Мысли о тебе

Много думаю о том, что я сам виноват в том, что раньше ты не мог понять то, насколько на самом деле для меня важен.

Я виноват потому, что отчаянно доказывал обратное. Каждый раз, когда мне просто нужно было слушать себя и свое сердце, находил тысячу «но» и оправданий, заставляя себя отвернуться от тебя. Я отталкивал. Я, черт возьми, просто бросил тебя и ушел, не сказав ни слова, а теперь глупо требую от тебя поверить в то, что ты для меня важнее целого мира.

Мне жаль, что я заставил тебя так думать. Жаль, что никогда не показывал в полной мере, как на самом деле сильно люблю тебя. Я выбирал Чимина, собственные обиды, старательно игнорировал твои сообщения, отмазывался от встреч, когда должен был просто сделать так, как хочу, и не думать. Правда в том, что я всегда хотел быть рядом с тобой. И все.

И теперь буду.

Всегда.

Даже если ты однажды попросишь меня уйти.

Мне все еще страшно думать о том, что мои чувства к тебе взаимны, но с этим и сладко, потому что ты как будто всеми силами пытаешься доказать обратное.

Что ты чувствуешь, Чонгук?

Бьется ли твое сердце рядом со мной так же, как и мое?

Я поставил себе условие: когда тебе снимут гипс, я скажу о своих чувствах вслух. Хотя бы раз в жизни скажу, и неважно, каким будет твой ответ.

Больше не могу о них молчать.

Больше не могу о них просто писать.

Больше не буду о них просто писать.

Больше буду о них говорить.

