассматривает свои белые носки и старается дышать не слишком громко. Хочется исчезнуть. Еще сильнее хочется исчезнуть в то мгновение, когда Чонгук протягивает ему какую-то из открыток. Тэхён все-таки поднимает взгляд чуть выше, но брать не осмеливается — вдруг его накроет теми же самыми едкими чувствами, которыми пропитаны все эти открытки, начиная с две тысячи семнадцатого? — Я не был уверен… — он как будто извиняется, шурша бумагой, — но потом ты сам… подтвердил. Прости, что залез в твои личные вещи. — Протягивает ладонь. В ней у него какая-то явно из последних, судя по почерку. Тэхён кусает губу, ведя взглядом по обычным, но уже гораздо более умело нарисованным шарам и конфетти разного цвета, пока не останавливается на нескольких строчках ровно посередине.

Я люблю тебя

Я так чертовски сильно люблю тебя

Прости меня, это все потому, что я люблю тебя

С днем рождения, хён!

Мд-а. Возможно, в восемнадцать лет он был… даже излишне драматичным. Тэхён жмурится от обжигающей щеки неловкости и просто отворачивается. Чонгук снова шелестит кипой, когда убирает открытку обратно. — Почему ни разу не подарил? — спокойно интересуется. — Издеваешься? — Тэхён истерично хмыкает, обхватив свои плечи руками. — Ты сам их видел. Это же… ужас. На хрена ты вообще… набил это убожество себе на руку?.. Хочется уйти. Чонгук молчит, почему-то так осуждающе вглядываясь, что уйти хочется еще сильнее. Тэхён и пытается: дергается в сторону выхода, но застывает, когда перед ним в стену с громким хлопком врезается ладонь Чонгука. Останавливает. — Вот это «убожество», — он многозначительно выгибает брови, когда поднимает кипу открыток на уровень своего лица, стоит Тэхёну вымученно обернуться, — было ценнее всех подарков, что мне когда-либо дарили. Тудум Запись №59 Хочу, чтобы каждое из твоих загаданных желаний сбылось. 2027.09.01 День рождения Чонгука оставался днем скорби и по сей день. Все, на самом деле, уже давно перестали пытаться даже просто поздравить его — не брал трубку. Это был буквально единственный день в году, когда он не брал трубку и при этом не перезванивал и потом не извинялся. Его день рождения. Раньше он предпочитал уезжать куда-то совсем один, и Тэхён подозревает, что ездил он в колумбарий, чтобы снова попрощаться с матерью. Он всегда с ней прощался каждый год в свой день рождения. Наверное, легче было коллегам, которые не знали всей этой страшной истории, и от их поздравлений нельзя было отмазаться. Так ему однажды подарили какой-то сертификат в массажный салон, который, скорее всего, просто сгорел. Чонгук попытался отдать его Тэхёну, а Тэхён чуть не вцепился ему зубами в шею в попытках уговорить сходить. Но Чонгук вряд ли сходил. Никогда не получалось его поздравить, и всегда было особенно обидно от этой беспомощности. Чонгук просто грустил в тот самый день, когда надо радоваться. Это для Тэхёна день рождения — буквально его день. День, когда никто не будет на него ругаться; день, когда все стерпят, если он вдруг начнет вредничать; день, когда каждая секунда — буквально праздник, но только его личный. У Чонгука он перестал быть таковым с четырнадцати лет. И по сей день. Утром первого сентября он уходит на работу, каким-то волшебным образом умудрившись ни разу не пересечься с Тэхёном. Точнее, не волшебным — ушел до того рано, что Тэхён даже подняться не успел с постели. И проснулся от хлопка двери. Снова захотелось на Чонгука заорать. В течение дня он не отвечал на сообщения с вопросами, во сколько он вернется домой, но Тэхён и сам понимал, что вопросы эти максимально дебильные. Чонгук если и вернется, то только после двенадцати. Надо было это менять. Тэхён и хотел. Очень хотел. В ящике лежала заранее подготовленная и красиво оформленная открытка. Красиво, если сравнивать со всеми предыдущими годами, и Тэхён даже практически не испытывал чувство стыда, когда смотрел на перерисованных его же человечков с открытки еще самой первой, которая теперь позорно набита на плече Чонгука. Страшно хотелось ее подарить. Страшно думать о том, что не получится.

