Мысли о тебе

Это так странно: я перечитал все предыдущие записи и понял, что с четырнадцати лет в мою память врезались моменты только мрачные, совершенно безрадостные, будто и жизнь у меня была такая. Мне она и правда такой казалась, Чонгук. Без тебя любое хотя бы немного радостное событие теряло краски, а с тобой — загоралось ими. Я сам рядом с тобой сгорал. Но стоило тебе исчезнуть, как все блекло и вымывалось из памяти под гнетом тех страшных чувств, что я испытывал всякий раз, когда рядом не было тебя.

Я хороший друг? Мне всегда казалось, что нет, что я делаю для тебя в ответ недостаточно, а ты считаешь совершенно иначе. Даже сейчас мне сложно поверить в то, что та ерунда, которую ты мне напомнил, действительно была такой важной. Ты делал для меня гораздо больше, Чонгук. Вряд ли ты сможешь когда-нибудь понять, насколько просто само твое присутствие в моей жизни было важно для меня. Но именно благодаря этому я и смог понять тебя: возможно, ты тоже придаешь гораздо больше значения тому, что для меня совершенно не стоит внимания, и в твоей системе ценностей я лучше, чем кажусь самому себе. На самом деле мне даже нравится об этом думать: чувствую себя меньшим куском дерьма. Мне нравится думать о том, что то, что я пытался делать для тебя, чтобы дать тебе хотя бы одну сотую долю тепла, что получал от тебя все мое детство и юность, не прошло мимо для тебя. Что ты тоже ценишь меня так же сильно, как я ценю тебя. Это даже можно назвать в некоторой степени взаимностью.

Конечно, не той взаимностью, о которой я мечтал, но все же.

Я заново воскресил в своей памяти те моменты, которые ты упомянул. Вспомнил и для кучи еще парочку, которые даже и не счел важными для того, чтобы записать их здесь. Один из таких: когда ты свалился с воспалением легких. Кажется, это был твой первый курс магистратуры? Или второй. Видишь, я даже не особо помню, когда именно это было. Помню только свой искренний ужас и то, как ты успокаивал меня, что ничего страшного не случилось, «просто воспаление легких». Всегда так у тебя. Помню, что примчался тогда к тебе в больницу, перед этим скупив половину полок магазина, а на входе узнал, что ничего из того, что я купил, нельзя проносить в палату. Пришлось оставить все и идти с пустыми руками: мне было ужасно неловко. Разве ходят к больным с пустыми руками? Ты, когда я зашел в палату, о чем-то переругивался с врачом: кажется, тот хотел оставить тебя подольше в больнице, а ты, ну естественно, сопротивлялся изо всех сил. Не помню, как именно мне удалось убедить тебя остаться, но точно помню, что это стоило и мне, и врачу сотни потраченных нервов. Кажется, ты согласился только когда я психанул и швырнул в тебя шоколадкой — единственное, что мне удалось пронести тайком.

Если ты подумаешь, что я напоминаю об этом для того, чтобы показать и тебе, и самому себе, что другом я все-таки был хорошим, то ошибаешься. Я много что вспомнил: и когда мы делали те самые чертежи, и тот список с вакансиями, и крики Соён — таких историй и правда было много, но знаешь, что общее у всех них? Твое абсолютное нежелание посвящать других в свои проблемы.

Помнишь, как я узнал про пересдачу? Когда спустя полчаса моего агрессивного докапывания до тебя, почему тебе так важно переделывать чертежи, которые ты доделал пару недель назад, именно в эти выходные. О, ты отпирался, как мог, а когда все-таки сознался, изо всех сил пытался меня убедить, что это «ничего страшного».

Мне пришлось воевать с тобой даже за право просто помочь тебе с этими чертежами, Чонгук. Мне пришлось воевать с тобой, чтобы помочь тебе помириться с Соён, пришлось воевать за то, чтобы узнать, что так сильно тебя тревожит, что ты приезжаешь бледный и как в воду опущенный. Для меня не было страшным твое увольнение, и, честно, я реально порадовался тогда. Ты даже после того, как мы с мамой перерыли всевозможные сайты с вакансиями и скинули тебе все списком, поблагодарил и все равно сказал: «Не стоило, зачем ты потратил столько времени? Это ерунда».

Теперь понимаешь, к чему я веду?

Ты всегда так делал: все, что касается тебя, всегда ерунда. Ты даже банально о том, что тебе, черт возьми, было одиноко и обидно, когда я ушел в армию, не хотел говорить. Хотелось бы мне знать, чем ты вообще руководствуешься, когда намеренно отказываешься от любого рода помощи, которая могла бы облегчить тебе жизнь.

Хочется настучать тебе по башке, честно. Сейчас, когда мы живем вместе, это особенно видно снова: ты никого не слушаешь и поступаешь так, как считаешь единственно правильным, в ущерб себе. Совершенно тупая жертвенность. Никто не просит тебя класть себя на плаху. О тебе переживают, и это, кажется, твой самый большой кошмар. Если не хочешь, чтобы за тебя переживали, прекрати отказываться от нашей помощи.

Глупый. Какой же ты все-таки глупый.

Я же однажды не выдержу и снова сотворю какую-нибудь глупость. Это пока терплю: мне слишком нравится то, какими свободными мы оба стали после двух дней непрекращающихся откровений. Ты говоришь со мной. Ты улыбаешься мне. Ты касаешься меня. Я влюблен в это так сильно, как никогда прежде, и каждый день теряю по капельке рассудка от того, что мне впервые за столько лет не страшно смотреть на тебя в ответ.