2027.10.17

Ким Тэхён

Запись №63 Я бы хотел, чтобы это стало нашей реальностью, но пока могу лишь мечтать и надеяться, что ты не сбежишь от меня, когда я наскребу в себе смелость сказать обо всех своих чувствах. 2027.10.18 Тэхён морщится от резкого толчка. Даже не толчка — ощущения, будто его разом сдавило поперек живота таким плотным обручем, что он сразу начал задыхаться. Сон, приятный и легкий, точно что-то с Чонгуком снилось, начал растворяться: он с трудом приоткрыл глаза, захрипев и слабо дернувшись, но буквально не смог никуда сбежать — только забарахтаться, спросонья подумав, что его настиг сонный паралич, который он так сильно боялся испытать в детстве. Буквально через пару мгновений пришло осознание: какой-то слишком нежный сонный паралич. Сразу стали более ощутимыми явно обхватывающие его поперек живота ладони, нос, зарывшийся в волосы, и шумное, прерывистое дыхание у уха. Тэхён, не разлепляя глаз, замирает всем телом и хрипит: — Хён?.. — Доброе утро, — совсем тихо отвечает Чонгук, крепче сцепив пальцы на животе в замок. Тэхён вслепую касается их ладонью, с трудом приоткрыв глаза. Взгляд упирается в стенку, ослепляет солнечным светом, и снова хочется зажмуриться. — Извини, что разбудил. — Он чуть елозит на постели, сбавляя силу давления на Тэхёна и его не до конца проснувшееся тело, закидывает на него ногу, задев через одеяло чем-то твердым, чего точно не должно быть на Чонгуке, что запускает в голове медлительную мыслительную цепочку, которая плавно приводит к не самым приятным воспоминаниям: кое-кто вчера попал под машину. Тэхён обеспокоенно елозит по постели, а Чонгук тем временем хрипит ему в затылок: — Я… — Хён… — он осуждающе бормочет, вздохнув… — Ты зачем встал?.. Голова кружится. Он с трудом расцепляет руки Чонгука и садится ровно. Опухшие глаза сначала находят часы на прикроватной тумбе: шесть утра. Рот тут же растягивается в зевке, который Тэхён даже не пытается сдержать. Накрывает прохладой утра оголившиеся плечи, хочется обратно под одеяло и снова плотно сомкнуть веки, но он с трудом фокусирует взгляд на Чонгуке на второй половине кровати: тот выглядит бледным и тоже невыспавшимся, но с каким-то до одури радостным взглядом, почти бешеным. Ненормальным. Его как будто даже потряхивает, но он явно сдерживается и только тянется ладонями к плечам Тэхёна в неясной попытке донести, видимо, что-то настолько важное, что он аж наплевал на все предписания Хосока и сошел с постели раньше времени. Нельзя все-таки было смотреть на часы: веки тут же сделались во сто крат тяжелее, тело тоже, а Чонгук мягко засмеялся, потянув его обратно. — Не злись. Я просто хотел сказать, что… — Хён, положи ее нормально, — вяло просит Тэхён, с трудом вообще вспомнив о том, что Хосок просил держать ее в определенной позиции. Или он просил вообще не вставать? А зачем Чонгук вообще встал? Или он не вставал, и это Тэхён в его постели? Мысли смешались, когда он повалился обратно на подушки, повиновавшись потянувшим его рукам. Прижимается щекой к наволочке, сдавшись дикой слабости: уснул, дай бог, только к трем ночи, потому что прислушивался к комнате Чонгука и ужасно переживал. Чонгук, повернувшись к нему лицом, явно забивает на все, что сказал Тэхён, и мягко кладет ладонь ему на щеку, тут же огладив ее большим пальцем: — Тэхён, я тебя… Тэхён сонно и блаженно мычит, тут же зажмурившись: — Не знаю, что на тебя нашло, но я дико хочу спать, — сокровенно делится. — Поэтому я сделаю вид, что не заметил, что ты наплевал на слова Хосока. Тебе же будет лучше, если это вообще окажется сном. — Горестно вздыхает: — Потому что пока что очень похоже на него. — Я люблю тебя. Ну точно сон. Он прикрывает глаза, разулыбавшись: вмиг стало так хорошо-хорошо. — Я тоже очень сильно тебя люблю. — С грустью. — Ты выбрал совершенно неподходящий момент, хён, — тут же жалуется. — Почему?.. — с улыбкой звучит в ответ. В волосы так приятно заползают пальцы Чонгука, что Тэхён поджимает их на ногах, вытянувшись и прижавшись ближе. Щеки касается мягкий поцелуй, завитков — блаженный вздох, мурашки бегут по телу. Одеяло нежности — такие сны Тэхёну совсем не нравились только потому, что утром было слишком грустно. — Потому что я хочу признаться тебе в жизни, — вяло бормочет, притеревшись щекой к касанию. — В жизни?.. — Ну не во сне же, — слабо пожимает плечами Тэхён. — Я так хотел… как-нибудь красиво это сделать, правда. Хотя бы раз в жизни. Не порть мне признание, ладно? Хочу, чтобы ты был на двух ногах и мог, если что, от меня сбежать. Или поцеловать. Но это маловероятно, я знаю. Тишина. Пальцы в волосах, так приятно перебирающие и усыпляющие, замирают. Над ухом слышится обреченный смешок, такой спокойный и родной, что Тэхёна только сильнее вырубает. Это вообще-то обидно: он даже во сне не может сопротивляться желанию поспать. Вот до чего доводят переработки, а у Тэхёна их ведь даже нет! — Снова оттягиваешь? — руки переползают с макушки на лопатки, притягивают ближе, пока Тэхён, согласно и блаженно мыча, не чувствует под своей щекой что-то гораздо мягче и удобнее подушки — плечо Чонгука. Его поцелуй путается в волосах, ладонь спускается к пояснице, обогнав мурашки. Тэхён слабо ворчит и сопротивляется только потому, что Чонгук его не слушается, а это ведь Тэхёна сон — он должен им управлять, а не Чонгук. — Ладно-ладно, я тебя услышал. Подходящий так подходящий, кудрявый. Спи. Ну вот… — Я правда… очень тебя люблю, — оправдывается Тэхён. — И скажу об этом. Потом. Обещаю. Только выздоравливай, пожалуйста, — очень тихо просит, крепче сомкнув веки: внезапно стало страшно потерять этот сладкий сон. И снова поцелуй затерялся в волосах. Крепче стало объятие, по телу сладко разлилось собственное убаюкивающее сердцебиение. Он знал, что просыпаться ему будет ужасно горько, но не мог справиться с этим счастьем: его любили. Хотя бы во сне, но любили. А он — чертовски сильно в ответ. Запись №64 Пообещай. 2027.10.19 — Тэхён-а!.. Тэхён так по-идиотски улыбается, что становится даже больно. Ластик от карандаша врезается в натянувшуюся нижнюю губу, но, как бы ни старался, стереть улыбку у него не получается. — Тэхён-а!.. Тихо скрипит стул, выдавливая из своих настрадавшихся ножек недовольное «да сколько можно уже?», Тэхён оглаживает его спинку, задвигая под стол, чтобы не мешался, кусает губу, пытаясь состроить серьезное или, что лучше, взволнованное выражение лица, но, судя по тому, как напрягаются скулы, получается у него не очень хорошо. Ну и насрать. С таким напряженным, неулыбающимся лицом он и заглядывает в комнату Чонгука, тут же невинно поинтересовавшись: — Что? Чонгук разве что в потолок не плюет со скуки. Нога его, уже как вторые сутки несправедливо закованная в гипс, лежит досадно прямая, под одеялом, пока сам обладатель этой ноги переводит взгляд с экрана телефона и так грустно улыбается, что Тэхён, если был бы обижен, тут же бы все простил . — Просто проверяю, на какой раз ты пошлешь меня, — честно признается Чонгук и кусает колечко в губе. — Это уже пятый. — Вновь переводит взгляд на потолок: — За семь минут… И даже не скрывает то, что ему просто охота поиздеваться. Тэхён бы сказал, что это совершенно на Чонгука не похоже, но боится сглазить, оттого и вздыхает то ли сладко, то ли любовно, и вздох этот Чонгук явно трактует не так, как следует. — Все-все, — машет ладонью, сконфуженно улыбнувшись. — Больше не буду. Иди. — Иду. Уходит Тэхён в любом случае ненадолго: в комнате на него осуждающе глазеет стул и не переведенный документ с экрана ноутбука. Тэхён сдерживает порыв показать ему язык, а потом просто медленно, максимально смакуя момент, собирает свои зарядочки, тетрадочки, тот самый осуждающий документ с экрана ноутбука — короче, все, что нужно для того, чтобы работать и не отвлекаться на то, чтобы что-то донести, и только потом с чистой совестью с пинка раскрывает дверь в комнату Чонгука. — М? — Тот отрывает взгляд от телефона, и его брови тут же взлетают вверх в удивлении: — Чего?.. — Чтобы не скучно было тебе тут одному сидеть. — Тэхён вываливает все свое добро на кровать в вольном порядке, а потом раскладывает в невольном, довольно улегшись на соседнее с Чонгуком место. Тот ерзает, чуть отодвигаясь, и тут же морщится. Видимо, ногу потревожил. — Почему ты вообще не на работе? Ну... рано или поздно он должен был задать этот вопрос. — Я отпросился на два месяца. Пока твоя нога не заживет, из дома буду работать. Мне дали добро. Чонгук недолго молчит. Снова ерзает, задевая своим бедром бедро Тэхёна, а потом внезапно и резко откидывает голову на изголовье кровати до легкого стука, что Тэхён чуть не подлетает на месте от испуга: — Хён? Нога болит?.. — Нет, — тут же бормочет Чонгук, снова с досадой стукаясь затылком о кровать. — Ничего не болит, мне не нужно обезболивающее, я не умираю или что ты там успел