Хён

Очень срочно

Серьезно

Часам к восьми вечера вера в себя стала угасать. Совсем не хотелось прибегать к методам самым нечестным, манипуляторским и прочим, но Чонгук буквально не оставлял выбора. jeon.jungkook Что случилось?

Подхватил какой-то вирус

Лежу пластом, даже до таблеток сил нет добраться

Он тут же звонит. Моментально. Тэхён откидывается на кровать, приложив руку к гулко бьющемуся сердцу, и прокашливается прежде, чем взять трубку: — Да? — Что с тобой? — голос у Чонгука как-то слишком неестественно спокоен. — Какие симптомы? — Температура, — говорит чуть тише Тэхён, старательно сдерживая улыбку, — горло болит, башка раскалывается. — Какая температура? — Не знаю. Градусник не нашел. Голова кружится, если с кровати встаю, так что я не особо пытался измерить. А если точнее — вообще не пытался. Пауза. Можно буквально услышать, как Чонгук агрессивно и угрюмо думает, и Тэхён все-таки не сдерживает улыбку, когда слышит тяжелый, но явно поверженный вздох: — Я буду минут через сорок. Не вставай. Куплю все, что надо. — Не нужно, — шепотом. — Я закажу доставку. Все то, что можно купить без рецепта врача, но только я вряд ли смогу… сам встретить курьера, поэтому жду тебя. И… спасибо, хён. Прости, что выдергиваю тебя с работы. — Хорошо. Скоро буду. Твое здоровье важнее, так что не переживай. В этот момент становится почти стыдно. Тэхён убеждает себя в том, что это ради благих целей. У него есть сорок минут, чтобы собраться. Он буквально вскакивает с кровати, начиная торопливо раскидывать вещи, чтобы создать небольшую иллюзию порядка из того беспорядка, что накопился в его комнате к среде. Вытаскивает из пакета свечи, что прикупил по дороге с работы, проверяет на всякий случай зажигалку и удовлетворенно улыбается, когда та благосклонно вспыхивает. Все идеально. Хотелось надеть праздничный колпак на голову, но стало стремно, что Чонгук просто развернется и уйдет до того, как Тэхён начнет говорить. Чонгук приходит даже раньше, чем обещал. Часы отсчитывают тридцать три минуты с их последнего разговора, и это может значить только то, что он взял такси. Спешил. От этого теплеет в сердце. Тэхён вздрагивает, когда слышит, как открывается дверь, и вытирает внезапно вспотевшие ладони о штаны. Почему-то ужасно нервничает. В прихожей тихо. Слышно только то, как шуршит одеждой Чонгук, вероятно, разуваясь и стягивая с себя пиджак. Его тяжелый вздох тоже отчетливо слышно в этой тишине. Тэхён старается идти бесшумно, чтобы не рушить атмосферу заранее. — Хён? Тот вздрагивает от неожиданности. Тут же переводит взгляд на Тэхёна, чуть сощурившись, и так внимательно осматривает, что сомнений не остается: моментально понимает, что это была не более, чем уловка. Оттого и так беспомощно замирает, осуждающе уставившись ровно в зрачки. — И чего ты этим добился? — голос все еще неестественно спокойный. Как будто разве что с нотками разочарования. Тэхён нервно улыбается, отталкиваясь плечом от стены. На всякий случай обходит Чонгука и загораживает собой входную дверь. Вдруг реально сбежать попытается? — Прости. — Едва ли он испытывает вину. — Я пытался по-другому, но ты слишком упрямый. — Чего ты этим добился? — повторяется Чонгук. Теперь как будто злится. — Ты дома, — пожимает плечами Тэхён, — со мной. И не отвертишься больше. — Пауза. — С днем рождения, хён. Чонгук устало опускает плечи, недовольно дернувшись. Как будто ему и правда искренне неприятно слышать эти слова. — Спасибо, — ни грамма благодарности в голосе. — И как я должен был дарить тебе открытки, когда ты совсем не даешь мне шанса на это? Молчит. Стену рассматривает. Такой красивый и уставший, что Тэхён теряется от желания его просто пожалеть и обнять или поцеловать и целовать-целовать-целовать. — Пошли, — Тэхён