summer time

won’t let the creeping ivy won’t let the nervous bury me our veins are thin our rivers poisoned

we want the sweet meat we want the young blood

Всё утро Ёшики крутится у зеркала, прихорашиваясь и пытаясь уложить волосы. Сегодня день рождения Хикару, и он правда готовился и долго думал над подарком, ещё с лета, но фантазии на что-то особенное не хватило. Теперь вот мечется по комнате, не находя себе места из-за нервов. И вообще, он наверняка перестарался, мог бы просто надеть толстовку с джинсами, а не влезать в отутюженные штаны и выглаженную рубашку. Теперь и чувствует себя нелепо, и подарок у него дурацкий, и чёлка лежит убого, и лоб снова весь обсыпало, и щёка краснеет от затупившейся бритвы, и вообще он весь какой-то невнятный и наверняка будет смотреться на празднике вычурно — как будто газетная вырезка, вклеенная каким-то шутником в глянцевый журнал. От волнения Ёшики уже готов сдаться, притвориться, что заболел, закрыться в комнате и не выходить из неё до завтрашнего дня. Он достаёт телефон, открывая диалог в Лайне. Бровь напряжённо дёргается. С первого этажа кричит Цудзинака-сан: — Ёшики! Спускайся, за вами приехали! Попытка саботажа проваливается – Ёшики с видом приговорённого к казни в последний раз смотрит на себя в зеркало, берёт подарочный конверт со стола и спускается вниз по лестнице. У подъездной дорожки стоит машина родителей Маки. Ёшики вежливо здоровается с главой семейства за рулём и ныряет на заднее сидение, где его уже ждёт Каору с ребятами. — Ёшики, привет! Хорошо выглядишь! — Асако улыбается, разгоняя солнечных зайчиков по салону. — Здаров, — поворачивается Маки с первого ряда. Ёшики кивает, опустив взгляд и выдав скромное «привет». Вообще, они уже очень давно не собирались все вместе. Ну, точнее, это Ёшики давно не собирался со всеми – и с Асако, и с Маки. Так-то они все оказались в одном классе с Хикару, одному Ёшики не повезло угодить в параллель. — А где Юки? — А, Ю-чан писала, что уже на месте. Наверняка пришла раньше, чтобы помочь с подготовкой, — говорит Асако, поправляя выбившуюся прядь. — Ты знаешь, как она любит всякие хлопоты. — Ага, и как любит из-за них потом ворчать, — хмыкает Маки, бросая взгляд через плечо, — «Хикару сам бы всё раскидал, если б не я», «вечно он ничего не успевает», и всё в таком духе. — Ну так пусть ворчит, — пожимает плечами Асако. — Всё равно же нравится. Они там вообще как будто уже семейная пара. Маки фыркает. Ёшики, сидящий у окна, молчит, наблюдая за проносящимися мимо деревьями и электрическими проводами. В груди у него что-то вздрагивает и неприятно ноет. Пальцы плотнее сжимают конверт. Ничего страшного, уверяет себя Ёшики. В этом правда нет ничего страшного. Разве может он обижаться и расстраиваться из-за того, что Хикару не только с ним общается. Это как минимум глупо. Хикару удивительный человек, и это вполне естественно, что его всегда будут окружать люди, которые тоже будут к нему тянуться и хотеть стать ближе. Конечно же, Ёшики такой не один, не первый и далеко не последний. И это здорово, что Юки приехала раньше остальных, и что они так хорошо ладят с Хикару, настолько, что одноклассники уже сводят их двоих. Оно и неудивительно, ведь Юки, объективно, хорошенькая, умная, да и в целом довольно милая. Ёшики думает, что она бы действительно