подумать. — Пауза. — Просто обидно. Ладно, это он, видимо, сетует на свою нелегкую долю. Тэхён приподнимает уголки губ, подперев щеку ладонью: — Из-за ноги? Чонгук склоняет голову к плечу, чуть прищурившись, и невпопад интересуется: — Как спалось? Тэхён невольно отводит взгляд, прикусив губу. Он… говорил во сне? Или почему Чонгук спрашивает? — Нормально, — старается как можно естественнее пожать плечами. Не говорить же ему, что в последние ночи ему только и делает, что снится сплошная романтика? Такое с ним было только в подростковом возрасте, но там порой еще и примешивалась такая романтика, что уже с пометкой восемнадцать плюс, после которой ему скорее было не сладко, а липко и стыдно. А в университете его психика, видимо, потерпела поражение и перестала мечтать о несбыточном: снилась ему просто тревожная ересь из каких-нибудь ползающих по одеялу котят, которым он пел песни, чтобы успокоить эту вопящую пушистую стаю. Это из безобидного. Чонгук мягко ему улыбается. Недолго, впрочем: через мгновение улыбка с лица сползает, и он с видом вселенского разочарования откидывается на подушку и пялится в потолок. — Ты в курсе, что до снятия гипса еще два месяца ждать? Как минимум, — с тоской уточняет. — Ну да, — непонимающе кивает Тэхён. — Это проблема?.. — Ну да, — передразнивает его Чонгук. — Всего лишь-то два месяца. Два, — показывает два пальца, вытянув руку вверх. Опять его работа, что ли, покоя ему не дает? Тэхён фыркает: — Тяжело, когда насильно заставляют не работать, да? Чонгук не отвечает, а только еще пару раз тяжело и очень громко вздыхает, с досадой попробовав пошевелить ногой: вдруг зажила, да? Грустно смотреть на то, как ему откровенно скучно, а Тэхён просто не может взять и положить болт на свою работу: его и так не должны были отпускать работать из дома. Его воля — он бы просто разговаривал с Чонгуком часами. Но иногда он все-таки был вынужден сделать выбор не в его пользу: увольнения он хотел еще меньше. К двадцати четырем годам пришло все-таки понимание: возможно, в детстве Чонгук тоже очень не хотел посвящать свое время урокам. Приятно думать о том, что ему, может, хотелось поиграть. Или просто прогуляться. Что угодно, что с Тэхёном и не уроки. — У тебя ноут тянет твою программу для чертежей? — усилием воли выдернув себя из сладких мыслей, интересуется. Как выяснилось, основной частью работы Чонгук занимается только с рабочего компьютера в офисе, а дома — расчеты, бумажки и поглазеть на открытый с ноутбука чертеж. Ну и славно вообще. Если бы Чонгук еще и дома свои замки рисовал, Тэхён бы с ума сошел. — Понятия не имею, — с досадой отмахивается Чонгук. — Какая разница? Я ж его даже не поставлю на себя. Да и мышка нужна, а то с тачпадом чокнешься. В какой-то мере даже удивительно, что он это говорит, потому что Тэхён искренне считал, что Чонгук скорее руку себе по локоть сожрет, чем скажет, что у него не получится поработать. Он бы и из реанимационной, прям со всей этой кучей трубок из тела и кислородной маской на лице полез бы рисовать свои замки, лишь бы не отлынивать. Интересно, если запереть его в комнате без окон и дверей, он начнет грызть стены зубами, чтобы выбраться? Тэхён встряхивает своими волнистыми волосами, когда молча сползает с кровати, чтобы отправиться на поиски своей давнишней подставки для ноута. Она находится в закромах шкафа, сложенная и осуждающая, потому что не дело это — потакать желаниям Чонгука, когда эти желания напрямую нарушают все предписания врача о покое. В гробу Чонгук видал этот покой. Со стола взирает самолетик, когда-то с грохотом разлетевшийся детальками по полу, а потом кропотливо собранный обратно и склеенный. Тэхён не уверен в том, что Чонгук его узнал, но каждый раз, когда видел, улыбался с присущей только ему нежностью, когда только уголками губ и мягким блеском глаз. Так же он глядит и сейчас: со слабой улыбкой и каким-то совсем тихим дыханием, как будто замирающим, пока Тэхён, ругаясь под нос из-за того, что подставка скрипит и не хочет настраиваться на нужную высоту, пытается выровнять ножки. Когда дело сделано, он просто протягивает ее Чонгуку: — Вот. — Тут же топает к столу за ноутбуком и ковриком для мышки, — поставишь коврик рядом и работай…— Тэхён не сдерживает порыв сморщиться, — в свое удовольствие. — Даже странно, что это говоришь ты. Впрочем, от подношений Чонгук не отказывается: принимает и ноутбук, и подставку, и мышку с ковриком, счастливо улыбаясь. Это, наверное, хорошо, что человек испытывает такое удовольствие от своей работы, но Тэхён от этой мысли счастливее не становится. — Да у меня такое ощущение, что Сеул просто рухнет, если ты хотя бы минуту будешь валять дурака, — обреченно отмахивается. — Но ты не переживай, я отберу все, как только часы стукнут шесть вечера, — с многообещающей улыбкой, — все равно ты пока немощный, даже сопротивляться не сможешь. Чонгук выгибает бровь: — Ауч, — прижимает ладонь к груди, — жестоко. — Справедливо, хён, справедливо, — буднично парирует Тэхён, осторожно присаживается рядом на кровать, стараясь не потревожить ногу Чонгука, и подтягивает к себе свой ноутбук. — Ты знаешь, что с трудоголизмом так же тяжело бороться, как и с алкоголизмом? Я просто волнуюсь за твое будущее. Потом спасибо скажешь. — Спасибо, — говорит Чонгук не «потом», а «сейчас», вскидывая голову и как-то совсем улыбчиво заглядывая в глаза. Тудум Этих тудумов в последнее время стало так много, что Тэхён порой просто не успевает собирать себя заново, а мозг — банально реагировать, отчего происходят короткие замыкания, пока сам Чонгук только выше вздергивает уголки губ, рассматривая Тэхёна так пристально, как будто слишком очевидно видит, как сильно коротит мозг от этих его слишком нежных взглядов. Как будто так вообще не может быть. Тэхён отводит взгляд в сторону, прокашливаясь: — Я реально заберу его в шесть. — Хорошо. — И ты не отмажешься. — Как скажешь. — Я серьезно, хён. — Я тоже. — Чонгук протягивает руку, чуть касаясь пальцами запястья: — Расслабься. Я помню, что все, что ты говорил, — улыбается глазами, — заботиться о себе, жить для себя… Я буду. Запись №65 Каждый раз, когда я думаю, что счастливее момента в моей жизни не будет, ты доказываешь обратное. 2027.11.10 Тэхён сонно морщится на странный шум с кухни, которого не может быть в их квартире ни при каких обстоятельствах, кроме двух. Первое: какая-то поднебесная или нададская тварь все-таки нашла способ попасть в этот бренный мир и теперь бьет посуду в отчаянии, потому что не может найти путь обратно. Второе, что более вероятно: Чонгук решил покинуть свою берлогу. Слов, чтобы описать всю степень своего негодования, не находится. Пол холодный и пробивает мурашками до загривка, отчего дергается как будто все тело разом, а потом стопы наконец-то привыкают, и Тэхён уже без особых на то усилий тащит свое сонное тело на кухню, параллельно подбирая красивые ругательства в голове, которые на Чонгука точно не обрушит просто потому, что любит. Ну и старых нужно уважать, да. Чонгук действительно являет свое непослушное высочество на кухне, у раковины, самозабвенно испивающим воду из кружки и по той самой причине совершенно Тэхёна не замечающим. Спиной стоит. Спина у него голая, отчего особенно хорошо видно, как лениво перекатываются мышцы под кожей, как чернеют на ней же татуировки, заманчиво обвивающие плечо и предплечье. Под мышкой у него костыль, чтобы удержать равновесие, а бедром целой ноги он вполне себе беспрепятственно подпирает столешницу. Это противозаконно. Не подпирать столешницу, а выбираться полуголым из своей комнаты, не заботясь о тонкой душевной организации одиноких геев. Тэхён сейчас расплачется просто от несправедливости. — Хён… — очень осуждающе подает голос Тэхён. Этого осуждения достаточного, чтобы Чонгук испугался до усрачки, чуть ли не подпрыгнув на здоровой ноге: крепко, видать, о чем-то задумался. Костыль с грохотом вылетает из-под руки, оповещая соседей снизу о своей удачной посадке на кафель, сам Чонгук чуть не теряет равновесие, на мгновение оперевшись на обе ноги, отчего тут же кривится, а Тэхён обнаруживает себя поддерживающим его под плечом буквально в следующее мгновение. — Блять, — сдавленно ругается под нос Тэхён, крепко зажмурившись, — ты прикалываешься? Чонгук смеется. Нет, пусть, конечно, смеется, но это вообще-то треш. Тэхён чуть не поседел всего лишь за пару секунд. У него как будто волосы еще больше от ужаса скукожились. — Просто пить захотел, — оправдывается Чонгук, нисколько не выглядя при этом виноватым. Чуть вытягивает руку, плотнее налегая на плечо Тэхёна, и притягивает к себе, согнув ее в локте. Тудум Тэхён задерживает дыхание, рассматривая на грешно близком расстоянии лицо Чонгука. Если Еве преподнесли яблоко искушения на том же расстоянии, то совсем неудивительно, почему она выбрала согрешить. Тэхён сам едва