Мысли о тебе

Раньше мне нравилось мечтать о том, что каким-то чудесным образом мои чувства к тебе оказываются взаимными. Это было что-то вроде того самого сокровенного желания, которое, на самом деле, я загадывал каждый раз, когда надо было его загадать.

Когда задувал свечи на торте, когда одинаковое было время на часах, когда выпадала ресничка, когда на рождество родители чокались бокалами… Всегда загадывал одно и то же, и оно никогда не сбывалось.

Не помню, когда я перестал мечтать об этом. Наверное, когда мы с Чимином начали встречаться? Ты знаешь уже, я слишком сильно пытался забыть о тебе тогда. Я сказал тебе, что нет ничего и никого важнее тебя, но сейчас понимаю, что буквально всю жизнь доказывал тебе обратное. Выбирал не тебя тогда, когда на самом деле больше всего хотел именно тебя. Давил в себе свои же чувства, а теперь злюсь на тебя за то, что ты делаешь так же. Все еще ненавижу себя за то, что позволил себе так поступить с собой.

Я больше никогда не отвернусь от тебя. Больше никогда не пойду против своего сердца.

Мне больше не страшно сказать тебе о своих чувствах, не страшно закричать о них на весь мир. Я просто пока жду. Сам не знаю чего, на самом деле. Просто жду.

Рано или поздно — закричу.

Мне было страшно и одновременно жутко сладко мечтать о том, что в один день ты ответишь на мои чувства, и я давно, на самом деле, перестал.

Но то, что ты говоришь и делаешь, все равно каждый раз невольно заставляет меня размечтаться об этом вновь.

Что ты делаешь, Чонгук?

Мне так хорошо с тобой, что я боюсь мечтать о чем-то большем, потому что у судьбы есть вредная привычка в таком случае отбирать все остальное.

Я не мечтаю, но мне очень хочется.

Пожалуйста, полюби меня в ответ.