красиво смотрелась в паре с Хикару, на контрасте. Сам он и в половину не догоняет Юки по характеристикам, уступая во всём, да и нет смысла сравнивать себя с девчонкой. Как ни крути, а Ёшики ничего поделать с собой не может: он так и остаётся щуплым и нескладным, с непослушными волосами, с этими дурацкими родинками и не до конца сломавшимся голосом, с привычкой закрывать глаза на проблемы и отмалчиваться до последнего. Ещё и придумать ничего нормального к сегодняшнему дню не смог, и выглядит, как полное… — А у тебя что за подарок? — вдруг спрашивает Асако, словно читая его мысли. Ёшики дёргается, чуть не подпрыгнув на месте. — Эм… да так, ерунда, — бормочет он. — Просто заказал одну вещь с Амазона и… кое-что сделал сам. — О, сам? — Асако наклоняется поближе, — Это круто, Хикару любит такие штуки. Уверена, ему понравится. — Не факт, — бормочет Ёшики, всё так же глядя в окно. Машина останавливается у дома с именной табличкой семьи Индо и чуть облезшей крышей. Это один из тех старых, уютных домов, которые поколениями принадлежат одному клану или семейству, в которых всегда почему-то пахнет апельсиновыми корками и утренним солнцем. Они выбираются из машины, прощаются с отцом Маки и идут через дворик к входной двери. Её распахивает сам Хикару — босиком, в расстёгнутой гавайке поверх футболки и с растрёпанными волосами, как будто он только проснулся. Глаза у него горят ярче звёзд, он с каждым мгновением улыбается всё шире, ни капли не скрывая того, как рад их видеть. — Ну наконец! Давайте, заходите, — он отступает вглубь, давая всем пройти. Его голос звенит в воздухе, как колокольчик фурин. Внутри уютно и светло. На гэнкан постепенно образуется гора из обуви, куртки свешиваются на крючки. Они всей толпой вваливаются в комнату к Хикару, достаточно большую и просторную, чтобы без проблем поместиться. На полу уже разложены дзабутоны, на одном из которых сидит Юки, расставляя по столу напитки с закусками. — Ои, а вот и вы! — восклицает она и поворачивает голову к Ёшики. — Рада тебя видеть! Думала, не придёшь. — Да вот, — он неловко накручивает прядь у виска на палец, говоря так, будто оправдывается. — Приехал. — Ты причёску поменял? — она спрашивает без подкола, лишь с чистым интересом. Ёшики всё равно чувствует себя неуютно, будто под светом прожектора. — А, нет… просто уложил. Комната наполняется шумом и суетой. Ребята рассаживаются, поднимается хохот и разговоры. Хикару хлопает в ладоши: — Лады! Сначала подарки или есть? — Есть! — хором отвечают Асако и Маки. — Подарки! — одновременно возражают Юки и Каору. Ёшики мнётся у двери, почему-то именно сейчас остро ощущая себя лишним. Это глупо, он понимает, и вообще сейчас не к месту. Эта комната ему самому уже давно как родная, и он знает в ней каждый закуток и полку, знает, сколько фантиков лежит под тумбой, сколько закладок в каждом томике «Хантер Хантер», знает, откуда на потолке появились пятна стремного цвета, и почему такой порядок здесь бывает только по особым случаям и праздникам. Он смотрит на виновника торжества — тот вдруг отворачивается от шумной компании и смотрит на Ёшики. Хикару склоняет голову набок и улыбается. Вот и всё. Очень просто. У Ёшики сразу отлегает от сердца. Это и без слов понятно — ему тут рады, как и всегда до этого. В груди становится чуточку легче.