опускает уголки губ, махнув ладонью в сторону кухни. — Я сегодня скажу тебе много неприятного, а ты будешь сидеть и слушать. Чонгук непонимающе косится на Тэхёна и как будто не решается сдвинуться с места. Колеблется. Идти начинает только тогда, когда ладонь ложится ему на лопатки и подталкивает. На кухне его ждет торт с четырнадцатью свечами и просто две чайные ложки. Тэхён справедливо рассудил, что они и без блюдечек справятся. — Тэхён… — Тш, — шикает, указывая рукой на стул, — сел и молчишь. И внимаешь моим словам, ясно? И чего это он вдруг улыбается? Тэхён даже расслабляется немного, почувствовав, что не так уж сильно на него злятся. Чонгук послушно садится на стул, тут же закатав рукава рубашки до локтей, и скептично глядит на торт. Поджимает губы. Потом на Тэхёна. В полумраке его глаза кажутся еще более черными и бездонными, чем обычно. Хочется упасть и разбиться. Тэхён уже давно, а хочется снова-снова-снова, по кругу. Никогда не будет достаточно. Коротко чиркает зажигалка, и небольшой огонек тут же кидается в пляску тенями по лицам и искрами в радужках. Тэхён мерно зажигает свечу за свечой, когда начинает говорить: — Твоя мама умерла не первого сентября, — тут же на всякий случай кидает предупреждающий взгляд на Чонгука, чтобы не дергался, — а двадцать девятого августа. Так какого черта ты решил, что должен скорбеть первого? Из-за похорон? Это тупо, хён. Задувай. Чонгук выгибает бровь, глядя на ряд зажженных свечей. — Их тут четырнадцать, — заметив то, как он хмурится, пересчитывая количество, заботливо поясняет Тэхён. — Ты задуешь свечи за каждый день рождения, который пропустил, какого-то черта решив, что не должен его праздновать. Задувай. И не забудь загадать желание. — Это глу… — Желание, хён, — Тэхён демонстративно складывает руки на груди. Чонгук вздыхает. Закрывает глаза буквально на пару секунд, кажется, не особо парясь над собственным желанием и, скорее всего, просто делая это все, чтобы утолить прихоть Тэхёна. Набирает в легкие воздуха. С первого раза задувает все. Тэхён с улыбкой доставляет еще одну свечку и снова принимается зажигать их. — Сколько тебе было лет, когда ты узнал, что твоя мама умирает? Молчит. — Хён. Чонгук складывает руки на груди и поднимает на Тэхёна такой тяжелый взгляд, что он еле сдерживается, чтобы не отвести в сторону свой. — Десять. Через год после смерти отца. Пиздец. Просто… даже слов не находится. Тэхён прикрывает глаза, поддавшись порыву, и все-таки прижимает ладонь к своему сердцу, болезненно выдохнув. Не хочется думать о том, что чувствовал Чонгук тогда. Совсем же ребенок был… — Что она тебе сказала тогда? На хрена она вообще решила рассказывать об этом ребенку? — Что когда ее не станет, я должен буду позаботиться о семье. Не о Соён — семье. Тэхён замирает с выключенной зажигалкой над свечой, задумавшись о том, что Чонгук и правда заботился о семье. Обо всех, кого считал семьей. В нее входила далеко не только Соён. Когда последняя свеча зажжена, Тэхён деловито пододвигает торт к Чонгуку и мягко улыбается. — Задувай. Не забудь про желание. Задувает. Даже не задумывается. Вот же дурак. Тэхён доставляет еще одну свечку. Шестнадцать. — И что? — продолжает, невозмутимо чиркая зажигалкой. — Ты думаешь, твоя мама имела в виду все то, чем занимался ты? Тебе не кажется, что она в первую очередь хотела, чтобы ты был рядом с семьей, поддерживал, а не упахивался в попытках обеспечить всех? Чтобы Соён не чувствовала себя одинокой от того, что у нее нет родителей. Молчит. Ну еще бы он что-то ответил. — Думаешь, твоя мама хотела, чтобы ты на каждый свой день рождения устраивал день скорби? Это праздник, хён. Твой. Единственный день в году. И твоя мама всегда старалась сделать его таким, чтобы ты улыбался