summer time

This far but no further I'm hanging off a branch I'm teetering on a breaker Honey sweets so fall asleep I'm backsliding

По возвращении Ёшики успевает себя накрутить так, что от нервов берётся за уборку в доме. Это бессмысленно, потому что они генералили всей семьёй прямо перед отъездом, но Ёшики всё равно нервничает, о боже, он так нервничает, что у него всё валится из рук, он несколько раз спотыкается на ровном месте и ударяется мизинцем об тумбу. Нервы его достигают пика, и Ёшики сдаётся, закрывается в комнате и ничком падает в постель. Руки у него ходят ходуном, и он пару раз промахивается, пытаясь включить плеер. Родная ему «no surprises» становится на репит, и мандраж постепенно отпускает его, переключая на цепочку рассуждений другого характера. Действительно, отчего он так нервничает? Это же Хикару, всё тот же старый добрый Хикару, с которым они вместе ещё под стол пешком гуляли. Хикару, с которым они получали первые нагоняи от сенсеев, прогуливая уроки и сбегая в горы, с которым наедались вредной дрисни от пуза и ночевали под одним одеялом. Хикару, который впервые плакал при нём, разбив коленки, или который падал в обморок от третьесортных фильмов ужасов. Это старый добрый Хикару, с головы до ног ему знакомый, и никакие полгода, пять, десять лет разлуки не смогут перечеркнуть всё то, что у них было. Хикару, который восторженно верещал, найдя у обочины дохлую крысу и предлагая потыкать её палкой. Хикару, который на каждый др Ёшики дарил ему пачку новых томиков манги и новые провода наушников. Хикару. Хикару. И Ёшики. Ёшики, у которого гора комплексов с ненавистью к своим родинкам и отвратительная привычка игнорить входящие и не поднимать звонки, Ёшики, который сидит в режиме «не беспокоить» двадцать четыре на семь. Ёшики, который упрямо смахивает шторку уведомлений и лишь делает музыку громче. Ёшики, которому нечего сказать и нечем ответить. Ёшики, который не понимает самого себя, сам же бесится из-за своих заскоков и считает себя ненужным. На первом этаже слышатся шум и какая-то возня, но Ёшики лишь поплотнее натягивает на голову одеяло, притворяясь, что его здесь нет. Даже если они помирятся, Ёшики без понятия, что ему делать дальше. Куда он подастся, что с ними станет после выпуска? Он едва вытянул бета-версию их разлуки длиной в несколько месяцев, но что будет, если им придётся разлучиться навсегда? Ёшики до невозможности сильно хочется рвануть из этой глуши, переехать в Токио или Осаку, где нет этих пристальных взглядов, где соседи не пускают сплетни после каждой ругани его родителей, где над ним не посмеиваются за спиной в кулачок за его отросшие вороновые перья на голове и длинную чёлку, где у него не спрашивают с упрёком, когда же они планируют вернуть Каору обратно в школу. Ёшики одновременно так зол от чрезмерного внимания к себе и в то же время чувствует себя безмерно одиноким, не зная, чего он хочет больше: обнять кого-то со всей силы или, как Каору, запереться дома и не выходить больше из своей комнаты с плотными шторами. Трек повторяется, и Ёшики опускает лицо ниже, позволяя чёлке закрыть глаза. Дверь в его комнату открывается с таким грохотом, будто её выбивают с ноги. Хикару с криком врывается, лопая меланхоличный пузырь Ёшики, падающей кометой озаряет его небосвод и голосит так громко, что разом перекрикивает все унылые голоса в голове Ёшики и музыку в плеере разом. Ёшики подскакивает на месте, подбираясь, потому что Хикару торпедой летит на него, предвещая неизбежное столкновение. От костоломных объятий Ёшики резво отпинывается, ругаясь на Хикару, пока у него изнутри всё наполняется тёплой сладостью, что вздохнуть полной грудью не получается ни в какую. Он враз сдаётся, переставая брыкаться в руках Хикару, и недовольно опускает ладонь, с нажимом взъерошивая его белобрысые патлы. — Дурак, отпусти. — ТЫ!!! ЧЕРТОВ! ИГНОРЩИК! Хикару орёт в лицо Ёшики так, что чёлку раздувает в стороны. Ёшики пытается скорчить недовольную гримасу, но проигрывает в самом начале и улыбается как дурак, пока его неистово трясут за плечи из стороны в сторону. Он и вправду скучал.