***

Ребята откапывают в закромах шкафа какую-то доисторическую настолку. — Кажется, это игра про призраков и ловушки: надо бросать кубики, строить пути, пугать соперников и собирать талисманы. — Маки смахивает рукавом пыль с коробки, встряхивая содержимое: карточки, фишки и кости (в довольно хорошем состоянии) разлетаются по столу. — Это как вообще работает? — Асако берёт с края стола карту с изображением призрачной женщины в кимоно и картинно делает испуганное лицо. Каору подтаскивает к себе небольшой вкладыш и читает, заламывая брови: — Здесь написано: «Если на тебя наложили заклятие, пропусти ход и съешь рисовый крекер». — Гениальные правила, — хохочет Маки, подкидывая кубики. — Заклятие на меня, конечно, не наложили, но крекер я всё равно съем! Они возятся вокруг стола, фишки скачут по игровому полю, кубик то и дело улетает на пол, Юки спорит с Маки о правилах. Ёшики потягивает из трубочки арбузную содовую, следя за всей этой суетой со стороны. Даже Каору втянулась, и Ёшики только рад видеть, как она задорно смеётся вместе с ребятами. Его мягко хлопают по плечу, и он поднимает взгляд. — Садись рядом со мной. — Хикару улыбается, кивая на оставшиеся места. — У нас тут свободный слот призрака. Ты будешь «Заклятым молчальником». — Спасибо, очень в тему, — бурчит Ёшики, но послушно садится, чувствуя, как напряжённый узел в груди развязывается. Он и сам не улавливает, в какой момент втягивается. Всё становится практически как раньше, будто не было ни одного из этих долгих месяцев. Фишки летят в разные стороны, крошки крекеров сыпятся на пол, Юки возмущённо подрывается с места, угодив в ловушку, содовая проливается на дзабутон, Хикару с лисьим прищуром выкладывает карты, госпожа Индо зовёт их за стол есть карри. Время пролетает так незаметно, что Ёшики враз забывает о своей неловкости и надуманных проблемах. Он смеётся в голос вместе со всеми, моментально угоняет у Асы и Маки талисманы, но в качестве компенсации помогает минимизировать причинённый ущерб, вытирая разлитую сладкую лужу с пола. Карри они уплетают прямо на месте, потому что катка затягивается до позднего вечера. Каору выходит победителем, шокировав всех, ведь никто не ожидал, что их, старшегодок, обыграет младшеклассница. — А как же подарки? Мы же не просто поиграть пришли! — Асако первая вспоминает о, вообще-то, гвоздях сегодняшней программы. Хикару немного рассеянно улыбается, пока перед ним резво освобождают место на столе. Один подарок сменяется за другим. Асако дарит ему тёмно-синюю толстовку, Маки — коробку лимитированных снэков и импортных вкуснях, Каору протягивает ему запакованный свежий выпуск Сенен-Джампа и записанный на диск фильм Кунг Фьюри. Юки вручает книгу, перевязанную красной ленточкой. Настаёт очередь Ёшики. Руки потеют, он зачем-то встаёт с места, хотя остальные сидят, неловко прокашливается и протягивает Хикару пухлый конвертик. Как будто любовное послание передаёт, ей-богу. — Это… — он запинается. — Ну, я просто подумал, что это покажется тебе достаточно символичным. Хикару открывает конверт. Там оказывается плоская коробочка и аккуратно сложенные фотокарточки, напечатанные на тёплой, плотной бумаге. Коридоры, солнечный свет, горные хребты, заснеженные улочки, сам Хикару. Он смотрит на снимки долго, молча, почти не мигая. — Это те, которые мы тогда..? — тихо спрашивает он. Ёшики кивает. — Ага. Хикару улыбается. Медленно. Так, что у Ёшики щемит в животе. — Спасибо. Это и правда очень важно для меня. Он откладывает снимки в сторону и достаёт из конверта коробочку. Его глаза мгновенно загораются. — Pikmin?! Да ещё и с лимиткой от Нинтендо?! Это же та, о которой я тебе говорил ещё прошлой весной! — Я помню. — бросает Ёшики, стараясь не улыбаться слишком широко. — Это. Просто. Офигенно. Спасибо. Пойдём, включим! Через пару минут они уже сидят в полукруге, подключив свитч к телевизору. Джойконы передаются из рук в руки, Аса подбадривает Каору, Маки застревает на водяной карте и орёт от натуги. Хикару играет сосредоточенно, а потом уступает место Ёшики и наблюдает за ним, прищурившись, как будто угадывает, как тот будет действовать. — Ты всегда сначала спасаешь всех пикминов, а потом уже идёшь на босса, — замечает он в какой-то момент. — Тебе важно, чтобы никто не пропал? — Ага, — отвечает Ёшики. — Мне не нравится, когда теряешь кого-то по-глупости. Хикару смотрит на него чуть дольше, чем нужно.