2027.04.16

Ким Тэхён

Запись №51 Только ты умеешь расстраивать и одновременно заставлять себя чувствовать самым ценным человеком во всей гребаной вселенной. 2027.04.20 — Почему ты вдруг набил рукав? И проколы сделал. Чонгук отпивает чай из кружки и жмет плечами, не отрываясь от экрана телевизора. Там рассказывают что-то не особо интересное: политические интриги, тонущая Венеция, за ней — Сеул в дождливых сезонах — прогнозы на грядущий июнь, а с ним в придачу еще и корейская экономика в целом. Зато на истребителях взлетают цены так резко, как Тэхён — на кровати, когда пропускает свои восемь будильников, и целятся в мирных граждан с целью убить на хрен. — Бунтарский период поздно начался. Тэхён давится чаем, скептично покосившись на Чонгука. У него-то? Бунтарский период? — В двадцать девять? — хрипит, откашлявшись. — Мне было двадцать шесть, когда я набил рукав, — буднично парирует Чонгук. Вау. А еще что сейчас выяснится? Жена, двое детей и кредит под столом, пока еще маленький, до стула не достает, но через пару годиков свесит ножки с шеи и придавит к земле, или что? Какого черта вообще? — В смысле двадцать шесть? То есть еще до того, как я ушел в армию? Чонгуку не в архитекторы надо было, а в партизаны. Он и навыком самоподрыва, и Тэхёнаподрыва владеет, и молчанием — похлеще рыб. В аквариум запустишь — за своего примут. — Не мог же я не заметить целый рукав? — Если прятать его под кофтой, мог. С такими установками и слона под кофтой можно спрятать, если постараться. Тэхён постукивает пальцем по столу, щурясь, но татуировки от этого не меняют цвет, подобно хамелеону, рукава футболки не тянутся стыдливо краем, прикрываясь и приговаривая «не смотри» — только Чонгук довольно блестит глазами, как будто ему огоньком туда капнули, руку сунешь — сгоришь. Он такой все дни с того момента, как они вдвоем вернулись домой. Тэхён смеет скромно надеяться, что это все-таки из-за него. — И зачем ты его прятал? — Он был не закончен, — Чонгук бубнит от того, что пережевывает печеньку, — хотел доделать и тогда показать. Некоторые тату я вообще после армии набил. Помнится, когда-то Тэхён ненамеренно разводил Чимина на секс только потому, что любил лежать и проводить по линиям легендарного, набитого «Nevermind» на ребрах. С Чонгуком, наверное, такое не прокатит. Но потрогать все равно хочется. — Но зачем? — Бунтарский период, говорю. — Против кого бунтовал? Чонгук со вздохом двигает тарелку с печеньем Тэхёну. Это он так молча пытается заставить его заткнуться? — Шучу, — коротко, — просто хотел понравиться одному человеку. Импульсивно сотворил глупость. Тудум Чонгук — и пытаться понравиться, это как Тэхён и знакомство с Хосоком. Несовместимы. Тэхёну с Хосоком просто, возможно, в целом не надо знакомиться, а Чонгуку — трудиться, чтобы понравиться. И все-таки: что там за загадочная особа, которая воротит нос? — А пирсинг когда сделал? — После армии. — Зачем? — Все еще импульсивные поступки. Тэхён озадаченно выгибает бровь: — Ты влюбился в какую-то рокершу? Или ту, что по ним тащится. Чонгук давится печенькой. Хлопает себя ладонью по груди, чуть сипя от смеха, а потом еще звучно запивает все это чаем и почему-то продолжает ржать. Ладно, окей. Может быть, там какая-то милейшая девушка, на самом деле, оттого он и так заржал. Тэхён закатывает глаза, сложив руки на груди. — Для начала, — когда печенька наконец прожевана и запита чаем, а слезы от смеха стерты, — это не она, а он, — со вздохом. — Не то чтобы мы когда-то обсуждали мою ориентацию с тобой, но девушки меня не интересуют, — Чонгук выгибает брови. — Совсем, — уточняет. — Во-вторых, нет, Тэхён, это не рокер и не какой-то тащащийся по рокерам парень. Все. Давай закроем эту тему. Парень? Тэхён аж подбирается на стуле, удивленно моргнув. То есть… все это время Чонгуку нравились… совсем не девушки? Тоже?! То есть шутки про семь парней в комнате — и все геи, — это ни хрена не шутки? Обидно. Вообще-то хочется узнать больше. Просто потому, что хочется посмотреть на человека, который смог так понравиться Чонгуку, что он аж ради него и тату набил, и пирсинг сделал. Страшно представить, что за человек там такой. Так еще и парень! Наверное, невероятный. Осталось только не приуныть от этой мысли. — А тату хоть значат что-то? — кисло интересуется Тэхён. — Там есть где-то его имя? А ну покажи, — тянется через стол к руке. Чонгук горестно вздыхает: — Так и знал, что не надо было тебе говорить. Нет, там нет имени. Сядь, — отбивается. — Тэхён, сядь, — смеется. — Ну покажи, тебе что, жалко? — Тэхён сам смеется. — Сначала говоришь, что хотел показать, а теперь отказываешься от своих же слов?! Что-что, а манипулировать им тоже было так-то всегда очень просто. Тэхён еще с детства запомнил: слезы на глаза навернулись, и Чонгук весь твой и у твоих ног, только не плачь. Так что, если сейчас не покажет, можно и заплакать для профилактики. На войне вообще все средства хороши. Ему даже почти не будет стыдно: Тэхён потерял это чувство, когда раз за разом обнажал перед Чонгуком все самые потаенные стороны своей души. Чонгук сопротивляется как будто больше для вида, чем действительно от нежелания показывать: отклоняется пару раз, уворачиваясь от рук, то вправо, то