***

Ёшики силком вытаскивают из дома тем же вечером, и они вдвоём с Хикару долго гуляют по заснеженным улочкам, разговаривают ни о чём. И Ёшики не понимает, как он мог уйти на добровольную самоизоляцию, если все каникулы можно было проводить вот так безмятежно и спокойно рядом с Хикару. Беспокоящее тревожное чувство постепенно растворяется, и Ёшики говорит так много, будто пытается высказать всё, накопленное за прошедшие месяцы одиночества. Конечно же они замерзают и не выдерживают — заваливаются по пути в комбини и обносят все автоматы с горячими напитками. От открытой банки горячего чая в руках Ёшики идёт пар, но даже он по температуре не может сравниться с тем, как жарко у него в груди. В нём и так всё порхает и вибрирует по рёбрам от одного лишь заразительного смеха Хикару и его солнечных улыбок. Домой возвращаются затемно — с промокшими ногами, замёрзшие и ужасно счастливые. Они оккупируют кухню, обносят холодильник и пытаются приготовить что-то толковое. В итоге на ужин они уплетают рис с консервированным тунцом и остаются довольны. Следом случается ночёвка номер раз, потому что Хикару ни в какую не собирается идти домой, а Ёшики не хочет его отпускать. Хикару отзванивается матушке и довольно лыбится, находя свои вещи в шкафчике Ёшики на своих местах. После случается ночёвка номер два и следом номер три. Они выходят из дома только чтобы затариться в продуктовом да размять затекшие от посиделок за телеком жопы. Хикару остаётся у Ёшики до самого конца каникул.

***

Теперь всё хорошо, но и как раньше уже не совсем получается. Хикару всё такой же громкий и бестактный, Ёшики —молчаливый и ворчливый. Снегопад плавно перетекает в сезон дождей, и они снова ныкаются под одним зонтиком, потому что, ну, Хикару опять похерил свой, оно и не удивительно. Под конец учебного года их гоняют пуще прежнего, и даже Ёшики начинает прогуливать фотоклуб, накапливая в дверке холодильника с десяток катушек непроявленной плёнки. Всё как и раньше, только теперь беспокоившее чувство в груди даёт знать о себе со стократной силой, затапливая Ёшики целиком, гоняя у него табун мурашек по телу от одного лишь звучания голоса Хикару. Ёшики кажется, что внутри него поместили атомный реактор, у которого из-за внутреннего давления сорвало крышку. У него изнутри плещет таким жаром, что он не мёрзнет даже в самую холодную погоду, ему и хорошо, и плохо, и так больно, и так сладко, что он теряется в своих чувствах, одновременно смеётся и плачет, подолгу лежит без сил, а потом не может остановиться, спонтанно устраивая Хикару заезд до школы на перегонки, утапливая на велосипеде по лужам, пока дыхание не собьётся. От этого ощущения он часто залипает перед собой, выпадая из разговоров, вырисовывает на полях в тетради звёздочки, пропуская мимо ушей монотонную речь сенсея и подолгу пялится на обновлённую аватарку Хикару в лайне, мечтательно вздыхая. Они снова ужинают впятером, и дом оживает, становясь уютнее, когда в его стенах носится смертельный ураган с именем Хикару. Родители больше не ругаются в открытую по вечерам на кухне, Каору прощает Ёшики и иногда даже проводит время с ними в одной комнате, со скучающей рожей заваливаясь за просмотр стар трека и потом всё же уламывая включить классику Макото Синкая. Хикару поддерживает, вступая в ряды предателей, потому что так-то так, Ёшики, а именно его горячо любимые RADWIMPS писали саундтреки для этих фильмов. Они смотрят «Твоё имя», и Каору с Хикару долго угарают и смехом перекрывают половину фраз. Ёшики сидит со странным ощущением внутри, а под финал истории вдруг заходится в такие слёзы, что Каору с Хикару враз захлопывают варежки и смотрят на него большими и перепуганными глазами. Оно-то и не удивительно, Хикару в последний раз палил его слёзы так давно, что даже причины не помнит, а сестра так и вовсе ни разу не видела их у Ёшики. Они заваливают его пачками салфеток и неловко утешают, что это хороший финал и что герои обязательно будут вместе и всё у них будет хорошо. Ёшики сморкается в салфетку и отворачивается. Уши его горят от стыда, и он плотнее закутывается в плед, сделав угрюмую моську. Каору суетится и всё же соглашается включить вторую часть стар трека. Остаток вечера Хикару то и дело бросает на Ёшики долгие задумчивые взгляды.