***

Силуэт гор мерцает, почти растворившись в густых сумерках, гладкий тёмный газон мягко гладит щиколотки. Деревья шуршат свежей листвой. — Только не направляй на меня! — визжит Асако, отмахиваясь от Маки, у которого в руке горит бенгальский огонь. Палочки вспыхивают золотыми искрами, медленно рассыпаясь дугами. Они шипят сладким звуком, как капли лета, как открывшаяся банка газировки, оставляют в воздухе светящиеся следы, и Маки дурачится, пытаясь выписать иероглифы прямо перед собой. Юки щёлкает телефоном, запечатлев размытые, яркие кадры. Ёшики стоит в сторонке, наблюдая, а потом медленно поднимает руку с огоньком и тихо улыбается. Он фотографирует Хикару, у которого на лице отражается дрожащий свет — тот смотрит в сторону гор, как будто вслушиваясь в далёкое эхо. — Эй, Ёшики! Сделай нам общий! — кричит Маки. — Ты же фотограф! Ёшики кивает, устраивая камеру на крыльце, ставит таймер, и, когда огонёк мигает, он едва успевает добежать и втиснуться между Асако и Хикару. Улыбка у него выходит сдержанной, но зато настоящей. Вскоре с дороги слышится гудок. Машина родителей Маки снова подкатывает к воротам. Ребята нехотя тушат последние огоньки, скидывая бенгальские палочки в ведёрко с водой, собираясь. Хикару провожает их до гэнкана. — Ёшики, а ты чего не идёшь? Он машет рукой Юки, отступая на шаг глубже в дом. — Я остаюсь. Надо же кому-то помочь разобраться с последствиями нашего праздничного сабантуя. Он машет ребятам, гладит Каору по макушке напоследок, провожая их с Хикару до машины. Они стоят так вдвоём некоторое время, пока свет фар не теряется за деревьями. На улице окончательно темнеет. Хикару прислоняется плечом к заборчику и вдруг: — Спасибо. — Ага. Не за что. Ёшики не совсем уверен, за что именно тот его благодарит, но на всякий случай соглашается. — Пошли домой. У нас там ещё банда рассыпанных чипсов и липких стаканов. Надо их победить. Они заходят внутрь, и тень от закрывающейся двери мягко растворяется в ночи.

***

В итоге они успевают только расстелить футон и завалиться смотреть киношку на подаренном Хикару диске. Ёшики на середине картины откровенно клюёт носом и сворачивается под пледом в компактный клубок, перегруженный обилием отсылок и неоновых вставок. Сбоку от него уже тихо сопит Хикару. Ёшики думает о том, как ему страшно хочется вот сейчас, в эту секунду, протянуть руку и запустить её в светлые волосы, растрепав их пуще прежнего. Ёшики иногда любит так делать, ну, трепать Хикару по макушке, показательно нагоняя на себя грозный вид, типа за дело. Как назло, сейчас никакого повода нет, и Ёшики лишь прижимает ладонь поближе к себе, перекатывая горечь разочарования на языке. На экране плавно догорают пиксели.