2027.09.04

Ким Тэхён

Запись №60 Не знаю, жалею ли я, что подошел, или нет, но мне странно стало легче. Как будто последние остатки груза трехлетней давности спали с моих плеч. Я и правда по нему скучаю, просто не так, как он. И от этого… тоскливо. Но это пройдет, я уверен. Хочу, чтобы у Чимина тоже прошло. Хочу, чтобы ты ревновал. Мне даже показалось, что ты именно это и сделал. Злодейское желание, да? 2027.09.07 — Арин и Соён уже уехали в деревню. Не дождались нас, засранки, — Тэхён блокирует телефон, не удосужившись ответить на сообщение от тех самых засранок, и прячет его в карман джинсов. Вглядывается в далекую линию моря на горизонте и прикрывает глаза, вслушиваясь в привычный шум моря. Тихо. В голове тихо. Как будто никаких кудрявых мыслей. Не как затишье перед бурей, а как будто уже совсем после нее. Шепот ветра, крики чаек и плеск нежного моря. Как же чертовски давно он не был в Пусане. Чонгук согласно мычит, пока роется в портфеле в поисках своего павербанка. Решение поехать к родным было максимально спонтанным с учетом того, что они и так собирались в октябре на день рождения Арин. Просто… Чонгук предложил, а Тэхён не увидел никаких для этого препятствий. Почему бы и нет? И вот они в Пусане, небольшая передышка перед тем, как сесть на автобус и еще полтора часа протрястись в нем. Это первый раз, когда у них осталось достаточно времени, чтобы не просто с вокзала помчать на автобусную станцию, а прогуляться по Пусану. Странно стоять на набережной с Чонгуком, когда в последний раз, когда Тэхён стоял тут, он был один и преисполненный уверенности в том, что никогда больше не найдет в себе сил взглянуть ему в лицо. Чонгук, кажется, находит свой павербанк. По крайней мере, он разрезает тишину шумным вздохом, а потом еще зачем-то тянется и касается кончиками пальцев локтя Тэхёна. Молчаливая просьба обратить на него внимание. — М? — Голоден? — Он держит в руке упаковку печенья, которую они взяли просто на случай, если вдруг очень захочется есть прямо в поезде. — Можем еще заскочить в какую-нибудь кафешку перекусить. — Нет. — Нам еще потом долго ехать, ты уверен? — Ма-ам. — Ладно-ладно. Чонгук с улыбкой застегивает рюкзак и только потом уже наконец накидывает его на плечи и встает рядом. Тоже в море вглядывается. А у них вообще-то автобус через час. Ехать на станцию надо бы уже. Но и как будто погулять хочется. Давно все-таки в Пусане толком не был. Город этот оставил вкус соли на губах от моря выплаканных слез и столько разбитых мечт, что даже страшно ступать по его дорогам. Вдруг захрустят осколками под ногами? Тэхён чуть щурится, разглядывая прогуливающихся вдоль берега прохожих. К линии воды, держась за руки, пробежала маленькая семья из трех человек с такими счастливыми криками, что самому почему-то стало счастливо. Курит подальше, в стороне, компания как будто совсем подростков, оттого и, наверное, так нервно озираются периодически. Ну да, если сейчас их спалит блюститель порядка в неположенном для курения месте, точно не поздоровится. Хотя кому-то явно плевать на такие проблемы: стоит совсем у моря, невозмутимо достает из пачки сигарету, тоже вглядываясь в линию горизонта и позволяя трепать свои явно не раз выбеленные руками парикмахера волосы. Сердце пропускает удар, когда этот самый нарушитель порядка чуть поворачивается боком, спиной к ветру, и прячет сигарету в руках, все пытаясь поджечь ее зажигалкой. Знакомый профиль: пухлые губы, хмурые брови, аккуратный нос и выражение недовольной усталости, с которой Чимин прощался с Тэхёном три года назад. — Там Чимин, — становится как-то… тревожно. Чонгук тоже переводит взгляд. Тоже хмурится. Напрягается, вслепую найдя ладонь Тэхёна и с силой сжав ее в своей. — Ты совсем с ним не общался все это время? — уточняет. — Да, — Тэхён кивает. — Писать было боязно, а когда мы приезжали в деревню, его никогда не было… Да и, я говорил, разошлись мы не очень хорошо. Чимин был ужасно… — замолкает, пытаясь подобрать слово. Оно как-то не подбирается. Не хочется говорить «разбит» или «обижен». Тэхён даже сам не уверен в том, что в полной мере понимает то, что тогда чувствовал Чимин. — Я подойду. Хочу с ним поговорить, — принимает молниеносное решение, расцепляет их ладони и, не давая себе передумать, дергается в сторону уже выпускающего сигаретный дым в воздух Чимина. Чонгук хватает Тэхёна за плечо, останавливая. Тудум — Хён? Тот тут же, правда, одергивает ладонь, поджав губы, и сжимает в кулак, опустив вдоль тела. Тэхён неловко замирает на месте, буквально теряясь. Что это было? — Прости, — Чонгук мотает головой, скривившись, — просто… зачем тебе с ним говорить? — Так чувствую, — с улыбкой. — Что ты там чувствуешь? — как будто еще более недовольно спрашивает Чонгук. — Что нужно поговорить. Я тогда ужасно поступил. Молчит. Снова мотает головой. Как будто самому себе. Как же сладко стучит в груди сердце. Он что, ревнует? Ревнует же, да? Тэхён шире улыбается, невесомо положив ладонь Чонгуку на плечо: — Хочешь, можем вместе подойти? Не то чтобы я собирался о чем-то секретном с ним разговаривать. — Нет, — Чонгук, покачав головой, отворачивается. — Хочешь поговорить, иди. Подожду тут. Звучит так недовольно, что у Тэхёна в груди распускается весна, а лето вспыхивает на щеках. Он трет свои улыбающиеся губы ладонью, отворачиваясь, и, не давая себе передумать, шагает к берегу. И настроение такое хорошее, что даже перестает быть так волнительно, как было просто от мысли, что Тэхён собирается говорить с человеком, которому сам же разбил сердце несколько лет назад. Чимин на него сначала даже не обращает внимания: все высматривает что-то в горизонте, застыв с фильтром сигареты у губ, и хмурится так, как раньше Тэхён обязательно разгладил бы пальцами. — Ты начал курить? Вздрагивает. Сигарета почти выпадает из дрогнувших пальцев, а взгляд его, темный и удивленный, моментально мечется к улыбающемуся Тэхёну. Последний больше от внезапно одолевшей неловкости прячет руки в карманы шорт и перекатывается с пятки на носок, прикусывая свою глупую улыбку. Даже странно от того, как сильно Тэхён на самом деле рад видеть Чимина. — Три года назад, — справившись с первой волной шока, Чимин кивает, тут же натянув на лицо это свое привычное выражение, когда изо всех сил хочется показать, что ему нет никакого дела ни до кого. Стряхивает пепел, снова затягивается. — Что забыл в Пусане? Я слышал, что ты вроде в Сеуле обосновался. — Проездом, — Тэхён кивает. — Еду к родным. А ты?.. — А что я?.. — Чимин растягивает губы в улыбке. Он… какой-то не такой. Будто все тот же, но Тэхён чутко улавливает, что что-то изменилось. Тяжело понять что: то же