summer time

I am up in the clouds I am up in the clouds And I can't, and I can't come down I can watch and not take part Where I end and where you start Where you, you left me alone You left me alone X will mark the place Like the parting of the ways Like a house falling in the sea In the sea

С горем пополам они сдают тесты и контроши за последний семестр и умудряются даже ничего не завалить. Мартовское утро пахнет мокрым асфальтом, распустившимися цветами и чем-то тёплым, по-особенному домашним, как забытый на солнце свитер. На церемонии окончания учебного года Ёшики пытаются нагрузить клубными обязанностями (делать фотки), но он как бы случайно именно в этот день забывает взять с собой камеру и во время школьного гимна незаметно ретируется к выходу из актового зала, ныряя в пустой коридор. Ноги несут его по ступенькам на второй этаж.

***

Тусклый красный свет заливает тесную проявочную. Комната пахнет химией, влажной бумагой и чем-то старым, как в библиотеке. Ёшики снимает с плеч и скидывает на спинку стула гакуран, до локтей закатывая рукава рубашки. У него не так много времени, прежде чем его хватятся, но он сам виноват, тянул до последнего. Уже в перчатках Ёшики достаёт катушки с отснятой плёнкой. Сердце ускоряется, сбиваясь с привычного ритма — перед тем, как проявить то, что ещё никто никогда не видел. Его голова сейчас совсем пустая. Ему нравятся эти моменты тишины, даже нет никакого желания включать музыку через болтающийся сбоку наушник. В бачок заливается проявитель, Ёшики даёт жидкости стечь в каждый изгиб катушки. Он идёт строго по таймеру: восемь минут, лёгкие покачивания — раз в тридцать секунд, аккуратные круги, словно он убаюкивает что-то хрупкое. Время тянется медленно, но Ёшики не позволяет себе спешить. Он искренне любит такие минуты, для него это сродни медитации. После проявителя — стоп-ванна. Быстрый переход, чтобы остановить процесс. Запах уксуса щекочет нос. Затем — фиксатор. Он проверяет, чтобы все пузырьки ушли, и снова заводит таймер. Нельзя смотреть или прикасаться до тех пор, пока кадры не закрепятся. Это как пытаться разглядеть детали сна: стоит лишь приблизиться — всё исчезнет. Наконец промывка. Ёшики бережно сматывает плёнку в обратную сторону, зажимает в пальцах и смотрит против света. Сквозь тёплый фильтр лампы проступили силуэты: люди, деревья, дома. Он узнаёт очертания — снимки, сделанные за зиму, руки Каору, покрытые снежными шапками горы, греющиеся в переходе уличные коты, одноклассники, совсем немного Осаки, а на последних — лицо Хикару. Одного лишь миниатюрного образа с негатива ему хватает для того, чтобы почувствовать знакомые искры на кончиках пальцев и языке. Хикару действительно потрясающий, он как главный герой сёнена или олдскульной видеоигры, захватывающий собой всё внимание, идущий напролом, приковывающий к себе все взгляды. Ёшики вдруг понимает, что всегда был обречён с самого начала, ещё с дошколят, потому что никогда не умел противостоять вот этой его харизме и солнечной улыбке как в манге. Видимо, у него, Цудзинаки Ёшики, судьба была такая — родиться не в Осаке или Токио, а в этой глуши среди гор, и чтобы их отцы познакомились, пока они с Хикару карапузами играли на детской площадке, и чтобы пошли они вместе в школу в один класс, и чтобы в гостях друг у друга их принимали как родных, вместе на семейных праздниках, в школьных поездках и на одной лавке во время физры. Что госпожа фортуна сама распорядилась так, чтобы Ёшики рыдал в три ручья каждый день на протяжении недели, когда умер Индо-сан, потому что для него он успел стать роднее, чем собственный отец, и чтобы они с Хикару стали ещё ближе, вместе проживая горечь утраты и учась быть сильными. Что это красная нить судьбы обвязала их запястья в момент протянутой в песочнице пластиковой лопатки, за десятилетие превратившись из тонкой ниточки в прочный канат, который ни разорвать, ни разрезать. Что у Ёшики никогда не было шанса не влюбиться в Хикару, в родного, вдоль и поперёк знакомого Хикару, в его одноклассника, в его одногодку, в его друга детства, в его родственную душу. Ёшики повесил сушиться плёнку и вздохнул. От ткани рубашки всё ещё пахло солнцем. Подойдя к увеличителю, он начал печать, выбирая последний кадр и выставляя диафрагму. Лампочка вспыхнула на пару секунд, и он перенёс бумагу в первую ванночку. Эта часть больше всего была похожа на таинственную магию, и сколько бы Ёшики её не повторял, всё равно задерживал дыхание, как в первый раз. Контуры проступают медленно, их словно выводит кто-то изнутри. Сначала пятна света, затем плечо, рукав, уголок губ. Ёшики наблюдает, как изображение набирает силу, как проступает выражение лица Хикару, как становятся видны его обветренные январскими морозами щёки и клубящийся от чашки в руках пар. Даже здесь, в запахе химии и в самый разгар весны, Ёшики ощущает то долгожданное обволакивающее тепло дома после длинной прогулки по морозу. Он ждёт некоторое время и наконец вытаскивает снимок из ванночки, закрепляет его прищепкой на натянутой верёвочке и просто смотрит, как с бумаги стекает вода. Здесь, вместе со снимками, почти проявляется другой мир, не имеющий никакого отношения к реальности. Кусочки его и чужих жизней, никак