влево, смеется, а потом все-таки сдается и показывает руку. Всю в чернилах. Все еще не верится. Тэхён жаждал этого почти два месяца. Даже дыхание почему-то замирает от интимности момента. Хотя, возможно, это только Тэхёну так кажется: ему вообще всегда татуировки казались слишком личными, особенно если несли в себе какой-то смысл. — А волка не будет? — Сейчас передумаю. — Все-все, — с улыбкой. Рисунки в какой-то мере классические: какие-то непонятные линии, которые переплетаются в разные картинки, но издалека смотрятся просто одним большим черным узором. Впрочем, все равно красивым. Гораздо большее значение несут маленькие, как будто сначала и вовсе незаметные элементы. Тэхён замирает пальцем на небольшом человечке, таким подозрительно похожим на тех, что рисовала в детстве Соён, и становится до одури тепло. — А Соён видела? — М-м, — Чонгук согласно кивает. Сам поглядывает. Приятно все-таки от того, что доверяет такое личное Тэхёну. Он бы просто так абы кому свои тату точно не показал. — А это что? — Палец тычет в набор непонятных цифр. — Время моего рождения. — Ого. А я свое не знаю. — Нашел дома документы из роддома. Мама сохранила, так и узнал. Тэхён кусает губу. Тепло почему-то от этой татуировки. Красивыми кажутся еще два отпечатка пальца, образующих сердечко. Такая… простая, но милая татуировка. — Чьи это? — Арин и Соён. Открытку на день рождения как-то нарисовали вдвоем, — Чонгук нависает сверху, смахивая Тэхёну челку со лба. Это чтобы, видимо, смотреть было легче. — Прелесть, — Тэхён не знает, что конкретно комментирует. Но хочется даже самому себе что-то такое же на память набить. Просто… приятно от мысли, что у него будет на коже вечное напоминание о близких. Чонгук тоже, наверное, этим руководствовался? Детские рисунки — это вообще всегда стыд и позор, но смешной и милый. Арин, например, в детстве как-то, когда задали нарисовать маму, почему-то решила, что нет ничего лучше, чем изобразить крысу с человеческим лицом. Ее оправданием было то, что мама сама сказала, что крысой родилась! Пришлось заново объяснять ей, что «год крысы» — это немного другое. Но папа маму потом еще пару лет точно крыской называл и все порывался купить клетку. Так что не то чтобы Тэхён сильно удивляется тому, что видит на коже что-то больше похожее на изображение одного из кругов ада по Данте: два человечка, и один явно то ли варит в котле, то ли хоронит другого. Или сжигает в урне, черт его знает, но голова у того, что поменьше, явно дымится. Видимо, от того, что его собираются связать в коробке, все еще подозрительно напоминающей квадратный котел. Нарисовать это мог только кто-то жутко криворукий, потому что эти человечки, честное слово, выглядят до того убого, что даже Соён на их фоне — художник эпохи Возрождения. — Не помню, кто это рисовал, но выглядит знакомо, — Тэхён обводит по контуру этот странный котел кончиком пальца и хмыкает. Ну и убожество… — Ты, — незамедлительно отвечает Чонгук, даже не посмотрев на тату. Как будто помнит просто по расположению. Твою мать. Приятное тепло в груди хочется проигнорировать только потому, что теперь Чонгук ходит с позором Тэхёна на своем плече и так улыбается, будто не просто гордится этим фактом, а еще и тыкает этим убожеством в лицо каждому встречному и хвастается: «А это Тэхён нарисовал». Какой пиздец. — Чего… Что это вообще? — Тэхён старательно сдерживает порыв спрятать лицо в ладонях и простонать страдательнее, чем всякие залоги. — Ты, я, качели. Какие еще, к черту, качели?.. Как Чонгук, блять, вообще это понял? Тэхён, снова опустив взгляд на тату и внимательно всматриваясь, все равно не сразу осознает, что дым вокруг башки — это не что иное, как кудри. Кудри, вашу мать!.. И качели, а не гроб!.. — Ты вот вообще ничего другого найти не смог?.. — Это моя любимая, — ласково отвечает Чонгук, прикусив улыбку. Точно знает, какую реакцию вызвал у Тэхёна, вот и смеется!.. Но ладно… окей. Достойный аргумент. Тэхён просто сделает вид, что не видел эту татуировку. И забудет о ее существовании, да. — А это что? — Палец ведет вдоль чернильного сердца, органа, на коже, как будто сжавшегося, а вокруг такая волнистая, красивая лента?.. Похоже на какие-то пружинки. Завитки? Странно выглядит. Как будто морское сердце или что-то вроде того. — Мое сердце, — беспечно отвечает Чонгук. — А вокруг что? — В ловушке. Тэхён озадаченно хмурится, придвинувшись ближе к татуировке. — Теперь мне кажется, что ты влюбился в какого-то моряка, — горестно вздыхает. Чонгук хмыкает, опуская чуть задравшийся рукав футболки на место. Обводит кончиками пальцев эту витиеватую ленту по контуру, потом тоже вздыхает. Отчего-то этот вздох кажется совсем грустным. Не хочется думать о том, что его сердце все еще в этой ловушке. Хотел бы Тэхён обладать достаточными силами, чтобы освободить. Запись №52 Мне никогда не было так страшно идти против тебя, как в этот день. Но я не жалею. Мне нравится думать о том, что теперь все станет чуть-чуть по-другому снова, как это происходит всякий раз, когда между нами случаются всякие разговоры. Ты ведь это почувствовал, да? Когда мы вернулись с той поездки к родным, тоже все поменялось. Ну… по крайней мере, я перестал прятаться от тебя в