лицо, только чуть больше огрубевшие черты, повзрослевшие, те же хитро сощуренные глаза, тот же изгиб улыбки, даже стиль одежды у него тот же, а что-то все равно ощущается по-другому. — Как ты?.. — Замечательно, — как будто даже не лжет. — Ругаюсь только на немецком, собираюсь в следующем месяце поехать в Берлин на один семестр учиться по обмену. Может, если там понравится, останусь. Черт его знает. — Совсем ничего не держит в Пусане? Осторожный вопрос. Как же все-таки хочется услышать, что все у него хорошо. Что он не один. Чимин чувствует. Хотя он всегда слишком хорошо знал Тэхёна и его сокровенные мысли. — Пытаешься деликатно выведать, есть ли у меня кто-нибудь? — сухо хмыкает, вновь отвернувшись к морю. Вода набегает на его босые стопы, а Тэхёну приходится немного отойти, чтобы не намочить кроссовки. Становится даже смешно от того, как быстро его раскусили. — Да, — вздыхает. — С какой целью интересуешься? — буднично спрашивает Чимин, смахнув пепел с сигареты. — Претендуешь на роль моего молодого человека или хочешь усыпить совесть? — А от моего ответа что-то изменится? — с надеждой спрашивает Тэхён. — Да. Тэхён замолкает, опустив взгляд в песок. Тяжело. Ответ больше не требуется. Чимин всегда умел дать понять, что чувствует, не говоря об этом прямо. А сейчас еще и храбрится — до того невозмутимо себя ведет. Все еще первый признак того, что в душе буря. Он вздыхает, с какой-то силой делая последнюю затяжку, а потом присаживается на корточки и тушит окурок о песок. Продолжает, когда выпрямляется и прячет этот окурок в свою пачку сигарет: — Расслабься, — с усмешкой. Но взгляд на Тэхёна не поднимает. — Если ты подошел ко мне движимый чувством справедливости и жаждой извиниться, то не стоит. Крутая футболка, тебе идет, — тут же подмечает между делом, стремясь сменить тему. Тэхён опускает на нее взгляд, слабо улыбнувшись: он и забыл, что натянул с утра подарок Чимина на себя. Как чувствовал, получается. — Спасибо… за все. — Пауза. — Это ты сокровище, — шепотом признается. Просто не для меня. Хочется верить, что однажды и для него найдется человек, который отдаст всего себя ему так же, как Чимин себя — Тэхёну. И чтобы это обязательно было взаимно. Чимин вглядывается в короткую вязь иероглифов у подола, чуть сведя брови. Сминает пачку сигарет в пальцах, взгляд становится отстраненным и прохладным, как ветер, обдувающий плечи. — Не говори ерунды. По-другому он и не мог ответить. Тэхён тяжело выдыхает, понуро опустив плечи: — Ты перестал картавить, — неверяще. Вот в чем дело. Как же сильно меняется восприятие человека от одной только речи. Он и правда как будто совсем другой: пропал тот сладкий говор, который всегда особенно легко и мягко убаюкивал. Даже грустно. Чимин смеется. Громко, заливисто. Прячет лицо в ладонях, содрогнувшись, а Тэхён сам не может сдержать улыбки. Ну правда, и почему его так взволновал этот факт? — Господи, ты вообще не меняешься, — сдавленно бормочет в ладони Чимин. — Бля, ты так это сказал, как будто у меня двух ног нет, Тэ, — сгибается пополам от смеха. — Я просто не мог понять, что изменилось, и это меня волновало, — неловко оправдывается Тэхён. — Я сходил к логопеду, да, — широко улыбается, сощурившись, — не нравится? Мурашки по коже. Тэхён кусает губу, качая головой: — Нет, просто… Чимин косит взгляд за его спину. Потом еще закатывает глаза в той самой манере, в которой всегда закатывал, если на горизонте маячила ненавистная ему фигура Чонгука. Тэхён как будто бы даже знает, что услышит следом. — И этот тут, — впрочем, звучит добродушно. — Что, реально воспользовался моим советом? — Потом тычет пальцем все в того же Чонгука: — Он меня сейчас сожрет взглядом. Что ты ему сказал? Почему-то нет смелости, чтобы сказать ему, что ни черта Тэхён не воспользовался советом — струсил. Он вообще единственный из всех них, кто реально всегда выбирает сбежать и спрятаться. Это Чимин смелый до искр из глаз, а Тэхён таким никогда не был. Досадно даже. — Что хочу извиниться, — со слабой улыбкой отвечает Тэхён. У Чимина от этих слов она, наоборот, сползает. Он весь как-то напрягается, тут же сведя брови к переносице. — Правда, прости меня. За то, что так трусливо бросил тебя. Даже не осмелился нормально поговорить. Я бы и сбежал, если бы ты меня не спалил, — Тэхён шумно сглатывает. Неловко под отчего-то недовольным взглядом Чимина. — Я не должен был… так поступать. Это просто было несправедливо к тебе и к твоим чувствам. Я не должен был вообще соглашаться на все э… — Не смей, — перебивает. Тэхён кусает язык, замерев. — Клянусь, если ты сейчас скажешь мне, что жалеешь обо всем, я тебя ударю, — то ли обиженно, то ли просто яростно выговаривает Чимин. — Так что не смей. Даже не вздумай это ляпнуть. На хрен мне твои извинения не сдались, я даже не злюсь на тебя. Ты забыл, что это тобой, а не мной легко манипулировать? Так что даже не вздумай винить себя. Это моя вина, — замолкает, шумно задышав. Как будто заплачет сейчас. — Я никогда не считал и не буду считать все, что между нами было, ошибкой. Понял? Помнишь мои слова? Если бы у меня была возможность, я бы тебя к себе привязал. Помнишь же? — вглядывается в глаза Тэхёна, сощурившись. Приходится кивнуть… — Ну вот и беги. Потому что, если этот придурок… — взмах ладонью в сторону Чонгука. Вдруг замолкает. Мотает головой и до того яростно хмурится, что становится не по себе. Еще больше становится не по себе, когда он отчего-то слишком шумно выдыхает, вцепившись в запястье Тэхёна, и тащит его за собой, бросив недовольное: — Сука, как же вы меня бесите. — Чимин?.. Тэхён сначала даже пытается затормозить пятками, удивленно округлив глаза, на что взамен получает только сильнее сжавшиеся пальцы и такой резкий недовольный рывок вперед за собой, что в итоге просто сдается. Но то, что он тащит их прямиком к Чонгуку, все равно ужасно нервирует. Особенно то, как при этом сам недоуменно выгибает брови Чонгук, явно оценив яростность выражения лица буквально несущегося ему навстречу Чимина. Бля, только бы драться не полез… — Чимин, сто… — Слышь, ты, — он тормозит, чуть покачнувшись от того, что немного не рассчитал скорость разгона, а потом так яростно тычет пальцем в грудь изрядно обалдевшему Чонгуку, что становится то ли дико смешно, то ли дико странно от этой картины. Чимин как был, так и остался ниже на целую голову, а прет так, будто в десять раз шире и выше, — я скажу это только, блять, один раз и не потому, что питаю к тебе какие-то там высокие чувства вроде уважения. Нет, мне ваще похуй на тебя. А на него, — тычет большим пальцем за спину на Тэхёна, — нет. И никогда не будет. Поэтому, сука, радуйся: он любит