держится, чтобы не куснуть Чонгуку что-нибудь и от злости, и от искушения. Кольцо в губе, например, оно как раз заманчиво поблескивает в коварно растянувшейся в улыбке губе, а глаза у него блестят еще сильнее, с довольными отсветами солнца и контрастно черным расползшимся зрачком. Хочется его сожрать. Реально. А зрачок — облизать. Тэхён даже пугается этих своих желаний, неловко дернувшись назад, а Чонгук — вперед, напрягая руку, чтобы не убежал, видимо. Да куда Тэхён убежит? Никуда же уже. — Хён, ты что творишь? — сдавленно и вымученно интересуется Тэхён, напрягая глаза, чтобы глядеть ровно в душу Чонгуку, а не выше или ниже. — Принимаю твое плечо помощи, — Чонгук чуть приподнимает голову и подпинывает сердце слабым толчком кончика носа в кончик носа Тэхёна — жест случайный, но фатальный. Аж коленки подкашиваются. Издевается, что ли? Тэхён упирается ладонью Чонгуку в грудь в явном намерении немного отодвинуть все-таки от себя это живое воплощение невинности и греха в одном человеке, а получается так, что ладонь его упирается не просто в грудь — сразу в горячую, все еще преступно голую кожу. И в пульс. Тудум Тудум этот не только у Тэхёна над легкими, но и у Чонгука, такой яростный, что хочется прижаться ухом и послушать. Это он так упасть испугался или?.. Хочется предположить то, что предполагать вообще не хочется, и ситуация кажется безвыходной как ни крути, поэтому ладонь тоже выхода не находит: так и замирает, впитывая в себя что-то явно битовое и новомодное под ребрами. По крайней мере, такого Тэхён еще точно не слышал ни из одних колонок и ни из одной груди. Точнее, ладно, не из груди Чонгука. Чонгук дергает уголком губ, чуть щурясь, и склоняет голову вбок в многозначительном молчании. Ждет как будто чего-то. Или потешается. Или… В любом случае, пусть не молчит, потому что Тэхён, если откроет рот, точно не скажет ничего внятного, потому что под ладонью все еще горячий и быстрый пульс, потому что ровно такой же в груди, аж кончики ушей воспламеняются, и Тэхён мысленно радуется тому, что сейчас их прикрывает копна изрядно вьющихся волос, а то стало бы совсем неловко. Взгляд растерянно ползает по лицу Чонгука в бесплодной попытке отыскать то ли совесть, то ли просто хоть какое-то объяснение тому, что происходит конкретно в данную минуту, но находит лишь все ту же странную, с оттенком хитрости улыбку, мягкость ямочек на щеках, блеск колечка в губе и теплоту в таком же ответном, немного выжидающем взгляде Чонгука. — В комнату не поможешь дойти? — тишину он прерывает только спустя какую-то бесконечную минуту, улыбнувшись еще мягче. Видимо, понял, что ничего внятного не услышит. Рука сползает с груди, вяло виснет вдоль тела. Тэхён сглатывает. Торопливо отводит взгляд, качнув головой. — И на кой черт тебя понесло на кухню? — заставляет себя заговорить. — Сказал же: пить хотел. — А я тебе воды, что ли, принести не могу? — У меня бунтарский период, забыл? — смешок над ухом. Чонгук прячет кончик носа в волосах Тэхёна и как будто шире улыбается. По крайней мере, его голос звучит очень улыбчиво, аж самого тянет улыбаться. — Против кого бунтуешь?.. Чонгук помогает приоткрыть дверь в комнату и хмыкает. — Против сломанной ноги явно, — с досадой косится на нее. — Знаешь, как танцевать хочется? Или покататься на велосипеде. Или в горы пойти. — Ты не любишь танцевать. — Ложь. — Ты отказывался с нами играть даже просто в Just dance, где за тебя вообще все движения уже придуманы, — напоминает Тэхён, осторожно опуская Чонгука на кровать. — У меня был бунтарский период. — Ты сказал, что он у тебя сейчас. Чонгук выглядит слишком невозмутимо, когда вскидывает взгляд и пожимает плечами: — Затянулся. — Потом откидывается спиной на кровать, раскинув руки в стороны, и тяжело выдыхает в потолок: — Но мы можем сыграть, когда с меня снимут гипс. — Кажется, пытается пошевелить ногой, отчего тут же морщится. — Не тревожь ее лишний раз, хён, — просит Тэхён, положив ладонь на гипс, чтобы остановить копошение. — Это она меня тревожит, — ворчит Чонгук, послушно замерев. — Еще два месяца ждать. Во-первых, уже все-таки меньше! Во-вторых, Тэхён озадаченно выгибает брови, покосившись на подставку для ноутбука на соседнем спальном месте: — Так твой ноут же вроде тянет прогу. В чем проблема?.. Хочешь, я одолжу тебе свой?.. Или вообще новый куплю, и подставку, и мышку, и вообще весь мир, ты только пальцами щелкни. Тэхён прикусывает щеку, застопорившись на своих мыслях. Чонгук приподнимает голову, как-то обреченно поглядев на Тэхёна секунд пятнадцать, а потом снова откидывается затылком на матрас и досадно бормочет в потолок: — Вот же урод. — Прикрывает глаза ладонью, вздохнув: — Ну зачем он поехал на красный?.. — Чисто теоретически, он поехал вообще-то именно на зеленый, — Чонгук снова приподнимает голову, скептически выгнув бровь. Тэхён широко улыбается: — Просто на пешеходный… — Ха-ха. Что-то совсем не радостно звучит. — Так дать тебе мой ноут? Он точно потянет твою прогу. Голова Чонгука снова стукается о кровать: — Не хочу. Да что с ним вообще такое? Тэхён даже не помнит, чтобы Чонгук вообще когда-нибудь так себя вел. И дело не в том, что не нравится, — просто удивляет. Приятно удивляет. Это так на него перелом действует? А вдруг он, на самом деле, еще и башкой сильно приложился, и это последствия? Впрочем, от этой мысли становится страшно. Тэхён осторожно присаживается рядом с Чонгуком на кровать и нависает над его лицом, нахмурившись: — Хён. — Да? — Ты хорошо себя чувствуешь? Чонгук переводит свой обреченный взгляд с потолка на лицо Тэхёна и сам хмурится: — С какой целью интересуешься?.. — Просто… — Ну не говорить же ему, что он как будто сам не свой? — Ты только что сказал, что хочешь кататься на велосипеде и танцевать. И это с учетом того, что ты скорее предпочел бы вообще не выходить за пределы квартиры. — Да нет, — голос Чонгука звучит как-то отстраненно, — мне всегда хотелось. — И в чем была проблема тогда согласиться? — Бунтарский период. — Хён, — Тэхён осуждающе покачивает головой. Ну глупая же отмазка. Чонгук переворачивается на бок, подложив локоть под голову, и вздыхает. Тэхён чуть отстраняется, намереваясь и вовсе встать, но встать не получается, потому что вокруг запястья опасно и угрожающе смыкаются пальцы Чонгука, чтобы, вероятно, тоже послушать эту старую шарманку сердца. Но та уже давно не в трендах: одно и то же, одно и то же. — Ты сам сказал, что я во многом себе отказывал, — бормочет, потянув на себя. Тэхён, поддавшись, осторожно укладывается рядом, тоже поперек кровати, но зато вдоль груди Чонгука и так близко, что снова на грехи всякие тянет и всякие сны вспоминаются. И ведь не отстраниться — держит. Как будто последние остатки сердца выскрести своим взглядом пытается. Его ресницами только колоться и колоться. Тэхён бы точно сторчался, если бы ему позволили коснуться хотя бы раз. — Хочу много чего сделать, — как будто секретом делится Чонгук, слабо улыбаясь, — но конкретно сейчас не могу ввиду своей неполной подвижности. Это вообще-то угнетает. — Если так хочешь потанцевать, — Тэхён невольно говорит тише, — пойдем. Я заменю твои ноги. Счастье и правда ему к лицу. И улыбки. Тэхён не помнит, чтобы Чонгук когда-нибудь улыбался настолько часто. Хотя его улыбка быстро меркнет, снова меняясь на какое-то прямо-таки бесконечное страдание: — Да черт, — вздыхает, — как же бесит. — Чуть наклоняет голову вперед, стукаясь лбом о лоб Тэхёна: — Теперь еще целых два месяца ждать. — Чего ждать? — шепотом. Страшно прерывать это мгновение. — Подходящего момента. — Для чего? Чонгук вздыхает. Молчит, нагло игнорируя, а Тэхён не лезет только потому, что ему достаточно и того, что происходит сейчас. Возможно, счастливее момента в его жизни просто не будет. Хотя он всегда так себе в последнее время говорит, а Чонгук как будто читает мысли и делает все возможное, чтобы доказать обратное. — Правда ноги заменишь? — вдруг интересуется с легкой улыбкой. — Все, что попросишь, — искренне отвечает Тэхён. Уже неважно, насколько, на самом деле, влюбленно это звучит. — Тогда пошли танцевать. — Сейчас? — Тэхён смеется. Снова вздох. — Нет, давай лучше через неделю, чтобы быть уверенным, что моя нога точно не треснет вновь. — Я же не шучу, хён. У Чонгука улыбаются глаза, когда он прикладывает руку к груди Тэхёна, как-то совсем коварно вздернув уголки губ, а сердце не успевает замереть и скрыться. Как на ладони ведь… — Я тоже, Тэ. Запись №66 Я буду чувствовать за тебя. 2027.11.19 min.young.ee. Честно? Судя по тому, что ты рассказываешь Он пока разве что только словами не сказал «Я люблю тебя, тупица» Тэхён слабо улыбается, вглядываясь в последнее сообщение. От мысли об этом по телу пробегает ворох искорок, покалывающих от стоп до плеч, и приходится прикрыть глаза на пару секунд, чтобы переждать этот болезненный приступ счастья.