комнатах. Мне нравится то, какими хрупкими стали наши отношения сейчас. Хрупкими не в смысле, что их легко сломать, а в смысле, что мы оба дорожим тем, что между нами сейчас. Как относятся к вещам особенно хрупким, понимаешь? Вот так я чувствую сейчас. И я хочу, чтобы дальше так и продолжалось, но не могу просто смотреть, как ты продолжаешь жить в угоду всем, но не себе. Поэтому прости за то, что я сделал, и просто пойми: я желаю тебе только самого лучшего. Я не твой враг, а человек, который очень, очень сильно любит тебя. 2027.04.23 Тэхён сотворил кое-что глупое. Возможно, импульсивное. Возможно, зря. Возможно, Чонгук будет зол. Честно говоря, Тэхён больше чем уверен, что Чонгук будет именно зол. Не то чтобы Тэхён мог перемотать время назад и все исправить. И не то чтобы он вообще стал бы это делать, даже если бы умел перематывать время. Насколько легкими и теплыми всегда были выходные, которые Тэхён мог всецело посвящать Чонгуку и уже даже почти не бояться, что за каким-то его неловким жестом разглядят то, что Тэхён очень хотел бы скрыть, настолько же тоскливыми были будни: Чонгука в них не было. Тупая традиция. Тэхён истерично хмыкает, продолжая с тоской пялиться в пустую тарелку перед собой. На кухне уже давно темно: за окном сгустилась ночь, а он так и не включил свет. В темноте убранство их светлой кухни было мрачным и нагнетающим: не горел экран выключенного телевизора, с которого Чонгук обожал смотреть новости по утрам; изгибался жестокой обратной улыбкой кран над раковиной — все-таки грустил, а не улыбался; чернел проем духовки. Лунным светом подчеркнулись все неровности на столешницах: оставленная сохнуть с утра посуда у раковины, пачка чипсов, заострились углы микроволновки, блестел молочный свет на толстом пузе мультиварки. Тэхён снова вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Это уже ни в какие ворота не лезло: почти час ночи, а Чонгук так и не вернулся. Только скинул на телефон коварное «не жди, задержусь сегодня». Да он уже привык даже: что в деревне, что в Пусане, что в Сеуле Тэхён по будням всегда ждет и тоскует. Когда, получив сотрясение мозга, счастливо жил в квартире Чонгука, тоже ждал и тоже по будням. Только тогда Чонгук приходил вовремя: сам сказал, что было ради кого возвращаться пораньше. Значит ли это, что сейчас Тэхён уже не веская причина уйти с работы не после двенадцати? Хлопает дверь. Тэхён скашивает взгляд на электронные часы под телевизором: 1:03. После двенадцати превратился не в тыкву, а в лошадь и продолжил пахать. Тяжелый вздох. Слышно, как Чонгук возится с одеждой. Он всегда в первую очередь расстегивает свое пальто, а потом, не снимая его, тянется расшнуровывать обувь. Тэхён никогда не расшнуровывал — просто стягивал, поддев носком пятку. Сейчас снимет с себя все обмундирование и пойдет попить воды: в привычках себе не изменяет. А потом, не ужиная, сразу же отправится в постель. Иногда он еще заглядывает в комнату Тэхёна, а тот притворяется, что спит, потому что знает: если не притворится, у них завяжется разговор еще на пару часов, и утром Чонгуку будет совсем плохо. Он и так много кофе пьет. Себя Тэхёну было не жалко. Тихие шаги. Ну точно идет на кухню. Тэхён выпрямляется на стуле, уставившись в темный проход в гостиную. Чонгук даже не замечает его, когда заходит. Только лишь когда включает свет, вздрагивает, ошарашенно округлив глаза, и молчит пару секунд, явно справляясь с пережитым ужасом. Ну да, вряд ли Тэхён выглядел сейчас как принцесса из общеизвестной сказки: он все-таки после двенадцати превращался в тыкву и сейчас очень хотел спать. По Чонгуку было видно, что он тоже: под глазами залегли такие синяки, будто кто-то провел по коже кистью в синей краске. Возможно, Тэхён несколько утрирует, но ему простительно: он злится, переживает и тоскует по будням. — Тэхён?.. Ты чего не спишь? — Тебя ждал, — пожимает плечами тот, осуждающе уставившись в одну точку на лице Чонгука. — Все думал, насколько ты безбашенный. Ты в курсе, что уходить с работы в двенадцать — это уже грубое нарушение корпоративной этики со стороны компании? Чонгук вздыхает. Ну да, что он еще мог сделать? — Иди спать, — проходя мимо стола, мягко касается ладонью плеча Тэхёна и шагает к раковине. — Я не на работе был. С Хосоком по делам ездил. Что ж, радует, что он не настолько сумасшедший, чтобы так упахиваться, ха. Тэхён не то чтобы сильно радуется. — А в остальные дни? — усталым взглядом следит за тем, как Чонгук — так и знал — берет себе чистый стакан, наливает в него воду. Тот оборачивается и тут же приваливается к столешнице бедрами, заняв свой рот водой. Хороший повод не отвечать, да. И так все с ним понятно. — Я сделал кое-что, что тебе не понравится, — как обрубает Тэхён. Все равно рано или поздно пришлось бы рассказать. Чонгук, не отнимая от лица стакан с водой, вопросительно выгибает бровь. Что ж… Тэхён набирает в грудь побольше воздуха и старается не обращать внимания на гулкий стук сердца — это неприятно. Даже голова тяжелеет. — Соён устроилась на подработку. Я помог найти ей хорошую вакансию по ее специальности. А еще она сделает себе карту на новый номер и не даст его тебе, если ты еще раз попытаешься перевести деньги. И, прежде чем