тебя. И цени это, — Чимин разве что не плюется, — потому что если ты не будешь, а он потом вернется снова весь разбитый, хрена с два я тебе его отдам. И ты, — поворачивается к Тэхёну, — услышал? — Чимин… Черт возьми, что он несет? От смущения едва ли вообще слышно, что он говорит. В ушах звенит. Лицо горит. А Чимин как будто весь полыхает. — Что ты чиминкаешь? — закатывает глаза. Хотя скорее просто возводит их к небу. Тэхён тоже так делает всегда, когда особенно сильно рвутся слезы. Никогда не помогает. Как же хочется что-то сделать, чтоб больше никто из-за него не плакал. — Ты меня услышал? Если этот придурок еще хоть раз заставит тебя плакать, я тебя реально к батарее в своем доме привяжу, буду любить, холить и лелеять. Звучит как ужасно страшная угроза. Тэхён даже находит в себе силы улыбнуться. — Я ценю. Тудум Чонгук говорит с легкой задумчивостью, совсем не злится, а ведь должен. Любой разозлится, если на него с криками и матами нападет какая-то пигалица и начнет качать права. Пауза. Короткая, но за эту паузу Тэхён успевает трижды мысленно провалиться под землю, удивиться, вспыхнуть и обрадоваться, удивленно уставившись на слабо улыбающегося Чонгука, а Чимин — всего лишь успокаивается. Внезапно расслабляется весь, наконец-то отцепив свои пальцы от запястья Тэхёна, и шмыгает носом, отрывисто стерев с глаз мимолетное проявление его слабости. Как же он все-таки это не любит. Еще больше не любит, когда кто-то видит. Даже Чонгук вглядывается в его лицо теперь хмуро и взволнованно, совсем не понимая, что это вообще фатальная ошибка. Сейчас еще больше Чимина выбесит. — Чудно, — но он вроде не бесится, — вот и цени. Номер телефона я не менял, — кажется, к Тэхёну обращается, — так что, если что… — Я понял. — Я отвечу, — Чимин как будто обещает. Страшное обещание. — Через пять, через десять лет — неважно. Я отвечу. Все еще никогда не говорит «я люблю тебя», но при этом кричит об этом громче, чем если бы все-таки сказал. Как же… тоскливо. Тэхён даже не понимает, жалеет он, что подошел, или нет. Буря в душе. — Хорошо… Она кудрявится в мыслях, даже в глазах колет от осознания, что для кого-то он причина, почему сердце в груди неспокойно. Тоже не взаимно. Возможно, тоже навсегда. Как же все-таки горько. Если бы однажды Тэхён стал Богом, он бы первым делом навеки запретил невзаимную любовь. Чтобы никто не мучился. Никогда. Чимин не говорит ни «пока», ни «до встречи», как и не говорил три года назад. Он вообще никогда не прощается и почти никогда не здоровается. И вся их дружба всегда была такая, когда можно было сразу и без контекста о чем угодно, неважно спустя сколько часов, дней или лет. Возможно, лет через десять Тэхён и правда снова встретит его курящим в каком-нибудь по закону неположенном месте и обсудит погоду и все летящие куда-то вверх корейские цены. Чимин не говорит ни «пока», ни «до встречи», а просто уходит за обувью, крутанувшись на босых пятках, а Тэхён со слабой улыбкой смотрит ему вслед и тоже не говорит, потому что все-таки не хочется. Может, через десять лет они смогут разойтись без криков и ссор? Хотелось бы в это верить. Может, через десять лет сердце все-таки склеится? Должен же быть хоть какой-то срок у любви. Хотя, если бы он действительно был, Тэхён и правда бы сошел с ума. Чонгук отвлекает его от мыслей легким прикосновением к плечу. Вот же черт… Снова лицо печет. Чимин же еще, придурок, наговорил ему… — Прости, хён, — смущенно принимается оправдываться Тэхён, — он все не так понял, и… — Тэхён-а, — взгляд у Чонгука мрачный, — я, кажется, понял, о чем ты говорил, когда убеждал меня в том, что Чимин хороший. А? — Только он не просто хороший, — с истеричным смешком, — но еще и ебанутый. На всю голову. Да уж… еще одно нецензурное слово от Чонгука в копилку. — Он просто… — Очень сильно любит тебя, — договаривает Чонгук, хмыкнув. — Я понял. Увидел… Оценил. — Разглядывает Тэхёна с непонятной ему эмоцией, и внезапно добавляет: — Не звони ему. — Что? — Тэхён теряется. — Если тебе будет плохо, грустно и одиноко, не звони, — хмуро и требовательно поясняет Чонгук. — У тебя есть я. — Пауза. — Как минимум… — добавляет нехотя. Тэхён глядит широко распахнутыми глазами на него, не слыша ничего вокруг от биения собственного сердца: хочется вырвать его из груди и дать Чонгуку в руки. Тот сгорел бы от того, насколько оно горячее, пылкое и беспросветно влюбленное. — Поехали домой? — не ждет ответа Чонгук и берет за руку, тянет. Не так, как Чимин тянул, а просто увлекает за собой, вперед к набережной, прогуляться по солнечным зайчикам и искупаться в морском ветре. Да… домой. — Поехали. А прошлое остается песком сожалений, солью пролитых слез и ветром горьких расставаний на набережной. Запись №61 Знаешь, если однажды наши дороги снова разойдутся, я всегда буду вспоминать твой взгляд, когда ты сел на эти дурацкие качели. Я тогда подумал, что, если ради того, чтобы сохранить блеск удовольствия в твоих глазах, мне надо будет в одиночку воевать с целым миром, я, не сомневаясь, это сделаю. Все сделаю. Даже если просто опять себе надумываю какие-то твои чувства ко мне, все равно. Даже если это просто моя фантазия, даже если я просто выдаю желаемое за действительное. Мне на все все равно. Я расстроюсь, но ненадолго, обещаю. А потом снова вернусь и буду делать все возможное, чтобы ты был так счастлив всегда. 2027.10.06 — Арин нас прибьет. Тэхён довольно улыбается, опираясь спиной в ствол возвышающегося над ним ясеня, и высоко задирает голову, чтобы вглядеться в переплет листьев и желтеющих крылаток. Домой приезжать гораздо приятнее, когда с Чонгуком. Он в целом как будто всегда прокладывал за собой золотую, озаренную светом дорогу, по которой никогда не было страшно ступать. Да и родители как будто смотрят мягче, мама особенно. Месяц назад она даже умудрилась уловить момент и оттащить, чтобы задать слишком смущающий вопрос: — Вы что, встречаетесь? А что, похоже?.. Чонгук, хмыкнув, отправляет в рот последние несколько долек хурмы разом, а потом крутится по сторонам в попытке понять, куда деть пустую тарелку. — За спиной. Теперь отворачивается. Показывает «класс», выставив руку в сторону, и торопливо подходит к небольшой лавке у крыльца, куда со спокойной душой отправляет настаиваться тарелку. Когда оборачивается, Тэхён кусает губу, чтобы не заржать и не умилиться одновременно из-за надутых щек Чонгука. Бедняга, всю хурму разом попытался запихнуть, а теперь мучается в попытке прожевать. Вроде потихоньку начинает холодать, а на душе так тепло, будто только-только пришла весна. — Мальчики, я чай заварила! Чонгук давится. — Спасибо! Мы чуть позже придем! Теперь глядит на