Не знаю

Говорю же

Страшно об этом думать

Однажды я уже позволил себе поверить в то, что наши чувства взаимны

Знаешь, чем все закончилось?

min.young.ee. ???? Есть, конечно, смутные подозрения Но…

Мост, я, ты, ничего романтичного

Только мое разбитое сердце ха

min.young.ee. Лол Ты никогда не говорил, что думал тогда Что Чонгук в тебя влюблен

Это было ненадолго

min.young.ee. Да насрать Все равно ведь уже выяснил Что тот поцелуй был просто случайностью Да уж. В какой-то мере Тэхёну остается только позавидовать тому, какой смелостью обладает эта девушка, что аж кинулась на губы, которые целовать нельзя, но для чего еще нужны запреты, если не для того, чтобы разрушать нахуй менталку Тэхёна сценами, которые надо делать с пометкой «строго для не влюбленных в Чонгука»? — Что делаешь? Чонгук отвлекает до такой степени, что телефон едва не подлетает в руках, а сам Тэхён испуганно округляет глаза, тут же задрав голову и найдя нарушителя собственного спокойствия в дверях, с костылями под мышками, грузно опирающимся на одну ногу. Лицо его выглядит помятым, чуть бледным, видимо, от недостатка свежего воздуха, солнца и каких-нибудь других лучей, а не тех гомосексуальных, что исходят от Тэхёна всеми цветами радуги и удовольствия, когда они просто разговаривают. Ходить ему уже, к сожалению, не запретишь, оттого и Чонгук только так и рассекает по их квартире, наплевав на все уговоры Тэхёна. Нога-то больше почти не болит — только чешется. min.young.ee. Так легко понять, что Чонгук снова выбрался из кровати По тому, как ты моментально пропадаешь Ору