ты начнешь злиться на нее, это я ей подсказал. Мы договорились, что она попросит у меня, если ей не будет хватать. — Пауза. — Со следующего понедельника она выходит. Чонгук молчит. Долго молчит и недовольно. Спокойно допивает воду, отставляет стакан в сторону и явно собирается с мыслями. Радует только то, что из них двоих Тэхён чуть что сразу начинает истерить, кричать и ругаться. Чонгук — никогда. Тэхён даже не удивляется, но все равно немного сжимается, напряженно покосившись на Чонгука. Тот красноречиво косится в ответ, подбирая слова. Возможно, пытается найти среди них цензурные. — Зачем? — все, что озвучивает, но таким сухим и неприятным тоном, что внутри все обрывается. С учетом того, что последние пару недель у них разве что не май месяц в январе был, это правда страшно. Тэхён не позволяет себе упасть в мысль о том, что все испортил, и теперь его выгонят взашей: Чонгук бы никогда так не поступил. — Потому что она хочет этого, — разводит руки в стороны. — Ей хочется стать независимой, зарабатывать самой и набираться опыта. Если ты не в курсе, тех, кто идет работать после университета, на хорошие вакансии берут с меньшей охотой, потому что опыта нет. Так она сразу после окончания университета сможет устроиться куда-то в высокооплачиваемое место. К тому же Соён переживает за тебя, и ее бесит то, что ты продолжаешь отстегивать ей большую часть своего заработка себе в ущерб. Она, если что, в курсе, что ты пашешь как проклятый: не глупая же. Все это понимают. — И? — Что «и»? — устало уточняет Тэхён. Так и знал: вся его заранее заготовленная речь прошла мимо ушей Чонгука. — Ну и найдет она себе не самую хорошую работу, дальше что? Поработает пару лет, наберется опыта, найдет место получше. В чем проблема? — И ты все это время собираешься ей помогать, — с усмешкой догадался Тэхён. — Хочешь, чтобы она снова тебя возненавидела? Ты отказываешься слышать собственную сестру и ее желания. Она хочет, хён. — Она просто не понимает, на что идет. — Зато ты понимаешь. Горько только потому, что это правда: Чонгук как никто другой понимает. Сам так упахивался, и Тэхён прекрасно знает, почему теперь не желает такого и своей сестре. — Устанет — уволится. Она не ты: знает, что ей помогут. И тебе бы помогли, только ты сам отказывался. Чонгук складывает руки на груди, нахмурившись: — Ты меня отчитываешь сейчас?.. — А что, непохоже? — огрызается Тэхён. Удивительно, но это вызывает в Чонгуке не злость — только слабую улыбку. То есть он вообще слова Тэхёна всерьез не воспринимает. Абсолютно. Смешно ему. — Что ты улыбаешься? Чонгук не ответил — оттолкнулся от столешницы, шагнул ближе. Когда взял лицо Тэхёна в свои ладони, тот снова словил ужасное чувство дежавю. Пальцы с силой вцепились в стол. Сейчас на нем не было уродских синяков, да и за внешностью он следил, но все равно панически подумал о том, что у него что-нибудь могло на лоб прицепиться или… — А тебе бы вечно меня уволить, — добродушно хмыкнул Чонгук, ласково заглянув в глаза. — Я просто хочу, чтобы ты жил для себя, — тихо запротестовал Тэхён, отведя взгляд в сторону. Когда Чонгук так близко рассматривает, можно и правда к чертям потонуть в его глазах. Целая планета. — Тем более что… — тише продолжил, — теперь тебе хотя бы есть к кому возвращаться… Ты не один. И тебе не надо пытаться помочь всем и сразу. Соён в любом случае не останется одна. Никто не позволит. Не ты один за нее переживаешь, поэтому позволь себе хотя бы немного попереживать и за… — Тебя?.. — перебил Чонгук, прищурившись. Тэхён сглотнул. Он не это хотел сказать, но не смог поспорить. Возможно, потому что ему все-таки хотелось, чтобы о нем Чонгук тоже переживал. Их квартира ему нравилась ровно до тех пор, пока они были в ней вдвоем. — Когда я жил у тебя в Пусане, ты сказал, что ради меня возвращался вовремя, — очень тихо и тоскливо напомнил. — У тебя было сотрясение мозга. Если бы я мог, я бы вообще тогда на работу не выходил. Это не то, что Тэхён хотел услышать когда-либо в своей жизни. — То есть ты приходил пораньше только потому, что у меня была травма? — кисло уточнил. — Спасибо, что ты не додумался это сказать тогда: я бы не пережил. Не то чтобы ему было приятно и сейчас, но он, по крайней мере, достаточно взрослый, чтобы не устраивать из этого целую трагедию — достаточно будет и половины. Чонгук тихо засмеялся. Его теплые ладони сползли со щек на плечи — Тэхён тут же смущенно отвернул голову — и сжали их. На макушку упал слабый поцелуй и растворился в волосах. Мурашки слились с кожей и проникли под. — Так ты заставил Соён работать, потому что хотел, чтобы я пораньше возвращался домой и проводил время с тобой? Он действительно интересовался. Действительно, черт возьми. Даже на лице было написано такое хмурое любопытство, что у Тэхёна совести не нашлось запротестовать. Да, он действительно этого хотел. Да, именно так. — Фильмы не с кем смотреть, — проворчал. — Я за будни забываю, как выглядит твое лицо. Чонгук хмыкнул, отстранившись окончательно. — Пойдем спать, — кивнул в направлении выхода с кухни. — И все? — оторопело вскинулся Тэхён. То есть он реально даже особо ругаться не будет? — Хочешь послушать, что я конкретно думаю о том, что ты сделал? — серьезно