Тэхёна широко распахнутыми глазами и до того резво мотает головой, что снова не получается не засмеяться. — Остынет же! — Ничего страшного! Бабушка Чонгука недовольно выглядывает на улицу, покосившись на довольно прижавшегося к ясеню Тэхёна и торопливо дожевывающего хурму Чонгука, а потом принимается ворчать в своей привычной манере: — Нет чтобы сесть и посидеть. Куда вы снова намылились? Только же пришли. Попейте чай хотя бы. Там еще торт остался — Соён все равно отказалась тащить его к вам. Не одной же мне его есть. Господи, да они же буквально от этих самых тортов и сбежали. Нигде нет спасения: в одном доме — бабушка Тэхёна, в другом — Чонгука, и обе яростно пытаются скормить все, что есть у них в холодильнике. Худые, говорят, слишком. — Никуда мы не собрались, — Чонгук наконец-то сглатывает свою хурму и тут же вскидывает руки в успокаивающем жесте, — просто соблюдаем традиции, — косит взгляд на Тэхёна: — Тэ на качелях хотел покачаться. Кончики ушей краснеют. Что он там несет? Просто на Тэхёна стрелки переводит! — Ты чт… — Ну ладно, — впрочем, бабушка Чонгука всегда была более благосклонна к Тэхёну, и, возможно, это единственная причина, почему Чонгук вообще решил прикрыться именно им. Но все равно обалдел! — Не задерживайтесь. Остынет!.. Тэхён послушно прикрывает рот и просто принимает свою участь, слабо улыбнувшись. — Не страшно, — миролюбиво заключает Чонгук, — мы и холодный попить можем. — Холодный — не вкусный. — Вкусный-вкусный. Такие аргументы мало когда действительно работают, особенно в войне с бабушками, но эта упрямая женщина хотя бы перестает так сильно настаивать: ворчит себе что-то под нос, когда прикрывает дверь и исчезает в доме, вероятно, в поисках, чем бы еще можно их накормить. И зачем она только пошла с ними? Оставалась бы дома у Тэхёна! Они бы там в четыре руки всех остальных набили бы под завязку едой. Хотя… в этом тоже была какая-то особенная черта семьи Чон: всегда тянуло к дому. Чонгука тоже тянет, и Соён тянет. Наверное, прискачет минут через пятнадцать и тоже будет ныть, что уже наелась. А за ней на хвосте и Арин прилетит. — У нас есть минут пятнадцать до того, как Арин придет вытряхивать из нас душу за то, что мы посмели уйти с празднования ее дня рождения, — довольно сообщает Чонгук, шагнув ближе. Дыхание застревает в груди, когда он тянется рукой, чтобы осторожно достать из волос листочек. Потом еще довольно показывает его Тэхёну, как оправдание, что он не просто так ему в голову лезет. Да пусть сколько угодно лезет, там все равно ничего и никого, кроме него, нет. — Уже виться начинают. — Цепляет кончиками пальцев отросшие пряди у лица и так улыбается, что приходится сглотнуть и опустить взгляд. Ему уже сто лет как стричься пора, а он все никак с волосами не расстанется — вьются у корней, непослушные. Ясень над головой шумит от ветра и снова разбрасывает листья, как лепестки роз. В каком-нибудь фильме это, наверное, было бы невозможно романтической сценой, и Тэхён только поэтому старается об этом не думать. Но тяжело не думать о том, что все и правда слишком романтично, когда Чонгук, будто вознамерившись и правда украсть дыхание, склоняется еще ближе, как-то особенно хитро улыбаясь, и всматривается в глаза: — Сейчас подумал о том, надо было делать отметки твоего роста на этом дереве, — проводит ладонью над макушкой, как будто и правда линию проводит. — Было бы забавно потом смотреть на надрез у самой кроны, когда ты даже и до середины не доставал бы. — А я думал о том, что мы могли бы что-то закопать под ясенем, чтобы достать лет через десять, — старательно отводит взгляд в сторону и бормочет Тэхён, плотно прижавшись лопатками к стволу. — Коробку чокобоев на случай, если через десять лет их перестанут выпускать, — Чонгук кивает, усмехнувшись. Тэхён закатывает глаза и шуточно бьет его кулаком в плечо: — Я бы спер твои школьные тетради и закопал их. — Можно купить новые, не вариант. — Ты не понял. Мне бы доставил удовольствие сам процесс. — На губах растягивается блаженная улыбка от этой мысли. Теперь Чонгук закатывает глаза: — Ты всегда был ленивым. — Нет, я просто был жадным до твоего внимания, — возмущается Тэхён. — «Был»? От того, как иронично выгибает бровь Чонгук, а потом снова невыносимо близко склоняется к лицу, широко улыбнувшись, становится жарко: — То есть сейчас уже нет? — Сейчас мне хочется закопать под ясенем тебя, — Тэхён смущенно отпихивается, тут же отходя подальше от Чонгука, и встряхивает плечами в попытке сбросить мурашки от того, как довольно звучит его смех. Все равно бегут. — Есть вариант уйти в поле, тогда они точно будут дольше нас искать. — Попытка сменить тему… — Сначала качели, потом — что угодно. — …проваливается. Качели так качели. От такого отказываются только глупцы, а Тэхён, может, и был глупым, но все равно никогда не отказывался. Лет в пятьдесят тоже со свистом бы полетел качаться. Те, кто воротит нос, просто слишком сильно пытаются изображать из себя взрослых, вот и все. Рай на земле. Тэхён посмеивается, когда идет за Чонгуком глубже в сад, действительно маленький Эдем в любое время года, а потом замирает у самой сидушки и хитро щурится, переводя взгляд на Чонгука: — Не хочешь покататься? — Это твоя прерогатива. — Неправда. Ты тоже однажды качался. — Это было всего однажды, и я точно был не в себе. — Не доверяешь мне? Чонгук подпихивает Тэхёна ладонями на сидушку и наигранно хмурится от того, что тот упирается и смеется. — Хочу поухаживать, — ворчит. — Сядь ты. Тудум Слюна во рту слишком липкая. Жарко, хотя на улице даже прохладно. Тэхён встряхивает головой, чтобы волнистые пряди разлетелись в стороны, и снова упрямится: — Ну что ты!.. Мне же не пять лет, какие качели, хён? Я уже давно из них вырос. — Я для кого их переделывал? Садись давай. — Сейчас драться начну. — Ты-то?.. Ну, может, и не совсем драться, но хотя бы сделать вид можно. Тэхён, по крайней мере, пихается вполне себе нешуточно, а еще изгибается и хохочет, когда Чонгук впивается ему пальцами в ребра с выражением какой-то угрожающей мстительности. — Ты же знаешь, что я не боюсь щекотки, хён. Впрочем, Чонгук все равно всегда стремился проверить, будто Тэхён в один день вдруг ни с того ни с сего начал бы. — Я просто жалел тебя все это время и щекотал неправильно. И правда щекотно, только совсем не там, где, наверное, хочет, чтобы было, Чонгук. В сердце щекотно и легко, а Тэхён вздрагивает и несколько раз пытается куснуть за плечо просто из той же угрожающей мстительности, с которой Чонгук вредничает. — Я, может… — задыхаясь от смеха, — тоже хочу… поухаживать. А может, совсем не «может». Странно, что аргумент этот работает. Чонгук