каждое мгновение этого дня. — Двигает торт: — Задувай. Чонгук хмуро задувает свечи. Тэхён доставляет семнадцатую. — Тебе исполнилось тридцать лет, — со вздохом, — а прячешься, как ребенок, от всех своих близких, чтобы никто, не дай бог, не развеселил тебя в твой же день рождения. Какого черта, хён? — У меня нет настроения праздновать. Я не могу, — наконец подает голос Чонгук. Он у него холодный и отстраненный. — Ты просто не позволяешь себе, — протестует Тэхён, нахмурившись. — Ты в курсе, что чтобы скорбеть по ушедшим, вообще не нужен какой-то особенный день? Тебе может стать грустно в любой, просто потому, что никто не может настолько контролировать свои эмоции. В твоих силах лишь сделать так, чтобы твоя скорбь стала не такой болезненной. Но ты даже никому не даешь попытаться помочь тебе. Двигает торт: — Задувай. Желание не забудь загадать. Чонгук глядит на него вымученно. Не спорит — и правда задувает свечи, но совсем не выглядит довольным. Так чертовски обидно за него. — Ты, может, сам не замечаешь, но это просто уже твоя вредная привычка: не заботиться о себе. Ты просто не позволяешь никому тебе помочь, и сам себе не помогаешь, но при этом всегда в первых рядах, чтобы помочь остальным. Это называется «идиотизм», если что, хён. Терпеть не могу эту твою черту. — Прости. — Замолчи, — Тэхён морщится. — Твои извинения — последнее, чего я пытаюсь добиться от тебя этим разговором. Чонгук слабо улыбается. Свет от свечей яркими пятнышками прыгает по его лицу. — И чего ты тогда пытаешься добиться? — Я тебе уже говорил. — Тэхён невозмутимо двигает торт: — Задувай. Не забудь про желание. — Забудешь тут про него… — тихо ворчит Чонгук, чуть склонившись над столом. Косится на Тэхёна: — Ты бы еще нож к моему горлу приставил. Тэхён с улыбкой берет его, примостившегося по правую руку, и вертит то одной стороной лезвия, то другой: — Положил на случай, если ты заупрямишься. В глазах Чонгука пляшет что-то близкое к отчаянию, когда Тэхён невозмутимо доставляет еще одну свечу и снова с садистским удовольствием принимается зажигать их. — О чем ты ходил кричать в поле? — буднично интересуется, не отрывая взгляд от зажигалки, Тэхён. Чонгук молчит. Почти все свечи зажжены, когда он все же подает голос, перед этим устало откинувшись на спинку стула и испустив в воздух тяжелый, но, благо, все же не последний вздох: — Обо всем. — О чем обо всем? Тяжело выдерживать его взгляд, когда Чонгук изо всех сил пытается одними только глазами показать, что Тэхён лезет туда, куда не нужно. А он по жизни так: вообще никогда легких путей не выбирает, оттого и просто слабо улыбается, пытаясь в эту улыбку вложить всю свою нежность. Чонгук как будто сдается этой нежности, когда как-то совсем грустно отводит взгляд в сторону: — Злился и уставал. Скучал по родителям. — И ни разу не поделился этим с нами. — Зачем вам об этом знать? — безразлично спрашивает Чонгук. — Затем, чтобы мы могли разделить с тобой твои эмоции и помочь. — Рука Тэхёна двигается уже на автомате, а взгляд у Чонгука полный тупой обреченности: — Задувай. Не забу… — Не забуду. Задувает. Сам протягивает следующую свечу. И начинает говорить до того, как рот откроет Тэхён: — Если бы я хоть раз при тебе заплакал, Тэ, ты бы утопил весь мир в слезах. А если бы разозлился, мы бы, наверное, вообще подрались. Тэхён замирает, медленно подняв взгляд с торта на Чонгука: — Чего? — Того, — Чонгук слабо улыбается, внезапно уложив локти на стол и опустив на сложенные ладони подбородок. Выглядит отчего-то даже шкодливо. — Если я просто чувствую, то ты — то же самое, но в двукратном размере. — И что? — смущенное. — Это повод справляться со всем одному? — Я не хотел, чтобы ты грустил из-за меня. И уж тем более плакал. Соён и Арин были