поинтересовался Чонгук. — Не думаю, что тебе понравится. Все равно уже ничего не исправишь — будешь обеспечивать ее из своего кошелька, если она реально последует твоему совету. — Пауза. — Ты для этого в армию уходил? Тестировал способы, как можно обрубить мне связь с родными? — в голосе снова послышалась улыбка. — А ты считаешь деньги единственным способом связаться с ней? — скептично выгнул бровь Тэхён. — Мне дать тебе ее номер телефона? Или страничку в какао? Или аккаунт в инсте? — Я тебе щас подзатыльник дам, — внезапно добродушно фыркнул Чонгук. — Все, спать. У меня нет сил слушать твои нравоучения. — Просто сбегаешь. Пришлось встать из-за стола и поплестись за ним. Чонгук не выглядел злым — скорее уставшим и немного растерянным, но не более. Как будто он совершенно не ожидал, что Тэхён мог так сильно вмешаться в его дела с сестрой. И, нет, Тэхёну все еще совершенно не было стыдно. Хотя Соён боялась, что Чонгук Тэхёна в асфальт закатает. Сразу видно: плохо знает своего брата. Чонгук никогда не умел злиться на близких, и именно этим Тэхён безбожно пользуется в эту секунду. Иногда не оставить никакого выбора — к лучшему. — Фильмы так фильмы, — улыбнулся через плечо Чонгук, замерев у порога в свою комнату. — Я тебя услышал. Спокойной ночи, мам. Прозвучало так, будто Тэхён только что нарвался на что-то ужасное. Запись №53 И все-таки я не всегда правильно тебя понимаю. Ты сказал, что счастлив с нами. Значит ли это, что со мной тоже? Хотел бы я научиться читать твои мысли: тогда я бы смог подобрать слова так, чтобы убедить тебя и помочь тебе. Но я рад, что хотя бы в чем-то ошибался. Я тогда не сказал этого, но… я тоже счастлив, Чонгук. С тобой — всегда. 2027.05.06 — Тэхён-а! Глаз дергается. — Тэхён-а! Тэхён-а только успел… снять обувь. — Тэхён-а-а-а!.. — Да что?! — с психами. В ответ такая довольная тишина, что глаз снова дергается, и Тэхён торопливо скидывает сумку на пол, а потом слитным движением убирает с лица налипшие волосы. На улице погода — те самые двадцать пять градусов с маленькой припиской снизу «ощущается как 3» и много нолей после. То есть даже если замереть и не двигаться, кожа обуглится, слезет, кости стлеют, но для начала, конечно, выпарится вся влага из тела и сойдет ниагарским водопадом по телу. Тэхён на всякий случай оглядывается, не остаются ли после него коварные мокрые следы, по которым их потом точно нашла бы какая-нибудь безбровая и охочая до губ Чонгука… Не остаются. А жаль, так бы хоть кто-то потом смог бы найти теплый труп Чонгука, потому что при такой жаре он еще долго будет оставаться тепленьким и разморенным, даже если умрет естественным, но насильственным путем, ведь это естественно, что Тэхён хочет применить некое насилие в его отношении уже пару недель. В зал Тэхён залетает с пинка ноги, а потом замирает на проходе и пытается сосредоточиться на собственном дыхании, а не на том, что Чонгук развалился полуголый на диване и лениво щелкает пультом, листая каналы. Чертов бог, пусть прикроется и войдет обратно в икону, чтобы Тэхён мог помолиться. За здравие и упокой. Свой. — Что? Вопрос — риторический. Он прекрасно знает что: Чон Чонгук решил лично отомстить Ким Тэхёну за то, что он, неблагодарный и обнаглевший, вмешался в его разборки с родной сестрой. Справедливости ради, это все можно потерпеть, потому что сама Соён настолько довольная, что теперь каждое утро Тэхёна начинается с того, что она засылает ему сообщения с пожеланиями самого-пресамого наилучшего дня. Даже интересно, когда ей надоест? И когда надоест Чонгуку, потому что он, начиная с того самого рокового дня, когда Тэхён позволил себе вмешаться, только и делает, что в буквальном смысле действует на нервы. Нет, Тэхён всегда всеми руками и ногами за то, чтобы провести время вместе, но не каждый же день смотреть фильмы, развалившись на диване без возможности даже отвлечься, блять, на телефон?! Сначала он даже ничего не заподозрил — обрадовался, как ребенок, буквально до усрачки и поскакал на диван, сияющий как начищенный таз, Мойдодыр бы точно гордился. Потом — недоумевал, потому что марафон фильмов продолжался уже пару недель, Чонгук возвращался с работы как штык и ждал Тэхёна. О… не дай бог он бы задержался!.. Это все еще не бесит в полной мере, но бесит само осознание, что Чонгук делает это не потому, что хочет, а потому, что просто… мстит! Заорать на него от злости хочется, честное слово. А тот смотрит с дивана так невинно, как будто не он устроил адские две недели, когда следил за каждым вздохом Тэхёна, и, серьезно, не дай бог он отвлекся бы от экрана. А отвлечься хотелось! Тем более когда Чонгук лежит рядом полуголый и в ус не дует. И ни черта он не смотрит. Только издевается. Ждет, видимо, когда Тэхён сдастся. — Пошли фильм смотреть, — он даже говорит это в такой улыбающейся издевательской манере, растягивая губы в улыбке, что становится жутко. Чонгук вообще так никогда не делал. Ни-ког-да. Тэхёна коротит на мгновение, когда взгляд цепляется за блестящее под светом лампы колечко в губе, на голове нимбы носить, видимо, нынче не модно, а потом приходится запустить мозги и начать соображать. — Ага, — кисло соглашается, — пошли. Черта с два он сдастся. И садится. И