примирительно поднимает руки, прикусив колечко в губе. Рассматривает Тэхёна с какой-то смесью нежности и удовольствия, а потом с таким показательным вздохом садится на качели, что можно только погрустить, что он все-таки выбрал стать архитектором, а не актером. Такие таланты смыты в унитаз!.. Когда он поднимает взгляд, заглядывая в глаза, дышать совсем не получается. Тэхён сжимает ладонь в кулак за спиной, чтобы случайно не прижать ее к своему сердцу. Красиво. Как же чертовски красиво. Да он бы и правда весь мир ради него к его же ногам положил. — Счастье тебе к лицу, — само срывается с губ. Чертовски не вовремя срывается. Черт. Чонгук удивленно округляет глаза буквально на пару мгновений, а потом их же щурит, позволяя себе совершенно издевательски улыбнуться: — Что еще мне к лицу?.. — Все, отстань, — скомкано бормочет Тэхён. Качели не скрипят, и даже не нужно поджимать ноги, а сам Чонгук умещается на них действительно свободно. Опирается спиной, чуть запрокинув голову назад, прикрывает глаза. — Ну и?.. Подгоняет еще. Тэхён с улыбкой берется за цепь и толкает ее вперед. Назад. Вперед-назад. Какая же все-таки приятная тишина. В нее вливается робкий шорох листвы от слабого ветра и собственный стук сердца в груди. Так, наверное, для Тэхёна бы и звучало счастье. Или просто как Чонгук, что бы он ни делал. — Хён. — Да? Тэхён встает позади, схватившись ладонями за корпус качелей, чтобы было удобнее раскачивать, и чуть подталкивает вперед. И зачем он вообще его позвал? Теперь неловко от того, что даже не придумал, что спросить. — Чего замолчал? — и Чонгук еще… снова откидывает голову назад, касаясь затылком груди Тэхёна. Ему ведь, наверное, прекрасно… слышно, как там все бушует и грохочет. Тэхён опускает голову ниже, чтобы заглянуть в тапиоки и неизменно захотеть бабл ти. Когда-нибудь он его обязательно полюбит, а пока — только Чонгука. — Тот парень, — задумчиво перебирает слова на языке Тэхён, — в которого ты влюблен… Чонгук вопросительно выгибает бровь, дернув уголком губ. И что ему смешно опять? Тэхён же даже спросить ничего не успел. — Тот парень, в которого я влюблен?.. — подталкивает. — Ты теперь с ним вообще не видишься? — Идиотский вопрос. Тэхён вообще так-то даже знать не хочет на него ответ, но слово-то не воробей… — Просто ты говорил, что пытаешься уйти от мыслей о нем, и теперь постоянно либо со мной, либо на работе. Поэтому и спрашиваю. Ты же совсем с ним, получается, не проводишь время, и не то чтобы я хотел, чтобы тебе было больно, но это все-таки не совсем прави… Какой-то бред несет. Господи. Зашейте ему рот. Где там Соён со своими иголками и нитками? — Я не говорил, что не вижусь с ним, — абсолютно спокойно перебивает Чонгук. Даже как-то слишком с учетом темы разговора. Сильнее упирается затылком в грудь Тэхёна, прикрыв глаза с облегченным вздохом. — К счастью, с ним я вижусь так часто, как только могу. Тудум Запись №62 Это были самые страшные тридцать минут в моей жизни. Такой сильный пинок под зад, ты бы знал. Но с другой стороны… теперь ты не сможешь от меня убежать. Не знаю, забыл ли ты в итоге про открытку или нет, но, даже если забыл… я скажу все вслух. Когда ты поправишься, скажу. Потому что теперь понимаю, о чем говорила твоя бабушка: жизнь и правда слишком изменчива для того, чтобы я так долго молчал. Больше как будто просто нельзя. Просто подожди еще совсем немного. И поправляйся. Обязательно поправляйся. 2027.10.17 Чонгук звонит. Тэхён отвлекается от прописей, в которых ровным рядочком выстроились какие-то уже совсем заковыристые китайские иероглифы, и, не особо задумываясь и уж тем более не обращая внимания на то, как екнуло сердце, берет трубку. Голос в трубке одновременно отдаленно знакомый и совсем нет. Потому что не Чонгука. — Алло? Тэхён? Становится почему-то страшно. Буквально в то же мгновение. — Да. Это… кто? — Ты сейчас дома? — Дома. С кем я разговариваю? Где хё… Чонгук?.. — Тогда собирайся и приезжай в больницу срочно. Прямо сейчас. Я скину адрес и номер больницы смской. Возьми с собой самые широкие из имеющихся штаны Чонгука, пожалуйста. Сердце подскакивает к горлу. — Стойте-стойте. — Тэхён — на месте. — В смысле в больницу?! Что случилось?! — Чонгука сбила машина. Все. Я скину адрес, некогда говорить. Голова идет кругом. Может, мошенники? Тэхён торопливо набирает номер Чонгука еще порядка десяти раз, пока носится по дому в натуральной панике. Он не берет. Адрес, заботливо скинутый смской, и правда ведет к ближайшей к их дому больнице — пешком можно дойти, и Тэхён, когда окончательно сходит с ума от нервов, хватает из шкафа домашние штаны Чонгука, трясущимися руками запихивает их в рюкзак и вылетает из квартиры. Дверь противно хлопает за спиной и пиликает звонок, а его звон расслаивается в ушах. Перед глазами плывет. Навигатор показывает идти всего пятнадцать минут. Долго-долго. Главное самому под машину не угодить. Светофоры горят красным невыносимо долго, а прохожие как будто решили покоситься на него все разом. В какой-то момент Тэхён психует и просто перебегает на красный, запоздало подумав, что и правда мог бы угодить под машину. Но ему везет. Прямо-прямо, поворот. Горят легкие от бега, ладони нет смысла вытирать о джинсы, потому что снова вспотеют. Это даже не ужас, а что-то совершенно другое. Такая отвратительная беспомощность, потому что Тэхён не может буквально ничего: ни ускорить время, ни телепортироваться, ни дозвониться до Чонгука. Вообще ничего. Кто вообще ему звонил? Знакомый? Друг? Может, тот самый… парень? Плевать. Господи, вот вообще на все сейчас наплевать. Легкие почти вываливаются на регистрационную стойку с сердцем, когда Тэхён грузно опирается о нее, напугав мило переговаривавшихся до этого администраторов. — Чон… — протяжный вздох, — Чонгук. В какой палате? Как я могу узнать, что с ним? Куда мне… — Молодой человек, успокойтесь, — как-то слишком оперативно перебивает его молодая на вид девушка. Указывает ладонью на кулер с водой, понимающе улыбается: — Попейте воды. Я сейчас проверю информацию и все вам скажу. Тэхён на ватных ногах подходит к кулеру. Вода в нем бурлит и с противным звуком наливается в стаканчик. Бесит все. Звуки вокруг смешиваются в перманентный звон, в горле сухо и совсем не становится легче, когда в него льется спасительная жидкость. — Молодой человек! — его окликают буквально через пару минут. Он оказывается у стойки через мгновение. — Да? — опирается ладонями, почти перегибаясь через нее. — Предъявите ваши документы. Господи, а он их вообще взял? Тэхён со страхом начинает шариться в рюкзаке, едва ли не шепча вслух молитвы. Благо, ему везет: и паспорт, и айди карта — все на