***

Переломным моментом в выстроившейся идиллии становится один вечер. Ёшики заваливается домой к Хикару, госпожа Индо угощает его домашними такояки и строго-настрого велит не делиться ими с Хикару. Вообще, тот сильно провинился, завалив целиком и полностью весь английский, и Ёшики, ака карета скорой помощи для безнадёжных учеников, приходит к нему с увесистым пакетом решебников и справочников. Вообще, дело это серьёзное, потому что госпожа Индо не на шутку зла и грозится сослать Хикару на всё лето к деду на ферму, если тот не исправит оценки. Ёшики это вообще не радует, и он бросает все силы, вытаскивая друга из передряги. Он ныряет к нему в комнату, в которой, к собственному шоку, созерцает идеальный порядок. Видимо, кто-то всё же пытался умаслить Индо-сан или, по крайней мере, сгладить углы. — Привет. Ёшики плюхается напротив сгорбившегося над столом Хикару и протягивает ему заныканные такояки. Хикару даже глаз на него не поднимает, вздыхая обречённо и жуя подношения без энтузиазма. — Охайо, Ёши. Поможешь мне? У них впереди целые выходные и тест в понедельник. Ёшики не уверен, что они смогут исправить ситуацию, но заведомо смириться с поражением пока не готов. Он тянется к помятому листку на столе с проверенным тестом, чтобы оценить весь масштаб пиздеца, и энтузиазм его мгновенно улетучивается. — Девяносто семь ошибок из ста, — медленно произносит Ёшики, не поднимая глаз. — Ты серьёзно? Хикару протяжно вздыхает и складывает руки в намасте, низко опустив голову. — Может, таков был мой замысел, а? Сдать настолько плохо, чтобы сломать систему и заставить школу отменить английский как предмет. Ёшики фыркает и вытаскивает из пакета пособие, пухлый блокнот и блок с карточками, опускаясь на колени и садясь напротив Хикару в сэйдза, аккуратно подогнув ноги под себя. — Придумал бы что-то менее провокационное. Как насчёт «учить»? — Скучно. Да и задание от Тайлера Дёрдена само себя не выполнит. — Зато нескучно тебе будет всё лето на ферме с грибами возиться, если не сядешь нормально за учёбу, — неумолимо отвечает Ёшики, ведя пальцем по таблице неправильных глаголов. — Повтори третью форму to forget. — Forgot… forgotten… Бля… — Хикару бьёт себя по лбу. — Почему английский звучит так ублюдски, как будто кто-то выдумал этот язык на спор? Ёшики усмехается и раскрывает пособие на нужной странице. — Давай хотя бы попробуем пройти условные предложения. Типа: If you had studied earlier, you wouldn’t have failed the test. — О, давай, ща зачитаю, — оживляется Хикару и поднимается на колени, будто на сцене. — If I had studied at night, I wouldn’t have got this fright. If I had opened the book, I wouldn’t be such a schnook. Смотри, фристайл! Ёшики фыркает, упираясь локтем в столешницу и роняя на ладонь подбородок, силясь понять, то ли Хикару реально врубился, то ли просто притворялся дурачком. Тот сидит на полу, подогнув под себя ноги, и вполголоса повторяет: “Had studied… wouldn’t have failed… third conditional… not impossible, just tragic.” Ёшики наблюдает, как Хикару шевелит губами, подрагивает ресницами, склоняясь чуть вперёд и разговаривая сам с собой. Весь Хикару теперь ассоциируется у Ёшики с чем-то приторно сладким и тёплым, как липкие от мороженого ладони в знойном июле, как выжженные бенгальские огни вдвоём на заднем дворике, как кислые леденцы и газировка, как солнечный свет в полуденную жару, как вспышка сверхновой. Ёшики думает, что последнее точно подходит Хикару больше всего. Хикару как одна из тех редких и упрямых звёзд, которые после взрыва вместо гибели рождают новые миры. Ёшики улыбается этим мыслям, рисуя в воображении квазары и сверхновые с именем Хикару, когда до него с опозданием