смотрит. В любом случае… это всяко лучше, чем Чонгук будет просто копаться в своем ноуте или документах. А домашку можно и в ночь сделать. Наверное, проходит только минут двадцать с начала какой-то незамысловатой и не особо интересной комедии, когда Чонгук внезапно вырубает телевизор. Тэхён, если честно, даже не сразу замечает — продолжает пялиться в выключенный экран, плавая в какой-то сладкой полудреме. Устал. Не фильмы смотреть, если что, а просто… День был тяжелый, учеба эта и прочее… Сейчас бы вот досмотрели, и он бы очень сладко уронил себя в кровать и умер на несколько часов. — Тэхён-а? — Я смотрю… Чонгук смеется. Потом пихает в плечо. Приходится все-таки сфокусироваться на экране. Вот тогда и приходит понимание, что никакой фильм они уже ни черта не смотрят. И, судя по тишине, сейчас кому-то будут вправлять мозги. Тэхён аж просыпается. Промаргивается, устало поворачиваясь к Чонгуку. Тот складывает руки на груди: — Долго упрямиться будешь? Это он у Тэхёна спрашивает?.. — Это мой вопрос, — устало. — И в чем я, по-твоему, упрямлюсь? — Ну не знаю, — сонно отвечает Тэхён, подавляя зевок. — Ты заставил меня смотреть фильмы каждый вечер на протяжении двух недель просто потому, что я помог Соён устроиться на работу. Чонгук саркастично выгибает бровь: — Не ты ли жаловался на то, что тебе не с кем смотреть? Да господи… — Хён, — Тэхён вздыхает шумнее, смирившись с тем, что разговора не избежать, — ты делаешь это из мести. Не потому, что хочешь. Окей, — кивает самому себе, — я понял, что тебе очень неприятно, что приходится иногда отпускать птенцов в свободный полет и все такое, но, черт возьми, тебе точно двадцать девять?.. Как будто не катит в таком возрасте мстить просмотрами фильмов. Потом что придумаешь? Заставишь меня их пересказывать? — У меня бунтарский период, — невозмутимо парирует Чонгук. Действительно. Тэхён прикрывает глаза, сдерживая порыв просто передразнить его, потом кинуть подушку и вообще свалить в свою комнату. Нет, он очень любит Чонгука, но это действительно уже ни в какие ворота не катит. — Хён. — Да? Как будто сам устало спрашивает. Тэхён набирает в грудь побольше воздуха: — Я просто хотел бы, чтобы ты занимался чем-то своим. Сделал что-то для себя, а не для других, понимаешь? И все. Соён тоже этого хочет. Ее просто гложет то, что ты посвящаешь ей всю свою жизнь. Чонгук с трудом дожидается, когда Тэхён договорит, едва ли не перебивая последние слова: — Я когда-нибудь жаловался? — Да еще б ты пожаловался, — недовольное под нос. Потом Тэхён поворачивается. Чонгук перехватывает его взгляд тут же, руки уже даже в некоторой степени привычно недовольно сложены на груди, любимые тапиоки щурятся. Самый новый жест: покусывание колечка в губе. Хочется умереть от того, как мило и совсем юно он выглядит в такие моменты. Как будто снова девятнадцать, а не двадцать девять. — В этой квартире есть вообще хоть что-нибудь, что ты купил для себя? Не потому, что удобства вроде стиральной или посудомоечной машины, не для кого-то, вроде заколок на случай, если Соён приедет, а для себя просто потому, что ты увидел и подумал «вау, хочу»? Молчит. Ну еще бы он ответил. Тэхён хмыкает: — Ты научился играть на гитаре? Молчит. — Как давно ты брал отпуск, чтобы съездить куда-нибудь кроме нашей деревни? Снова молчит. — Ты вообще хоть что-нибудь для себя делаешь? — Ты меня жизни сейчас учить пытаешься? — отрывисто отвечает Чонгук. Тэхён подсаживается ближе, чуть нависая над лицом Чонгука, и серьезно хмурит брови: — Если для того, чтобы ты перестал гнаться за благополучием других, мне надо будет каждый вечер сидеть у экрана телевизора, не сводя с него взгляд, я это сделаю. Даже если ты будешь делать лишь из желания отомстить, — с грустью. — Это всяко лучше, чем видеть, как ты каждый раз возвращаешься уставший с работы и просто идешь спать. День сурка у тебя, а не жизнь, хён. Ты доволен? — Не жалуюсь, — какое-то… сухое. — А надо, — Тэхён укоризненно качает головой, — ты вообще никогда не жаловался. Даже когда тяжело было, не жаловался. Тебе всего четырнадцать было, когда ты пошел работать, и хоть бы раз ты сказал о том, что было тяжело. Ты вообще ни разу не сказал. Никому. Думаешь, люди разочаруются от того, что узнают, что ты тоже человек и можешь уставать? Тишина. Только смотрит Чонгук недовольно. Не нравится ему, что в душу лезут, но это в целом мало кому нравится, так что вполне себе очевидна такая реакция. Грустно только, что Тэхён так и не смог стать ему достаточно близким для того, чтобы Чонгук хотя бы раз ему просто доверился. Хотя бы раз поделился своими мыслями сам, а не потому, что из него тянут их клещами. Да Тэхён просто не верит, что все было нормально, прекрасно и совсем не было страшно, больно и тяжело. Чонгук в поле ходил кричать, он сам говорил. Тэхён жмурится, вспомнив это. — Ты в поле ходил кричать, — озвучивает собственные мысли. — О чем? Из-за чего? Или сейчас тоже скажешь, что все было нормально и ты не жалуешься? Даже не удивляет то, что он снова молчит. Всегда молчит, когда нужно, чтобы говорил. Тэхён честно ждет. Всматривается. Глаза у Чонгука уставшие, снова как будто грустные, даже уголки губ опущены, и он весь просто по-тоскливому серьезный. — Почему я