месте. Он чуть не роняет все трижды, пока липкими и влажными ладонями протягивает администратору. Ему их отдают обратно через пару минут. — Держите. Вам в четыреста седьмую палату. Лифт он решает не ждать. Медработники косятся на него, когда он, перепрыгивая через каждые две ступеньки, почти взлетает на далекий четвертый этаж. Кто-то даже, кажется, недовольно кричит ему в спину не бегать. Посмотрел бы он на них, если бы любовь всей их жизни угодила под колеса машины!.. Номера палат размываются перед глазами. Не то-не то-не то. Да где эта чертова четыреста седьмая?! Нашел! Ручка двери скользит и как будто нарочно прожимается туже, чем должна. Тэхён беспомощно хмурится, а потом распахивает дверь, и все. Дыхание совсем-совсем останавливается, когда он вваливается внутрь. Внутри обычная комната, присущая буквально каждой больничке: койка, окна, потолок, пол, капельница, датчики жизнеобеспечения, какой-то мужик, а еще Чонгук. Господи, Чонгук. Живой. Чонгук находится на инвалидном кресле, с противно вытянутой вперед ногой, закованной в гипс и с болтающейся разрезанной штаниной брюк, свисающей до пола; парой ссадин на лице, а еще выражением полного и беспросветного ахуя в тот момент, когда его тапиочный взгляд встречается с паническим — Тэхёна. — Господи… Шаг, второй, Тэхён не совсем осознает себя, когда подходит ближе, а потом с силой налегает на ручки кресла, нависая над все еще не совсем осознающим ситуацию Чонгуком. У него… губа разбита и на скуле стесанная рана. Это все?.. Пожалуйста, скажите, что все. — Ты в порядке? — почти касаясь кончиком носа кончика носа Чонгука. Дыхания не хватает на длинные предложения. Тэхён со свистом втягивает воздух, прикрывая слезящиеся глаза. — Что… что произошло, хён?.. Ноги подкашиваются. — Ты что здесь?.. — Чонгук все-таки находит в себе силы, чтобы заговорить. Взгляд его опускается вслед за осевшим на пол Тэхёном, брови взволнованно хмурятся: — Тэхён-а? Господи… уже ничего. Просто вся жизнь перед глазами пролетела, а так вообще ничего. Тэхён жмурится, мотая головой, и просто прижимается лбом к целому и не затянутому в гипс колену Чонгука. Легче не становится. Как же он, блять, испугался. — Ты придурок?.. Я сказал тебе, что сам разберусь. За спиной раздается чей-то снова отдаленно знакомый смех. Тэхён устало поднимает голову, несчастно заглядывая в лицо Чонгука, и, если честно, очень хочет телепортироваться домой вместе с ним, и чтобы никакой больницы, никакого стресса, ни-че-го. — Все хорошо, — внезапно очень мягко говорит Чонгук, опустив ладонь на уже довольно крупные завитки прядей. — Не знаю, что сказал тебе этот идиот, но все хорошо. Дыши только. Да куда там?.. Но вздох облегчения все равно рвется с губ, а лицо снова обессиленно жмется к колену Чонгука. Глаза мокнут. Ну вот. — Если бы ты все-таки дал мне обещание никогда не плакать, то сегодня точно бы его нарушил, — мягкое над ухом в ответ на тихий всхлип. Становится легче от того, как пальцы Чонгука перебирают волосы. — Сильно испугался? Прости, пожалуйста. — Черт, да он побил все рекорды. Я думал, что Юнги преувеличивал, когда говорил, что Тэхён превратился в киборга. Добежать за девять минут от вашего дома до больницы — это сильно. Это он еще не знает, что три из них Тэхён испуганно метался по дому. — Заткнись и извиняйся. Ты вообще башкой думаешь прежде, чем делаешь? А если бы еще и он под машину попал? Тэхён-а, — снова мягко, — посмотри на меня. Все правда хорошо. Просто перелом. Ничего серьезного. — У тебя всегда ничего серьезного, хён, — мрачно отзывается Тэхён. Приходится и правда поднять голову. Дыхание немного выравнивается, хоть и пульс все еще смертельно зашкаливает в груди. Лицо Чонгука, несомненно, взволнованное, расплывается перед глазами, и приходится сморгнуть слезы, чтобы хотя бы нормально разглядеть его. По щекам тут же проходятся его теплые подушечки пальцев в попытке их вытереть. Не помогает — больше становится. — Слышь, ты. Ты должен быть мне благодарен, что я вообще ему позвонил, иначе ты бы мялся до китайской пасхи, не зная, как сказать о том, что тебе нужна помощь, мистер я-никогда-в-ней-не-нуждаюсь. Да кто это вообще говорит? Тэхён недоуменно оборачивается, чтобы тут же наткнуться взглядом на все того же, отдаленно знакомого мужчину, по наличию белого халата на котором можно сделать вывод, что он врач, а по наличию паскудной ухмылки на его лице, что он явно знаком с Мин Юнги. — Чон Хосок?.. — устало предполагает. — О, очухался, — тот довольно щурится в улыбке. — Давно не виделись. Но не то чтобы мне нравится традиция встречать тебя каждый раз в больнице и на грани нервного срыва. Что он вообще несет?.. — Ты все-таки существуешь, — досадное. — Почему я не слышу радости в твоем голосе? — Потому что пока что я очень хочу разбить тебе лицо, — устало, но честно отвечает Тэхён. — Побойся Бога, — Хосок складывает руки в молебном жесте и очень религиозно возводит глаза к потолку. Что ж, можно только сказать, что они с Юнги и правда очень друг другу подходят. Как только терпят друг друга — черт его знает. — А если серьезно, — вдруг убирает с лица всю эту напускную тупость, — извини. Мне надо было кое-что показать и доказать Чонгуку. — Что именно? — безразлично интересуется Тэхён. — Хосок, — недовольно подает голос Чонгук за спиной. Ну конечно. Тэхён закатывает глаза. Потом наконец поднимается на ноги. — Как видишь, — снова чуть веселее продолжает Хосок, — он был настолько упрям, что отказывался звонить тебе и говорить, что ему нужна помощь, потому что совершенно не хотел тебя беспокоить и, — округляет глаза, — о ужас, заставлять переживать. Пришлось вызванивать тебя, чтобы он не тащился на своих двух. Я бы из принципа не стал помогать. Ну и заодно пусть вспомнит, что случается, если он молчит в тряпочку о своих проблемах, — указывает на слезящиеся глаза Тэхёна рукой. Честно говоря, это настолько в стиле Чонгука, что Тэхён даже забывает о том, что ему полагается смутиться от этих слов, когда оборачивается, чтобы тут же найти взглядом, с каким судьи отправляют преступников за решетку, невинно моргающий — Чонгука. — Хён, — голос у Тэхёна ровно настолько же осуждающий, насколько и взгляд. — Прости. — Не прощу, — отвечает не обиженно, а просто расстроенно. Снова отворачивается, чтобы устало впиться в Хосока на остатках своей энергии вопросами: — Как это произошло и что с, — указывает большим пальцем за спину, — ним? Честно и без преуменьшений, пожалуйста. Хосок коротко хохочет. — Шел по пешеходному переходу на зеленый свет, какой-то долбоеб решил, что сможет проскочить, и цепанул. Он же и вызвал скорую, и сдался полиции, так что не делай такое злобное