слишком маленькие, а твои родители — взрослыми. — А я все равно грущу, какая досада, — Тэхён морщится. — Твой план не сработал, хён. Меняй. — Я вижу, — отстраненное. Даже не приходится приказывать ему задувать свечи — сам задувает. Даже как будто думает над желанием, раз так долго сидит с закрытыми глазами и позволяет свету пламени скакать по его лицу. Невероятно красиво. Тэхён прикладывает ладонь к сердцу, пока Чонгук не видит. — Ты плакал на похоронах мамы, — задумчиво продолжает Чонгук, когда Тэхён молча ставит новую свечку и принимается их зажигать, — так горько, как будто это твоя мама умерла, а не моя. Мне просто не хочется, чтобы было так. Ненавижу, когда кто-то из моих близких плачет. Ненавижу, когда плачешь ты. — Я могу пообещать тебе больше не плакать. Взгляд у Чонгука настолько ироничный, что хочется его пнуть. — Сам-то веришь в то, что сдержишь обещание? У тебя сердце доброе, тебе только дай повод за кого-то погрустить. — И ты поэтому решил не давать поводов грустить за тебя? — Да. Даже слов не находится, чтобы хоть что-то ответить ему. Тэхён кусает губу, молча двигая торт, — Чонгук слабо улыбается прежде, чем задуть свечи. И желание загадывает. Это радует. — Мне стало легче от того, что ты тогда плакал. Тэхён давится смешком: — Ты хоть понимаешь, как это звучит? Чонгук тоже смеется: — Ты понял, что я имею в виду. Да, понял. Иногда просто так бывает, что не получается выразить эмоцию самостоятельно, и если кто-то обязательно более чуткий чувствует ее с тобой, за тебя — всегда становится легче. Чувство, будто ты все-таки не один на один со своей грустью. — Просто в следующий раз, когда тебе захочется кричать, говори… со мной. С Арин, с Соён… со своим тем… возлюбленным. С кем угодно, хён. Позволь хоть кому-то позаботиться о себе. — Пауза. — Пожалуйста. — Я позволяю. — Ты — нет, — с жаром отрицает Тэхён, взвившись на стуле. — Когда у тебя проблемы, мы едва ли об этом узнаем! С теми чертежами… я выпытывал у тебя, что случилось! И ты буквально отбрыкивался от моей помощи! Или, когда ты заболел, или когда тебя уволили, когда тебе надо было в командировку, когда у тебя прорвало трубу в ванной, когда ты потерял телефон — да я до бесконечности могу продолжать! Ты никогда не даешь заботиться о себе, рассказываешь только то, что посчитаешь нужным! И это «нужное» всегда то, в чем мы не в силах тебе помочь. Об остальном — всегда, черт возьми, молчишь! Когда я прошу тебя приходить с работы пораньше, ты клянешься, что будешь, и действительно так делаешь, но никогда не просишь меня так же остаться в ответ с тобой, хотя ты сам… — запинается, отведя взгляд. — …сам говорил, что тебе одиноко. Не думай, что я не замечаю, что ты не любишь оставаться наедине с самим собой. Все твои поступки, хён, всегда были ради других. Потому что тебя просят, потому что поклялся, дал обещание — неважно. Никогда для себя. Даже сейчас, — проводит рукой по воздуху, обрисовывая кухню. — Ты в целом просто не считаешь свои эмоции за что-то важное. Чтобы заставить тебя приехать, мне пришлось соврать, что плохо мне. Хотя единственный, кому плохо, это тебе. Чонгук молчит, опустив взгляд в стол. Как будто даже пристыженный. Барабанит пальцами по столу и молчит-молчит-молчит, покусывая колечко. Так выглядят дети, когда их за дело ругают родители, и вроде обидно, что вообще ругают, но понимаешь же, что действительно накосячил, поэтому не можешь отбрыкнуться, взъесться, вот и стоишь, слушая и сгорая со стыда. Хочется его пожалеть, но Тэхён терпит и не спешит извиняться, чтобы утешить Чонгука: не чувствует вину. Доставляет свечи по одной, каждый раз шумно двигая торт и слабо улыбаясь, когда Чонгук прикрывает глаза и загадывает свои желания. Хочется спросить его о них, но тогда ведь не