***

Ёшики просыпается медленно и неохотно, со сладким ощущением, будто его тело немного утонуло в мягком футоне. За окном вовсю светит солнце, лучи ползут по паркету широкими пятнами, обтекая разбросанные подушки, упаковки снеков, отражаясь зайчиками от пустых стаканов. В воздухе немного пахнет пылью и чем-то металлически-сладким, очень знакомым, но Ёшики никак не может сообразить, чем именно. Место рядом с ним пустует. Он поворачивает голову. У низкого стола, где ещё вчера лежали карты, фишки и надкушенные крекеры, сидит Хикару, слегка сутулясь. Он растрёпанный спросонья, в распахнутой пижаме, сползающей с левого плеча, и весь такой до безумия домашний и уютный, что глаз не отвести. Перед ним лежит старенький магнитофон в серебристом корпусе. Крышка снята, внутренности и всякий рабочий стафф разложены по столу, провода тянутся, как жилки. Раздаётся тихое шипение – припой касается контакта – в солнечном свете лёгкий дымок тонкой спиралью поднимается к потолку. Ёшики замирает. Он видел раньше, как Хикару возился со старой техникой: как тот оживлял притащенный с помойки доисторический телек, пыхтя от натуги, как чуть не навернулся, копаясь в кондиционере под потолком, или как долго пытался вбить Ёшики, почему для него не составляет проблем починить какую-то древнюю рухлядь, но против сдавших у велика тормозных клапанов он бессилен. Ёшики это прекрасно помнит, но почему-то именно сейчас он кажется ему… Другим. Ему нужно время, чтобы проморгаться и приглядеться как следует, когда до него наконец доходит. Хикару не дурачится, навесив на себя театральную лыбу, не напевает себе под нос, не бросает глупые фразочки с ухмылкой через плечо. Ёшики видит его спокойный сосредоточенный взгляд. Выверенные движения рук и стопроцентная концентрация. Почему-то в этот момент Ёшики кажется, что он за одну ночь пропустил несколько лет, за которые Хикару из шумного подростка успел стать юношей. Сегодняшнее утро определённо другое. Ёшики приподнимается на локтях, не спуская с него глаз. Плед в цветастый горошек тянется за ним. Губы Хикару поджаты, пальцы ловко двигаются по проводам. — Йоу, — хрипло бурчит он, не поворачиваясь. — Доброе утро. — Угу… — Ёшики на мгновение колеблется, но потом добавляет: — Ты чего это в такую рань..? — А? — Хикару поворачивает голову, на секунду встречается с его взглядом и снова сосредотачивается на магнитофоне. — Дед вчера перед вашим приходом притащил коробку с кассетами. Сказал, что это всё моё. Я сначала даже не глянул на этот хлам, а потом, когда ночью приспичило отлить, чуть не навернулся в коридоре и случайно заметил одну. Узнал обложку — я сам рисовал, в началке. Это, кажется, старая домашняя запись, скорее всего с какими-нибудь миксами. Он кивает на лежащую у края стола коробочку. На ней криво нарисованная карандашами жизнерадостная обложка и выцветшая наклейка с неровным почерком: «Лето 2013». Ёшики медленно садится, двигаясь ближе к столу и подтягивая к себе колени. Хикару замолкает. В комнате тихо, но тишина спокойная, словно весь мир оказался где-то за пределами стен и окон, оставляя их двоих в отдельной вселенной. — Ты хочешь её сейчас послушать? Хикару кивает. Он осторожно поднимает плату, проводит по ней пальцем, словно проверяя, не осталось ли трещин, затем берёт узкую отвёртку и прикрепляет крышку на место. — Кассета застревала, и динамик фонил, — объясняет он спокойно, уже привычным технарским тоном. — Резинку привода заменил. Магнитную головку прочистил. Осталось припаять выходной контакт — и можно слушать. — Хочешь, я подам что-нибудь? — неуверенно предлагает Ёшики. — Угу, прижми вот тут, — Хикару протягивает ему зачищенный провод. — Держи, только не шевели. Ёшики наклоняется, и их локти соприкасаются. Пальцы Хикару быстро, уверенно накладывают каплю припоя, соединяя провод