лицо. Месть — не выход. У него, — кивок на Чонгука за спиной Тэхёна, — перелом малоберцовой кости, никаких смещений нет, так что лечится гипсом и покоем. Как видишь, еще пара ссадин на его, несомненно, прекрасном лице и даже никакого сотрясения. — Пауза. — Даже жаль. А то авось мозги бы на место встали. Тэхён с досадой машет на него ладонью: — Это вряд ли. — Я вообще-то все слышу, — недовольно подает голос за спиной Чонгук. — Ага, — в унисон. — Ты, в общем-то, — Хосок подходит к столу и цепляет с него какие-то неопознанные бумаги, — можешь хоть щас его забирать. Через месяца полтора-два выздоровеет и снова будет бегать от тебя на работу, как в жопу ужаленный. Все-таки хорошо, что Чон Хосок действительно существует. — Угу, — дико устало. — Как его лучше? На такси? Коляске? Своем горбу? — Знаешь что... — Белый халат Хосока мельтешит по палате: мечется к шкафчику, достает оттуда какую-то склянку. Потом мечется к кулеру с водой, чтобы налить в стаканчик воды и накапать туда какой-то жидкости из той самой склянки. — На. Выпей-ка. — Пихает его в ослабевшие руки Тэхёна. Тот устало моргает в прозрачную жидкость, а потом поднимает взгляд на Хосока, молча выгнув бровь. — Это успокоительное. А то ты такой бледный, будто вот-вот в обморок грохнешься. — И кто в этом, спрашивается, виноват? — снова невероятно саркастично подает голос за спиной Чонгук. Хосок и бровью не ведет, обвинительно ткнув пальцем в его сторону, не сводя взгляд с Тэхёна: — Ты. Не хер было мяться и отказываться ему звонить. — Не хер было звонить ему в принципе. Что ты ему сказал?! Он даже не реагирует ни на что! Тэхён-а, ты точно в порядке? Тэ, посмотри на меня. Тэхён молча глотает свое успокоительное, мало обращая внимание на перебранку старших. Вот вообще насрать на них. Он сегодня преисполнился. — Реально, извини, — Хосок торопливо забирает уже пустой стаканчик. — Шутки Юнги о том, что ты эмоциональная бомба, перестали быть шутками. — Все нормально, — одними губами. — Как мне к тебе обращаться? Ты какого года?.. — Можно просто «хён». Как-то много за последние три года у Тэхёна хёнов развелось. — Хоро… — Нельзя, — недовольно перебивает… Чонгук?.. Что ж… — Нельзя, — Тэхён смиренно кивает. — Да насрать вообще, можно хоть просто «Хосок», я не из привередливых. — Ага… — Тэхён-а. — Да что? — раздраженно оборачивается. Чонгук сразу округляет глаза, сложив руки на коленях, и явно теряется от того, что Тэхён так агрессивно реагирует. А он реально агрессивно реагирует! Что там Хосок сказал? Не хотел звонить, потому что не хотел волновать? Да Тэхён скорее в попугая превратится, чем сможет донести до Чонгука, что это нормально, блять, — переживать за близких! Дебил! Придурок! Да слов на него вообще нет! — Так, — Хосок, кажется, улавливает гнетущую атмосферу, — я, пожалуй, пойду. Вернусь через десять минут. Вам этого будет достаточно, чтобы поругаться? — Да, — мрачно отвечает Тэхён. — Отлично. Тогда через десять минут будем выписываться и оплачивать больничные счета-а, — судя по звукам и скривившемуся лицу Чонгука, Хосок отправил ему воздушный поцелуй. Хлопает дверь. Хочется заорать. Только проблема в том, что сил орать на него нет совсем. Как будто вообще ни на что нет сил, а Чонгук еще глядит как будто и правда виновато. Кусает свое блядское кольцо в губе, отводит взгляд, так уложив ладони на коленях, как будто и правда провинившийся. Тэхён шумно вздыхает, невольно понурив плечи. Иногда, кажется, что нет ни единого средства втолковать что-то в голову Чонгука. Вот вообще ни единого. Дуб дубом. — Я говорил тебе, что нет ничего важнее, чем ты? — устало интересуется. — Тэхён, прости. — Говорил, — кивает сам себе. — Тэхён-а… — Тогда какого черта ты сидишь в больнице и отказываешься звонить мне, когда у тебя, блять, — истерично тычет рукой в гипс, — перелом ноги?! Серьезно, хён?! И когда ты бы мне об этом сказал?! Или, нет, сам бы притащился на костылях домой, чтобы, не дай бог, я не переживал?! Ты издеваешься, да? Это какая-то шутка, не знаю, прикол, мем?! Расскажи, я не догоняю, не дорос еще, видимо! — Тэхён-а… — Да ты вообще можешь представить, как я испугался?! — голос обрывается. Чонгук виновато поджимает губы, вцепившись в подлокотники с такой силой, что пальцы белеют. Впрочем, не находит ничего в свое оправдание. Ну еще бы он нашел. Тэхён отворачивается, с силой прижав ладони к вискам. Голова гудит. В груди еще так неприятно больно от того, как очумело он мчался, а во рту сухо. И глаза опять жжет от подступающих слез. Да черт возьми!.. — Пиздец, — выдыхает. Он сегодня точно поседел. — Тэхён-а, — тоже устало зовет Чонгук, — прости. Подойди, пожалуйста, — как будто даже сконфуженно. — Я не могу… — тише. Тэхён со вздохом оборачивается и подходит ближе, стараясь особо не вглядываться в лицо Чонгука, чтобы не простить ему все его грехи тут же, потому что представляет, какое там примерно у него выражение. Святая невинность. Вздыхает, когда его за ладонь тянут пониже, и даже хочет упереться так же, как это всегда делает Чонгук, когда он с чем-то категорически не согласен, но Тэхён все еще не Чонгук, и сил с ним бороться вообще никогда не было. Так что через пару мгновений Тэхён уже снова обнаруживает себя на полу, упрямо отказывающимся смотреть на Чонгука. — Прости, — вполголоса говорит Чонгук. — Правда прости. Я действительно не хотел, чтобы ты волновался из-за такой ер… Тэхён вскидывает яростный взгляд. Чонгук прикусывает язык. — Прости, — просто извиняется. Тянется ладонями к вьющимся волосам, убирает за уши, молча вглядываясь в уставшие, мокрые глаза Тэхёна. Легче становится тогда, когда он неловко и настолько, насколько вообще позволяет его загипсованная нога, обнимает обеими руками за плечи и жмется к виску щекой. — Не плачь, — просит, тяжело вздохнув. — Все хорошо. — У тебя нога сломана, придурок. — Заживет. Тэхён тихо всхлипывает, крепко зажмурившись. То ли успокоительное действует, то ли просто отпускает уже наконец-то, но становится так хорошо, как всегда бывает, когда обнимает Чонгук. И сердце снова привычно из-за него колотится. Даже улыбаться тянет. — Не плачь, — губы Чонгука прижимаются к виску. — Все, тш. Никто не умер. Ты меня сам до усрачки напугал. — Просто обещай, что… — Если что-то случится, — Чонгук перебивает, спокойно и как-то даже облегченно выдохнув Тэхёну в волосы, — ты узнаешь об этом первым и от меня. — Обещай. — Обещаю, — смиренное. Снова прижимается губами к виску и как будто даже улыбается. Тэхён чувствует кожей. — Поехали домой? — Да, — шепотом. — Поехали. Спокойно-спокойно. Все почти на своих местах. Кроме сердца. Впрочем, то всегда не может найти себе место рядом с Чонгуком.