знаю тебя, как самого светлого на свете человека, а другие люди описывают тебя, как равнодушного и отстраненного? — горьким шепотом. — Зачем ты такой со всеми? — С кем «со всеми»? — С нами, — Тэхён указывает на себя. — Если тебе грустно, ты не обязан выдавливать улыбку. Это глупо, хён. От этого грустно быть не перестанет. Ты всю жизнь живешь для кого-то, а не для себя. И так во всем, начиная от твоих собственных эмоций, заканчивая твоими поступками. Хоть раз подумай о себе. — Намекаешь на то, что я притворяюсь? — Чонгук как будто даже удивляется. Тэхён не отвечает. Просто отстраняется с тяжелым вздохом, тянется за пультом. — Давай смотреть фильм, — блекло. Бесполезный разговор. Возможно, чтобы донести до Чонгука свою мысль, надо прыгнуть выше головы. Игнорирует то, что ему не нравится, цепляется к словам, сейчас еще и переубеждать начнет. Реально какой-то бунтарский период, получается. — Тэхён, — Чонгук хватает за запястье, вынуждая снова повернуться. Ну точно начнет. В глаза заглядывает. Сил нет в его глаза смотреть — грустно. И больно. Хочется его обнять, а он так выглядит, будто скорее обожжет, чем позволит. — Знаешь, — хмуро перебивает Тэхён то, что бы Чонгук ни собрался сказать, — я просто надеюсь, что человек, в которого ты влюблен настолько, что сделал все это, — неопределенный взмах ладонью в сторону металла на лице, — ценит это. Ты даже татуировки эти набил не потому, что сам захотел, а потому, что хотел кому-то понравиться. Разве это правильно? Зачем тебе как-то себя менять, чтобы понравиться? Если этот человек не может полюбить тебя и без железа в брови и губе, то зачем тебе такой человек? Я не понимаю. Ты всегда был для меня самым красивым на свете, и неважно, как при этом выглядел. Вот так должно быть, хён, — выделяет Тэхён. Чонгук крепче сжимает запястье. Еще крепче сжимает губы. Видимо, настолько говорить не хочет. — Лезешь мне в душу своими кудрявыми мыслями, — и все равно ведь говорит. — Какие есть. — Прости. Серьезно? Тэхён прикрывает глаза, мысленно считая до трех. Потом до десяти. Перестать злиться это не особо помогает, поэтому он на всякий случай вырывает запястье из хватки и отсаживается от греха подальше. Чтобы не полезть на этот грех с кулаками от безысходности. — Какого черта ты вообще извиняешься? За что? — За то, что заставляю беспокоиться о себе. О, а Чонгук всю свою жизнь пытается прожить так, чтобы ни одна живая душа о нем не беспокоилась. Слов на него не хватает. — Я хоть раз за все свое детство извинился перед тобой, когда заставлял тебя беспокоиться? — возмущается Тэхён. — Когда свалил с уроков и напился, когда подрался, когда сиганул со второго этажа, когда устраивал истерики и выбегал из дома в чем был, когда заставлял тебя срываться ко мне с города просто потому, что у меня был очередной загон, из-за которого мне надо было поистерить? Извинялся? — Да. Шах и мат. Тэхён аж кусает губы, нахмурившись. Ну да, видимо, реально извинялся. И все равно ощущает себя виноватым — недостаточно извинялся. Это так себя Чонгук сейчас чувствует? Когда хочется снова и снова, хотя и одного раза — вполне достаточно. — Мне не нужно, чтобы извинялся, — Тэхён поникает плечами, грустно опустив уголки губ. — Просто позволь своим близким тоже заботиться о себе. Чонгук снова молчит. Вероятно, нечего сказать, раз извиняться запретили. Хочется просто отмотать время назад и сказать, может, как-то по-другому. Хоть что-то сделать, чтобы до Чонгука уже дошло. Вот бы был способ просто взять и вложить мысли в чужую голову. Раз — и все осознал. — Ты не прав. Ну еще бы он согласился! Тэхён сначала даже хочет дернуться, когда чувствует ладони на своих плечах, а потом не находит на это сил. Да и Чонгук сильнее сжимает, притягивает к себе спиной. Сердце сходит с ума тогда, когда он прижимается губами к плечу через футболку и так тяжело выдыхает, будто и правда весь мир на себе тащит. Атлант самый настоящий. Выходит, реально бог. Тэхён даже сопротивляться ему не может — сразу расслабляется. Прав был Чимин, когда сказал, что им легко манипулировать: один раз обняли, и он уже капитулирует. Особенно с Чонгуком. Всегда так было. — Ты не прав. — И зачем он повторяется? — В том, что я пытаюсь не показывать то, что мне грустно, нехорошо, что я злюсь и тому подобное, близким, не прав. Да что он говорит? — Я просто не чувствую себя так, — кажется, улыбается. Тэхён ощущает, как губы Чонгука растягиваются в улыбку, все еще прижимаясь к плечу. — Мне хорошо. И все. Дело только в этом. Если кому-то я кажусь равнодушным и отстраненным, значит, мне просто с ним… не так хорошо или не было настроения. И все. Ты не прав. С вами я просто счастлив. И молчит. — А с остальным спорить не будешь? Молчит. Реально в аквариум его, что ли, засунуть? Так хоть целовать его точно никто, не дай бог, не полезет. Тэхён жмурится, сдерживая в себе порыв развернуться и то ли просто ударить его, то ли обнять. Или и то, и то в вольном порядке. — И он ценит, — спустя мучительные пять минут тихо добавляет Чонгук. — То, что я делаю, ценит. Никто так больше не ценит, как он. Хочется обидеться и закричать: а как же я?! Как же, черт возьми, Тэхён?! — Я рад. Получается только блекло выдохнуть. Ни черта он не рад.