с платой. Лёгкий запах олова снова наполняет комнату. Тонкая струйка дыма поднимается к потолку. — Ты стал другим, — тихо говорит Ёшики, прежде чем успевает осмыслить сказанное. Кончики ушей вспыхивают. Он сначала не понимает, с чего вдруг брякнул такое, а потом до него со скрипом доходит: он же с сентября полностью выпал из жизни Хикару на немаленький такой срок. Пока Ёшики сидел в своём пузыре, рефлексируя по кругу, Хикару двигался дальше, взрослея в своём темпе со скоростью бамбука. И ему так-то, на секундочку, уже 16 вчера стукнуло. Эта разница на расстоянии практически незаметная, но стоит только присмотреться, как что-то меняется, словно сдвинутый вбок ракурс. Хикару на мгновение замирает. — Это плохо? — Нет… — Ёшики отворачивается, якобы щурясь от солнца. — Просто… Не знаю, будто я тебя по-новому увидел. Тишина. — Ну, бывает, — говорит Хикару, усмехнувшись, но не издевательски, а как-то мягко, устало. — Мы же растём. И с ума сходим понемногу. Ёшики хочет возразить, что совсем не это имел в виду, но тут же прикусывает язык. В каком-то смысле Хикару тоже прав. Ёшики на своей шкурке отчётливо ощущает, как постепенно едет крышей, ловя краш на лучшего друга, параллельно сражаясь со своим отражением в острых приступах селфхейта. Действительно: понемногу сходит с ума. Хикару вставляет кассету, нажимает на кнопку, и магнитофон начинает тихо гудеть. Пару щелчков, хрип, и вдруг — голос, высокий, звонкий: «Охайо! Это Хикару-кун! Сегодня мы были на речке, и Ёши-чан утопил свой ботинок, а ещё мы поймали огромную рыбину!» Раздаётся смех. Следом – мужской голос, слегка охрипший, но тёплый: «Хей, дай мне теперь сказать. Ёшики держал удочку всего пять секунд, как его тут же затянуло в воду по пояс. Настоящая история! Вашим мамам наверняка понравится.» Ёшики замирает. Он помнит этот голос. Голос отца Хикару, такой ясный, уверенный. Голос, который кричал им с веранды: «Ужин готов!», голос, который учил их пускать блинчики на воде, рассказывал байки про деревню и смеялся так, что внутри у Ёшики делалось тепло и спокойно, как будто он оказывался в самом уютном и безопасном месте. «Всё было не так!» Этот голос уже тише, смущённый, но всё ещё узнаваемый. «Ладно-ладно, детвора. Скажем, что тебя за удочку утащила рыба. Сегодня у нас ужин у костра. А пока — это радиопередача семьи Цудзинака-Индо!» «Да!!! Пап, пап, мы же потом вставим сюда музыку? Хочу, чтоб как в заставке трансформеров было!» «Конечно. А теперь обращение для всех наших слушателей: если вы потеряли ботинок в диких природных условиях — не беда, главное чтобы с вами были ваши верные соратники.» Шутливая интонация сменяется на серьёзную: «Хикару, Ёшики. Я вам по секрету кое-что скажу. Вы — команда. Помните об этом.» Плёнка немного сминается, общий смех шумит, запись переходит в шершаво записанный с телевизора трек из мультика. Хикару не двигается. Паяльник давно остыл, шнур сполз со стола. Он смотрит в одну точку перед собой, губы чуть приоткрыты. Его лицо будто застыло — в нём нет ни улыбки, ни боли. Ёшики сжимается. Он не знал, что запись будет… такой. Он не слышал этот голос почти семь лет — и теперь вдруг, он здесь, живой, добрый, настоящий. Он помнит то лето. Помнит, как хозяин этого голоса подбрасывал ему яблоки на кухне, поправлял сползающие лямки рюкзака и называл его младшим сыном. Ёшики едва осмеливается перевести взгляд на Хикару. — …я совсем забыл, как он звучал, — выдыхает тот, почти беззвучно. Ёшики кивает. У него першит в горле и щиплет в уголках глаз. Пару секунд он не может выдавить ни слова. Потом глухо шепчет: — Я тоже. Хикару прислоняется к его плечу. Между ними повисает пауза. Трек заканчивается вместе с мягким щелчком, и плёнка теперь тихо шелестит в магнитофоне, как будто машина сама не хочет отпускать этот голос обратно в прошлое.