сбудутся, а Тэхёну очень хочется, чтобы сбылись. Все-все. — И почему ты такой?.. — единственное, что безмятежно спрашивает Чонгук, уставившись уже на двадцать девять свечей. — Какой? — замерев, поднимает взгляд с фитиля Тэхён. — Не могу подобрать слово, — тихо звучит в ответ. — Нужный? Тудум — Это ты нужный, — вздохнув, зажигает все-таки свечу и двигает к Чонгуку торт. — Себе — в первую очередь. Нам… тоже. Счастливый ты нужен, хён. Никакой больше. Мне — особенно. В ответ нежная тишина с блеском усталой улыбки. На тридцатой свечке Чонгук думает отчего-то особенно долго. Огни красиво скачут по его лицу, отражаются тенями на нижних веках полосы длинных, чуть дрожащих ресниц. Блестит его кольцо в губе, давно съехавший не туда нимб, и так спокойно вздымается и опускается грудь, что Тэхён невольно сам успокаивается. Становится до одури хорошо от того, что Чонгук его хотя бы не прогнал. Что хоть чем-то поделился. — С днем рождения, хён, — шепчет, когда последние свечи задуты. Чонгук поднимает с них взгляд в совсем сгустившейся тьме комнаты и отчего-то так мягко улыбается, что голова становится совсем тяжелой. — Спасибо, — тоже шепчет. Тэхён широко улыбается, буквально загоревшись, и громко стучит сердцем, все пытаясь его сглотнуть из горла, когда тянется к стулу рядом с собой, куда сдуру, чтобы не спалиться раньше времени, кинул свою дурацкую открытку, и… И совсем немного сомневается прежде, чем все-таки протянуть ее Чонгуку. Тот выглядит удивленным. Приятно. Раскрывает ее, изо всех сил сдерживая уголки губ, чтобы, видимо, не разулыбаться. Подставляет лист под лунный свет. Рассматривает. Как будто даже больше теплеет. Тэхёну понадобилось пятнадцать лет, чтобы все-таки подарить. Чонгуку — чтобы принять с улыбкой, а не скорбью на лице. — Что тут написано? — Стал бы я писать на китайском, если бы хотел, чтобы ты сразу понял? — бубнит Тэхён, отвернувшись и спрятав половину лица под ладонью. — Я же могу воспользоваться переводчиком, — и тянется к карману штанов, видимо, за телефоном. Тэхён аж вскакивает с места, покраснев от ушей до пят: — Подожди! — Подлетает ближе, судорожно схватившись за плечи Чонгука: — Потом. Потом переведешь. После дня рождения Арин, хорошо? Обязательно после него. Маленькая глупая отсрочка. Чонгук повержено опускает открытку на стол, поднимая заинтересованный взгляд на Тэхёна: — И зачем тогда надо было писать в открытке, если читать пока нельзя? Если бы у Тэхёна был ответ на этот вопрос, он бы обязательно дал, но вместо объяснений он предпочитает волноваться и мельтешить: вдруг Чонгук вообще забудет о своем подарке? У Тэхёна волосы на руках дыбом вставали от мысли, что он сделал: накатывало запоздалое осознание, от которого уже не открестишься. — Ладно-ладно, — примирительно вскидывает ладонь Чонгук, когда Тэхён снова порывается утянуть его куда-нибудь подальше от открытки. — Как скажешь. После дня рождения Арин, хорошо. — У меня вообще-то еще планы есть, — неловко бормочет, все-таки стягивая Чонгука со стула. — И торт мы не поели! — Еще планы? — шире улыбается Чонгук, засопротивлявшись скорее для вида. — На ночь глядя? — Ну а кто виноват в том, что явился домой только к девяти вечера? Смеется сидит. Тэхён старается не думать о том, как сильно бьется в вену пульс на запястье там, где мягко сжимаются пальцы Чонгука. Он же, наверное… чувствует. — Ну пойдем, — смиренное, — воплощать твои планы в жизнь. И улыбается. Как же чертовски красиво он улыбается. Тэхён расслабляется, стараясь не думать о том, что заложил бомбу замедленного действия. От этой бомбы противно колотится сердце в горле, потеют ладони и взгляд магнитится к старательно выведенным на белом сложенном пополам листочке. В самом сердце от всего сердца. Жаль, что на китайском.