Прости

Я потом отвечу

— С Юнги-хёном переписывался, — Тэхён с какой-то смутной тревогой следит за тем, как неумолимо движется к нему загипсованная нога и костыли с ней, но это вызывает меньше интереса, чем сам Чонгук и его какой-то совсем уставший взгляд. Это все потому, что кто-то слишком много работает! А Тэхён порой — думает. — Сделай одолжение... — Чонгук чуть кривится, когда загипсованная нога останавливается ровно у дивана, а потом подгибается здоровая, Тэхён глупо ёкает сердцем, не успев толком среагировать, но зато вполне себе может довольно ясно насладиться тяжестью головы Чонгука на своих бедрах и его усталым взглядом снизу вверх. — ...Не называй его «хёном» хотя бы при мне. Вместе со словами из него рвется совсем замученный вздох, пока он удобнее расстилает себя на диване, а тапиоками стучится в нависший над ним зрачок с немым недовольством, чернотой въевшимся в радужки. — Ревнуешь? Хочется разгладить ему брови и все морщины на лбу, чтобы не хмурился. До такой степени хочется, что приходится сжать горящие от желания пальцы в кулак и вдавить в диван по бокам от бедер. — М-м, — то ли согласно, то ли просто мычит Чонгук. Тапиоки прячутся за плотно зажмурившимися веками, и желание разгладить его брови становится сильнее. Все-таки слишком хочется. Дыхание непреднамеренно задерживается в груди, когда совершенно сдавшись и уже, наверное, давным-давно покорившись, разжимаются кулаки и обнажившиеся кончики пальцев тянутся к лицу Чонгука. — Устал? — Чтобы не переусердствовать, приходится совсем невесомо: по линии бровей, как и хотелось. — М-м, — снова тихо мычит Чонгук, действительно разглаживая брови, повинуясь совсем же не волшебным рукам Тэхёна, — просто… Тишина. У Чонгука все не просто, если так подумать, но фразу он в любом случае не продолжает, устало вдавив затылок Тэхёну в бедра. Осталось только порадоваться, что сердце не стучится через ляжки. О, оно могло бы. Тэхён вздыхает, снова поддаваясь своим внутренним коварным импульсам, когда ведет второй ладонью по плечу одному, второму, слабо массируя. Скользит этой же ладонью к груди, намереваясь спихнуть с нее все тяжелое, от чего она с таким трудом поднимается. Зато опадает с легкостью. Тудум Дежавю. Хочется провести этой заколдованной ладонью дальше, перебрав пальцами ткань футболки в мягкой, едва ощутимой, щекотной ласке, а та примерзает намертво. У Чонгука под ребрами так колотится сердце, что у Тэхёна в ушах закладывает. Неловко. Жарко. Хорошо. Чонгук лениво приподнимает веки, не пуская ни единой эмоции на лицо, и так серьезно заглядывает в глаза Тэхёна, будто осуждает за то, что тот лезет туда, куда не просят. Тэхён только поэтому сглатывает и берет себя в руки, тут же слабо покатившись ладонью чуть ниже. Ничего не было. Просто сделает вид, что… Бешеных усилий стоит замереть на месте и не дернуться, когда поверх его прохладной и уже влажной от волнения ладони ложатся суховатые горячие пальцы Чонгука. Бешеных усилий стоит заставить себя успокоиться, а не задергаться от вновь пронзивших с ног до головы коротких побуждающих вскочить и пуститься в пляс импульсов, когда эта ладонь движется обратно, прижимая руку Тэхёна не просто к груди — все-таки к сердцу. Как будто сам просит послушать. Как будто он все-таки… Тэхён тихо сглатывает, медленно переводя взгляд с его стиснутых ладоней у Чонгука на сердце на его глаза, внимательные и снова какие-то уставшие, под гнетом постельного режима и чего-то личного, в чем он вряд ли признается хотя бы одной живой душе. И зря: Тэхён ведь и поцеловал, и утешил бы. Тяжело делать вид, что ничего не происходит, когда происходит как-то чересчур много. Тэхён сглатывает снова, но сердце так и остается где-то в глотке, с чем просто приходится молча смириться, а пальцы свободной руки снова совсем аккуратно тянутся к лицу Чонгука. Касаются штанги в брови, обжигаются о холод шарика, одного, второго. Когда спускаются к колечку в губе, голос наконец-то перестает формироваться в горле обычным хрипением: — Больно было? — Чонгук вопросительно хмурится на вопрос. — Делать пирсинг. Теперь снова закрывает глаза, вздохнув. Он сегодня какой-то особенно грузный, как будто на нем что-то совсем неподъемное. Контрастно на фоне того, каким веселым и свободным он был последние недели. — Не особо, — приглушенно. — Неприятно просто. Гораздо хуже было после. — В смысле? — Когда прокалываешь губу, — Тэхён снова оглаживает пальцем колечко, невольно остановившись подушечкой на уголке рта, вслушиваясь, — нельзя сразу вдевать кольцо — только штангу. Я до тех пор, пока не поменял ее, не мог нормально есть. Этот шарик вечно попадал мне на зубы, и я реально думал, что рано или поздно сломаю их, до того сильно порой кусал, забывшись. Едва дотерпел. — Снял бы в таком случае, зачем мучиться? Чонгук слабо улыбается: — Просто очень хотел понравиться. Да разве это вообще правильно, что надо стараться, чтобы понравиться? Тэхён в какой-то мере просто не понимает, как Чонгуку вообще нужно стараться, когда он просто существует и… вот. Хотя все равно нашелся бы кто-нибудь, кто поспорил бы. Возможно, это только Тэхён так воспринимает Чонгука. Возможно, это даже хорошо. Или плохо. Смотря с какой стороны посмотреть. — Ты и так красивый, — сокровенно шепчет Тэхён. Громче сказать просто не получается. Чонгук приоткрывает глаза, заблестев ими, как маленькими огонечками: — Ты тоже, но все равно выпрямил свои волосы. Шах и мат. Смех формируется в груди низкой вибрацией, и Тэхён не видит ни единой причины его сдерживать. Чонгук считает его красивым. Что это, если не повод для радости? Чонгук улыбается в ответ на смех, больше не произнося ни слова. Молчит, прикрыв свой тапиочный взгляд веками, и размеренно дышит, продолжая прижимать ладонь Тэхёна к своей груди. Почти даже получается игнорировать этот факт, но каждый раз, когда он снова вспыхивает ошарашенным осознанием в мыслях, хочется дернуться всем телом. Или закричать. Закричать особенно сильно хочется, но от радости. Она какая-то совсем дурная, больная и бешеная. — Все в порядке? — на всякий случай интересуется Тэхён. Выглядит Чонгук и правда очень уставшим. И молчит. Становится тревожно от его молчания. — Хён? Вздыхает. Потом устало глядит из-под ресниц, чуть дернув уголком губ, но с какой-то обреченной эмоцией. Больше как будто заставил себя. — Просто думаю. — О чем? — О твоих словах. — Каких? — непонимающе. — На мой день рождения. Тэхён замолкает, чуть нахмурившись. Прокручивает все, что успел наговорить тогда Чонгуку, не совсем понимая, о чем конкретно и почему он так хмуро задумался. — Каких?.. — повторяется. Молчит. Молчит-молчит-молчит. Иногда у Чонгука это вместо ответа в целом, но сейчас как-то слишком отчетливо чувствуется, что он скорее колеблется, решая, отвечать или нет: покусывает колечко в губе, молча водя хмурым взглядом по лицу Тэхёна и крепче сжав его ладонь пальцами. — О том, что для скорби не нужен определенный день. Тудум Редко можно было заметить, как кто-то из семьи Чон грустит. В какой-то мере это была тоже их общая черта: утаскивать свою грусть в берлогу и переживать ее в одиночестве. Соён, пока была маленькая, плакала навзрыд и перед всеми, а сейчас только там, где никто не увидит — Арин рассказала. Наверное, в какой-то мере это и лучше: переждать бурю одному, но Тэхёну все равно невероятно горько думать о том, что Чонгук тоже так запирается. Или уходит и кричит. Это все разница в людях. И Чимин таким был: редко рассказывал, что его гложет, предпочитая перегрызать свою боль зубами, лишь бы не жаловаться, а Тэхён другой: всегда почему-то становилось легче, когда рядом был кто-то, кому можно просто рассказать все самое черное и едкое, вывалить и подождать, когда обнимут и погладят. Мама поэтому всегда называла его слишком ласковым, а Чимин — вообще ручным. Вот придурок. Но что-то, наверное, все-таки в этом было, раз Тэхён всегда, когда было особенно плохо, больше всего ждал, что его обнимут и поцелуют, как бы сильно он при этом ни кусался. Чонгук совсем другой. Это не плохо, а просто факт, от которого всегда особенно больше всего больно в груди. Ему не хочется делиться, и от того, что он лежит сейчас совсем рядом, расслабленно прикрыв веки и позволив своей грусти мягко накрыть пледом с головой, становится до боли в груди нежно. У Тэхёна дрожат пальцы, выводящие на скулах слабые завитки собственных кудрей. — Скучаешь? — тихо уточняет Тэхён. Не отвечает — лишь вздыхает так, что точно дает понять: да. Конечно скучает. Ни один любящий своих родителей ребенок не будет не скучать, если однажды потеряет их. В тишине вздох Чонгука звучит так, будто он все-таки сдается: то ли Тэхёну, то ли своей грусти. От этого почему-то иррационально тянет улыбаться и скулить от нежности. Взгляд его, когда он приподнимает веки, снова обреченный и с мягкой каймой черной радужки. Лучи солнца прокатываются по ней, замирая искорками чуть ниже зрачка, и хочется зачерпнуть этот взгляд себе в ладонь. — Все хорошо, — бормочет. Пальцы его свободной руки мягко и невесомо оглаживают нижние веки, а голос звучит совсем тихо: — Ну почему ты плачешь? — Я просто эмпат. — Это главная причина, почему я не хочу, чтобы ты видел, что мне плохо. Тэхён понимающе улыбается и не говорит ничего о том, что у Чонгука грустные глаза — не ласковые, не хмурые, а именно грустные. Такие, какими