не связанные с суетой выпускного, разговорами о будущем, тревогой. Отпечатанные моменты, которые до выхода из этой комнаты принадлежат только ему. Ёшики опускает очередной лист фотобумаги в кювет с проявителем, берёт щипцы и слегка покачивает ванночку, наблюдая, как проступают очертания… Всё замирает. — Ёшииии! — с грохотом дверь отъезжает в сторону. — ХИКАРУ, ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — Ёшики совсем не по-мужски взвизгивает, подскакивая на месте. Он бросается к двери, отталкивая Хикару обратно в коридор и захлопывая дверь перед его носом. — Ты что творишь?! Это ж последняя плёнка! Я месяц ждал, чтобы её проявить! На несколько долгих мгновений повисает тишина, затем слышится робкий голос Хикару: — Прости, я… просто хотел посмотреть, что ты делаешь. Тут так странно пахнет… как старая аптечка. — Это реактивы. И... это тёмная комната, идиот, она должна быть тёмной. Ёшики тяжело вздыхает, прислоняясь лбом к двери. Хоть он и ругается, а голос звучит строго, на лице расползается глупая улыбка. Через секунду он двигает дверь в сторону до небольшого зазора: — Проходи быстрее. Только не трогай ничего. И не дыши на плёнку. Он делает шаг назад, пока Хикару осторожно протискивается внутрь. В тёплом фильтре плохо видно, но Ёшики кажется, что он ловит на лице напротив какое-то странное выражение, словно Хикару неловко. Тем не менее, его глаза восторженно сияют. — Ого… — выдыхает он, осматривая красный полумрак, вереницу лотков и висящую у стены плёнку. — Так вот чем вы занимаетесь в клубе. Знал бы, что тут так интересно, заглянул как-нибудь раньше. Хей, а ты всё это правда сам умеешь? Ёшики уже отворачивается от него, низко склоняется над кюветом, подхватив щипцами полусухую фотографию, и перекладывает её в фиксирующий раствор. — Нет, мне дух предков помогает, — бурчит он без злобы. — Конечно сам. Это несложно. Просто… требует терпения. Хикару, не мешая, приземляется на стоящий за спиной Ёшики стульчик с его гакураном, небрежно висящим на спинке. Ёшики не нужно оборачиваться, чтобы чувствовать его пытливый изучающий взгляд. — Круто. А тебе не скучно? Ну… в темноте, в одиночку, среди этих… специфичных запахов? Да ещё и классный час прогуливаешь, не боишься, что сенсей уши надерёт? — Да вроде норм. На каникулах школа будет закрыта, тогда до самого апреля уже не получится ничего проявить. Хикару тянет многозначительное «ммм», покачиваясь на стуле. — А что на этой плёнке? — Ничего особенного, — нехотя отвечает Ёшики, вытаскивая снимок и перевешивая его на леску. Капли воды медленно стекают с угла. — Пара пейзажей Кубитачи и Осаки, остальное в основном школьное: коридоры, лестница, окна. Ерунда. — Ты всё время говоришь так. А потом эта «ерунда» выглядит как кадры из кино Стивена Спилберга. Ёшики закатывает глаза, но отвечать не спешит. Он вновь склоняется над ванночкой, следя, как проступает изображение: лестница с осыпающейся краской и длинная тень от перил. — Это просто свет. Я его ловлю. Остальное не важно. На какое-то время между ними воцаряется тишина. Ёшики уже успевает забыть, что он тут не один, полностью сосредоточившись на проявке изображений, когда Хикару вдруг передвигает стул и подсаживается сбоку, уперевшись локтем о стол, и снова спрашивает: — Слушай, а если бы ты мог перемотать время — ты бы хотел, ну, знаешь… вернуться куда-то? Что-то изменить. Ёшики отводит взгляд, но не отвечает сразу. Он подцепляет щипцами новую бумагу, опускает её в проявитель, двигает ванночку — почти машинально. Вода чуть плещется, вспениваясь у краёв. — Если бы можно было просто вернуться и посмотреть… да, — говорит он тихо. — Изменить — не знаю. Думаю, тогда всё станет только хуже. — Хм… — Хикару поскрипывает стулом, колупая пуговицу на рукаве рубашки. — Я тоже бы перемотал, но не чтобы что-то исправить, а чтобы заново прожить. Некоторые моменты, знаешь, такие… — он делает небольшую паузу, подбирая подходящую ассоциацию. — О! Как кадр, на который ушёл последний слот в плёнке. Всё уже было, но хочется ещё. Ёшики замирает, уставившись на то, как проступают очертания снимка: комната со спортивным инвентарём у спортзала, солнечные зайчики на паркете. — У меня тоже есть такие, — говорит он почти шёпотом. — Но они всегда заканчиваются слишком быстро. Даже если очень хочешь — не задерживаются. — Ну, потому что всё движется, — отвечает Хикару и вдруг мягко улыбается. — Я всё думал: может, поэтому ты и снимаешь? Чтобы всё-таки хоть что-то удержать. Хотя бы на бумаге. Ёшики ничего не говорит, но уголки его губ дрожат, будто сдерживают усмешку. — И вообще ты не такой хмурый, каким пытаешься показаться, — продолжает Хикару, вглядываясь в его профиль. — Просто очень, очень тихий. Ёшики с трудом проглатывает обратно своё сердце, поднявшееся куда-то к корню языка. Он снова прячет смущение за чёлкой, наклоняясь ещё ниже к снимкам. — А ты не такой дурак, каким притворяешься, — беззлобно парирует Ёшики, и, не разгибаясь, добавляет, — но всё равно дурак. Они оба усмехаются — неслышно, по-разному — и комната снова погружается в тишину. В ней нет отчуждения, только равномерное покачивание воды, шорохи щипцов и лёгкое дыхание. Хикару молчит. Ёшики никуда не уходит. И это по-своему редкий кадр.