доходит, что он неотрывно втыкает взглядом в Хикару уже продолжительное время. Тот окликает его несколько раз, когда Ёшики наконец моргает и снимает с лица мечтательную улыбку, подкидывая ему блок карточек. От неловкости он прячет взгляд за чёлкой и старается сделать вид, что снова изучает потрёпанный тест. И всё же Ёшики правда нравится проводить так время, и он действительно страшно скучал по вечерам с совместной домашкой. А ещё он думает о том, что его фотоплёнка наконец снова переполнена снимками с Хикару, и ему обязательно нужно добраться до проявочной, что сакура в этом году должна быть особо прекрасной, особенно когда её лепестки застревают у Хикару в волосах и западают под воротник рубашки. — Ёшики. И он отдал бы многое, чтобы просчитать эту замысловатую траекторию падения и подобно лепестку так же запутаться в светлых локонах, пропахших солнцем и сладким шампунем. — Ёшики. Или чтобы он вместо лепестка стал любимой Хикару лимонной конфетой, которую бы тот долго перекатывал во рту и… — Ау, приём! Земля вызывает Ёшики! — Хикару переходит на английский, вытягивая голос, как ведущий дешёвого ток-шоу. — Earth to Yoshi, are you with us? — А? — вздрагивает Ёшики. — Спрашиваю, ты на этой планете, Ёши? — Хикару по-лисьи прищуривает глаза и подаётся вперёд к Ёшики, оперевшись ладонями о столешницу. От его пристального взгляда по спине Ёшики пробегает тонкая дрожь, а в кончиках пальцев появляется странное покалывание. — Ты какой-то не такой. Ведёшь себя странно, — продолжает Хикару, внимательно вглядываясь в лицо друга, будто пытается вычитать в нём ответ на незаданный вопрос. Ёшики отводит глаза. Он уже жалеет, что позволил себе отвлечься на какую-то ерунду. Мысли его сегодня какие-то совсем глупые, и фантазии явно сомнительного содержания. — Не заболел? — спрашивает Хикару с наигранной заботой. Он забирается на стол, коленом раздвигая карточки и пуще прежнего сминая несчастный листок, подаётся ближе, опустив тыльную сторону ладони Ёшики на лоб. — Может, просто перегрелся от моего отвратительного произношения? От прямого контакта внутри Ёшики всё опять мягко сворачивается и скручивается, он испытывает лёгкое чувство дежавю и, закатив глаза, не успевает даже придумать колкую отговорку, как Хикару наклоняет голову набок, и в насмешливом голосе его вдруг появляются какие-то незнакомые Ёшики нотки: — Или… Ты в кого-то влюбился? Ёшики замирает. Дыхание Хикару долетает до его лица, синие радужки его темнеют, и в их отражении Ёшики видит свой до нелепости растерянный вид. Только сейчас он вдруг замечает, как в комнате тихо. На кончиках пальцев у него собираются искры, он молчит непозволительно долго, пытается засмеяться, огрызнуться, отшутиться, но у него все слова застревают в горле, и он поражённо пялится на Хикару, часто моргая, и не представляет, какую эмоцию выдать в такой ситуации. Потому что одним вопросом Хикару вдруг ставит под сомнение всё, о чём знал до этого Ёшики. Что, если всё это время он не просто скучал, не просто дружил, не просто хотел быть рядом двадцать четыре на семь, не просто… — С ч-чего ты взял? — хрипло спрашивает Ёшики. Сердце его подкатывает к горлу и стремительно ухает куда-то вниз. — Ты смотришь так, будто кто-то у тебя в голове круглосуточно крутится, — говорит Хикару, не сводя с него глаз. — Типа, как песня, которая залипла. Ёшики вздрагивает и отстраняется от всё ещё прижатой ко лбу ладони. Он хочет сказать «нет», он уже практически это делает, но останавливается. Ему становится страшно. Не оттого, что он боится будущего, не оттого, что оно может у него всё забрать. Впервые в жизни Ёшики становится страшно за то, как долго он обманывал самого себя. Он влюблён. В Хикару.