они всегда были, когда он молча разглядывал потолок, сидя рядом с тающей госпожой Чон. Не говорит о том, что так хочется плакать от того, что все-таки и правда невозможно видеть Чонгука таким. Вот почему он всегда старался улыбаться. — Прости. Ну и за что он снова извиняется? — Хён. Чонгук дергает уголками губ, глядя из-под ресниц. Даже не говорит свое протянувшееся вопросительной гласной на конце «да?». — Я почувствовал, как твоя слеза упала мне на лицо, — пытается шутить. Плохо получается, оттого и, наверное, снова замолкает. Ненадолго: — Прости. — И снова он… — Пятнадцать лет уже прошло, а я… — И что? — Уже давно не должно… — Тш, — Тэхён возводит глаза к потолку в молчаливой молитве выдержать это нелегкое испытание, — я сделаю вид, что тебе четырнадцать. Делай что хочешь. Можешь даже поплакать. Чонгук тихо смеется и поворачивает голову набок, чтобы прижаться лицом к животу Тэхёна. Вздыхает. На самом деле даже сейчас пытается изо всех сил спрятаться. Дурак. И ведь даже не убежит никуда. — Всегда хотел спросить, — шепотом. Чонгук чуть сжимает руку Тэхёна на своей груди, молча показывая, что слушает. — Что ты чувствовал тогда? На похоронах. Он ведь даже совсем не плакал тогда. — Благодарность. Неожиданно. Тэхён удивленно выгибает брови, а Чонгук, вновь повернув к нему голову, улыбается, протянув руку и коснувшись мокрой щеки подушечками пальцев. — К тебе, — уточняет. — Чего?.. — Я же говорил, — бормочет, — что мне стало легче от того, что плакал ты. Мне тогда казалось, что я просто не имею на это права, а ты так плакал, как будто сразу за нас двоих. И мне стало легче от этого. — Это глупо. — Может быть, — совсем тихо соглашается Чонгук. — Потом, когда мне было грустно, я всегда приходил к тебе. Тудум — Ты всегда так радовался и улыбался мне, что это придавало сил. Не знаю даже, как объяснить. У тебя просто сердце доброе: за любого погрустишь и поплачешь. И заберешь себе все эмоции, умножив их надвое. — Так ты поэтому ходил кричать в поле? — Тэхён нервно усмехается, внезапно не зная куда себя деть. Неловко. Отчего-то ужасно неловко. — Ну да, — Чонгук хмыкает, кивнув, и слабо трется щекой о бедро Тэхёна. — Даже думать не хочу, что бы ты выдал, если бы я накричал на тебя. — Я бы не стал кричать на тебя в ответ. — Какое-то совсем ненужное уточнение. — Я знаю. И больше ничего не говорит. Тэхён рисует пальцами на его опущенных уголках губ блеклую улыбку и разрывается от того, как сильно болит сердце. За Чонгука. А сердце Чонгука в груди стучится в ладонь и обжигает. Его пальцы стискивают даже с какой-то совершенно ненужной для того силой, не отпуская. Так, что сразу вспоминается его шутка про тату на руке — в ловушке. Действительно: в ловушке. Запись №67 Хочу верить, что ты говорил обо мне. О себе. О нас. 2027.12.03 Тэхён присаживается рядом на лавочку, тут же протянув Чонгуку стаканчик со свежим кофе, перед этим проверив, плотно ли закрыта крышка. По коже расползлось тепло от соприкосновения с пальцами Чонгука, касание пропало — лизнул холод, а в груди все равно осталось тепло. Первые зимние деньки пока еще радовали нормальной погодой, солнцем и отсутствием холодных порывов ветра, отчего можно было побаловать себя прогулкой по ближайшему к дому парку. Чонгуку, правда, эта прогулка стоила тысячи усилий и долгого ковыляния на костылях, но сам Тэхён его не торопил, а лишь подстраивался под шаг и зорко следил за тем, чтобы Чонгук не навернулся. Тот не навернулся. Сбоку доносятся возгласы Хосока и изредка — Юнги: тоже решили присоединиться к их импровизированной прогулке и даже притащили с собой баскетбольный мяч, который теперь с завидной периодичностью бился о щит или залетал в кольцо, пока сладкая парочка играла в стрит. Уже сто раз попытались уговорить Тэхёна присоединиться, а он присоединялся к Чонгуку всем телом: отходить от него казалось кощунством. Преступлением против сердца — в последние дни Тэхён только и делал, что потакал ему, и вот каков результат: он вот-вот распадется на атомы под улыбкой Чонгука. Тот, с благодарным кивком приняв свой кофе, делает маленький глоток и безмятежно наблюдает за тем, как Хосок раскидывает руки в стороны, не совсем честно пытаясь не дать Юнги пройти к кольцу. Потом косит взгляд на Тэхёна: — Ты, если что, не обязан сидеть со мной. Если хочешь, поиграй с ними. — Еще один из череды уговаривающих присоединиться. Хотя в случае Чонгука — отсоединиться. Но не то чтобы Тэхён удивлен, что Чонгук вообще это сказал, поэтому слабо улыбается, мотнув головой, и подставляет лицо под закатные лучи остывающего солнца. Настроение очень хорошее: хочется растаять лужей на лавочке и впитаться в пальто Чонгука. — Не хочу, — озвучивает, повернувшись к нему лицом. Мельком осматривает его распахнутое пальто и, даже не пытаясь скрыть волнение в голосе, уточняет: — Тебе не холодно? Чонгук улыбается так, что солнечный луч любопытно заглядывает в ямочку на его щеке. — Нет. Приятная тишина. Тэхён, удовлетворившись ответом и все равно предварительно удостоверившись в том, что Чонгука не колотит от холода — все-таки все равно похолодало за эти дни, — откидывается на спинку лавки и прикрывает глаза. Обволакивает звуками улицы: шагами прохожих, их далекими разговорами, фоновым шорохом пока по-осеннему свежего ветра, стуком мяча о землю. По коже гуляют солнечные лучи, оставляя теплые пятна, сердце размеренно бьется в груди, и на мгновение в голову залетает шальная мысль, что он бы умер вот таким спокойным и счастливым. Это, конечно, больше просто выражение эмоций: Тэхён не мог позволить себе умереть, пока не убедится, что Чонгук ровно ходит на своих двух. — Устал? — Видимо, он обратил внимание на то, что Тэхён сладко клюет носом на лавочке. Что правда: ночью ему все никак не удавалось уснуть, потому что он с тревогой пытался понять, перевел ли Чонгук открытку — все-таки обговоренный срок уже давно прошел. Может, он просто про нее забыл, а может, нет, и тогда он себя так ведет потому, что… Снова вспыхнул, прижав ладонь к губам, и с трудом сглотнул заколотившееся сердце в горле. — Да, — качнул головой. — Ночью не мог уснуть, а днем скинули столько документов на перевод, что у меня до сих пор иероглифы перед глазами скачут. Чонгук зашевелился — Тэхён уловил шорохи с его стороны и лениво приоткрыл глаза ровно за мгновение до того, как на его щеку легла ладонь. Та вспыхнула сильнее. — Хён?.. Тот ничего не ответил — только прикусил колечко в губе, мягко заглянув в глаза, и, надавив уже на затылок, потянул к своим коленям. Тэхён от неожиданности заупрямился, уперевшись ладонями в лавочку. — Ты чего… — оторопело моргнул, тут же проснувшись. — Нога! Твоя нога, хён! — Малоберцовая кость в голени, — невозмутимо парировал Чонгук. — Ложись. Сладкий сон? Нет — настигшая Тэхёна реальность. Он даже не успевает толком посопротивляться и просто позволяет притянуть свою голову на колени. Сам тут же переворачивается на спину, заглядывает в глаза Чонгука и пытается найти там остатки совести. Если он все это делает из своей братской заботы, Тэхёну придется очень постараться, чтобы не сойти с ума. Чонгук же, снова сделав небольшой глоток кофе из стакана, отставляет его в сторону и принимается копошиться пальцами в завитках будущих кудрей. С учетом того, что пару дней назад Тэхён и так отстриг часть волос, на голове у него было черти что, но ему даже нравилось: он не был похож на барана, но прическа при этом была объемной. Он даже выглядел мило. Возможно, дело было в Чонгуке, который стал слишком часто это повторять, будто вознамерившись убедить Тэхёна. Он в блаженстве прикрыл глаза, позволив себе размечтаться: в последние дни было слишком просто. В последние дни ему казалось, что он завис в невесомости между планетами, слишком далеко от солнца, чтобы сгореть, но достаточно близко, чтобы греться в его теплых лучах. В последние дни ему было так хорошо, как будто его гладили-гладили-гладили, как разнежившегося в простынях кота. Хотелось, чтобы это не прекращалось, но он знал: со дня на день Чонгуку снимут гипс, а это значит, что Тэхёну пора будет произнести вслух свои страшные три слова. В одни дни он ложился спать исполненный веры, что его не оттолкнут, а примут, в другие — трясся под одеялом, что он испортит то, что между ними есть сейчас. И рядом не было ни одной мамы, которая дала бы ему подзатыльник. Или Чимина, который — по морде. Юнги с Хосоком продолжали о чем-то разговаривать не слишком громко, чтобы можно было разобрать слова, но достаточно, чтобы понять интонации: кажется, Юнги был чем-то ужасно возмущен. Тэхён повернул голову вбок, приподняв веки: Хосок закрывал собой путь к кольцу, держа на высоко задранной ладони мяч, а второй — упирался Юнги в грудь, склоняясь над ним с улыбкой, которую можно было трактовать и как мстительную, и как нежную. Может, нежность в случае Хосока и правда была оружием. Что конкретно так сильно возмутило Юнги, Тэхён обдумать не успел, потому что Хосок, явно пойдя на поводу у искушения выпендриться, поддался навстречу своему недовольному парню, нависнув над его лицом коварнее, и пафосно кинул мяч в кольцо за своей спиной вслепую. И, честно говоря, сцена эта потянула бы на какой-нибудь романтический сериал, которые любят снимать в свободной Америке, если бы не одно «но»: Хосок не попал. Мяч ударился о щит, громко оповестив о провале, и отпружинил обратно. Хосоку в затылок. Тишина. Юнги замер, тут же прикусив обе губы, чтобы не заржать, но его моментально затрясло от плохо сдерживаемого смеха. Вздрогнул Тэхён, почему-то фантомно ощутив боль в затылке, будто прилетело ему, а не Хосоку, даже рука Чонгука, размеренно расчесывающая волосы, замерла. На короткое мгновение показалось, что весь мир разом замолк, чтобы переварить это грандиозное фиаско. Кто засмеялся первый, Тэхён не помнит, но уже через пару секунд хохот раздался на всю улицу и спугнул пару сорок. Юнги потянулся, даже не пытаясь скрыть свой смех, ладонью к ушибленному затылку, чтобы, видимо, почесать будущую шишку, засмеялся и Чонгук, шумно откинувшись на спинку лавки, затрясло и Тэхёна. Тот уткнулся лицом Чонгуку в колено и чуть не задохнулся. Хосок, впрочем, тоже смеялся, будто ему вовсе не было неловко из-за того, как феерично он опростоволосился. Хотел бы Тэхён тоже уметь выходить из позорных ситуаций с легким сердцем и улыбкой на губах, как это сделал Хосок. Тот перехватил за запястья, сомнительно утешающие ушибленный затылок ладони, легко оставил на смеющемся лице Юнги поцелуй и, видимо, решив оставить попытки покорить баскетбольную площадку, шагнул к лавочке. — Предатель, — кинул почему-то Чонгуку, явно желая присесть на лавочку, но только скользнул по растянувшемуся на ней туловищу Тэхёна и остался стоять напротив. — Больно? — с трудом выдавил из себя Чонгук. Тэхён чувствовал, как тот все еще вибрирует от смеха. — Да нормально, — тут же отозвался Хосок, махнув рукой. После в сотый обратился к Тэхёну: — Ты в курсе, что не обязан сидеть рядом с ним? Пойдем с нами, разомнешь кости. — Набьешь шишки, ты хотел сказать? — иронично уточнил Чонгук. Ладонь его, до того расслабленно лежавшая на локте Тэхёна, сжалась так, что невозможно было не почувствовать. Тэхён сладко разулыбался, покачав головой: приятно было ощущать, что его не хотели отпускать. Даже если Чонгук сам минут пять назад предлагал поскакать по баскетбольной площадке. Возможно, это другое: не Хосок же предлагал. — Мне и так хорошо. — А Чонгуку-то как хорошо, — скептично отозвался Хосок, разорвав с Тэхёном зрительный контакт. На Чонгука уставился: — В последний раз я видел тебя таким довольным, когда… Речь его оборвалась до того резко, что Тэхён нахмурился, тут же переведя взгляд с Хосока на Чонгука, но не заметил ничего странного — лишь порхающую легкую улыбку на губах, блеск в усталых глазах. Рука Чонгука, почувствовав движение, вновь принялась в успокаивающей манере перебирать волосы, но любопытство от этого не улеглось — только сильнее разгорелось. — Когда? — Он вновь выжидательно уставился на Хосока, а тот только развел руки в стороны прежде, чем демонстративно закрыть рот на замок. Не надо было гадать, у кого он вообще таким трюкам научился. Тэхён тут же с недовольством вновь уставился на Чонгука и привстал на локте: — Хён? Тот пожал плечами: — Много будешь знать — скоро состаришься. Хосок тут же рассмеялся: — Так ты поэтому так молодо выглядишь? Потому что тупой, как пробка? Тэхён растерялся, почувствовав, как тема разговора ускользает из пальцев: ее намеренно уводят. Нахмурился, мотнув головой, открыл рот. Юнги, поравнявшись с плечом Хосока, важно закивал: — Во-во. Я-то думал, что он младенцев по ночам жрет, а все оказалось куда тривиальнее: блажен неведающий, ибо знание приумножает скорбь. Чонгук снисходительно, но не особо дружелюбно ему улыбнулся, многозначительно промолчав. На плечо надавила его ладонь, укладывая обратно совершенно беспрекословно и с немым намерением съехать с темы разговора окончательно. Тэхён осторожно приник затылком к коленям и едва сдержал порыв недовольно надуть губы: ему было чертовски любопытно, а Чонгук, чувствуя это бескрайнее любопытство, только вздергивал уголки губ и молчал, ясно давая понять: то личное, о чем он никому живому не расскажет. А Хосоку рассказал! Вот это было совершенно нечестно. Он, чтобы побороть свой приступ разочарования, перевернулся набок и уставился на лениво постукивающего по земле мячом Хосока в метре от лавки. Юнги стоял за его спиной, поправляя вывернувшийся капюшон ветровки, и что-то говорил вполголоса, но явно не злобное, судя по мягким улыбкам на лицах обоих. До того чертовски сильно захотелось так же, что он вновь не сдержал тяжелый вздох и прикрыл глаза. Плохо было мечтать о большем, когда уже был счастлив сейчас: судьба в таких случаях была особенно жестока и отбирала все. Даже то, о ценности чего человек мог и не догадываться. К счастью, Тэхён не был глуп и понимал ценность всего, что сейчас происходит в его жизни, поэтому старался скромно довольствоваться тем, что имел: получалось у него почти блестяще. Особенно — когда щек касались пальцы Чонгука. — Ну и что ты так вздыхаешь? Тэхён зажмурился, весь сконцентрировавшись вокруг коснувшихся его подушечек пальцев, и тихо промычал в ответ что-то невнятное. — Выглядишь так, будто ужасно завидуешь, — беззлобно поддел следом Чонгук. — Немного, — Тэхён и не пытался скрыть — тут же тихо признался, — рад за них, но не от всей души. — Тоже хочешь выправленный капюшон и мячом по затылку?.. — Вроде дразнит, но так по-доброму, что оскорбиться не получилось — только закатить глаза. — Можно без мяча по затылку, спасибо. — А с чем тогда? — Ты для какой-то определенной цели интересуешься или потом будешь выдавать мои желания родственникам, чтобы посмеяться? — Тэхён подозрительно щурится, напрягая губы, чтобы не разулыбаться, и слегка поворачивает голову, чтобы поймать взглядом — Чонгука. Тот тихо смеется. Заправляет волнистую прядь волос за ухо и, скользнув пальцем по линии челюсти, убирает ладонь на плечо, чтобы, слегка надавив, заставить перевернуться на спину. Выглядит то ли грустным, то ли просто задумчивым. — Буду исполнять. Тудум Нельзя так серьезно смотреть, когда говоришь такие вещи. Тэхён чувствует, что не справляется, оттого и пораженный выдох срывается с губ, пока глаза замирают на одной точке на лице Чонгука, боясь сдвинуться туда, где сразу станут очевидны все самые потаенные желания. Нельзя говорить такие вещи. Нельзя флиртовать в ответ просто так. Тэхён себе в сотый раз напоминает, что нельзя делать выводы заранее, пока не услышит прямо. Пока не скажет прямо сам. Осталось совсем немного подождать. Чуть-чуть. Пару недель. — Фея крестная? — с трудом улыбается, отведя смущенный взгляд в сторону. — Найдешь суженого, смастеришь карету и отправишь в Америку? — Конечно. — Чонгук, в отличие от Тэхёна, ни разу не смущается. Голос его звучит совершенно спокойно и уверенно: — Жду подходящего момента, чтобы отдать тебе его в руки. — Уверен, что мне понравится? Я избирательный, — бессовестно флиртует Тэхён. — Надеюсь, мы сможем договориться, — улыбка чуть-чуть меркнет на губах Чонгука. Только с Чонгуком не получается флиртовать, когда он отвечает так, будто это и правда что-то серьезное и важное, о чем только Тэхён и не знает. Чонгук либо реально кого-то там Тэхёну присмотрел, что уже звучит странно, либо… Впрочем, мысль лучше не продолжать, потому что у них есть побочные эффекты в виде сбитого дыхания и красных кончиков ушей. Тэхён заставляет себя улыбнуться и сделать вид, что такие разговоры его ни в коем случае не волнуют: — Будешь рекламировать, как на смотринах? Ужин готовить умеет, убирается, не гуляет, на работе не задерживается, с предложением не тянет, холит и лелеет, но, к сожалению, курит… — Но и это тяжело делать, когда Чонгук так внимательно слушает, будто и это тоже имеет просто грандиозное значение. Тэхён запинается на собственных словах, замявшись, и сдается собственной неловкости, вновь отводя взгляд в сторону: — Ну… например. Да и вообще, нашел о чем говорить. У Тэхёна нет типажа — просто есть Чонгук. Ему больше никогда никто не нравился. Это обычно называют зависимостью, которая в некоторых случаях заканчивается какой-нибудь психушкой или, что хуже, убийством. Не хочешь быть со мной, так не доставайся ты никому!.. Правда, Тэхён не совсем представляет, чтобы он смог сознательно навредить Чонгуку — только если уж себе. И правда зависимость, выходит. Хотя в фильме это красиво бы назвали «однолюбством» или чем-то вроде того. Иногда романтично, а иногда приходится пинать табуретку. Благо, в последнее время если и хочется пнуть, то только Чонгука, чтобы прекратил издеваться. И прекратил так улыбаться. И прекратил прижимать ладони к сердцу своему, Тэхёна. И прекратил так им стучать. И прекратил так смотреть. Если окажется, что это все совсем не чувства, Тэхёну придется очень постараться, чтобы не сойти с ума. — Это все твои требования? — Чонгук спрашивает с легкой задумчивостью. — Он не курит, — вдруг добавляет, поймав своим взглядом — Тэхёна. — О, тогда это замечательно. — У тебя есть время добавить в свой список что-нибудь еще, иначе потом придется принимать таким, какой есть. Тэхён устал теряться в двойных смыслах его слов. — Мне достаточно будет, чтобы он просто меня любил, — оттого и серьезно отвечает, прекратив дурачиться. Наверное, поэтому и звучит даже немного печально. Но Тэхён и не врет: и правда достаточно. Больше ничего не нужно. Чонгук недовольно хмурится: — Недостаточно, — возражает, с немым укором заглянув Тэхёну в глаза и поджав губы на короткое мгновение. — Ты заслуживаешь большего, чем просто «любить». Тудум