summer time

When the walls bend, when the walls bend With your breathing, with your breathing When the walls bend, when the walls bend With your breathing, with your breathing With your breathing

Новооткрывшаяся разница застаёт Ёшики врасплох, так ещё и в совсем неожиданных для него местах. Он зашнуровывает кеды, присев на порожке гэнкана, пока Хикару топчется перед ним, подтягивая лямки рюкзака и ковыряя ногтем молнию на своей куртке. От его звонкого «скорейскорейскорей, мы же так на поезд опоздаем» Ёшики улыбается шнуркам, не спеша завязывая бантик. Он разгибается во весь рост, ловит нетерпеливый взгляд Хикару, и не отказывает себе в удовольствии тяжело опустить руку на его голову, с нажимом взлохматив волосы. — Куда ты так торопишься? Всё мы успеем. — Ёшики фыркает, а Хикару ворчит: — Что, раз теперь больше меня, то можешь в открытую этим пользоваться? — А? До Ёшики не сразу доходит. Он опускает руку, когда Хикару поворачивает к нему голову, чуть задрав подбородок, чтобы посмотреть в глаза. О как. И почему он только сейчас заметил? Сегодня последний день весенних каникул, по совместительству ещё и день рождения Ёшики. В памяти Хикару остался ярким образом, встречающим его на летней платформе из Осаки — с трёхслойным загаром, западающей на щеке ямочкой, плюс прибавший пару сантиметров в росте. Только за зиму загар уже давно слез, и Хикару выглядит даже бледнее самого Ёшики. Вдруг он с каким-то неясным волнением обнаруживает, что стоит ощутимо выше, на четверть головы, даже чуток её наклонив. В груди у него выразительно так ёкает, и он почему-то этим открытием страшно смущен, хочется присесть обратно, сделать вид, что не до конца зашнуровал кеды. Хикару хмыкает и хватает его за рукав куртки, силком вытаскивая за порог. — Серьёзно, ну сколько можно уже копаться? Погнали. Поезд они всё-таки не пропускают, успев запрыгнуть в вагон в самую последнюю секунду, обдуваемые всеми ветрами. Они плюхаются у окна, вытянув ноги. Внизу медленно проплыл перрон, пробежали заросшие заборчики и вскоре обзор закрыл собой лес, становившийся гуще у подножья гор. — По ощущениям — прямо как в июле, — сказал Хикару, щурясь в окно. Ёшики посмотрел на его отражение, тонкое, чуть размытое от бликов. Белые ресницы, дрожащие на свету, тонкий прищур глаз. — Ну, только если в июле плюс шесть и пальцы сводит, — буркнул он, растерев руки, и сунул их глубже в карманы куртки. Хикару усмехнулся, накинул капюшон и привалился к нему боком, обняв свой рюкзак. Вагон был полупустым и едва прогретым, храня в себе остатки ночной стужи. — До моря ещё два часа, — вздохнул Хикару, глянув на чёрный ремешок поцарапанных Casio. Он широко зевнул, едва прикрываясь ладонью. Часы мигнули “8:13”. Ёшики улыбнулся себе под чёлку, не поворачиваясь: — Уже жалеешь, что согласился? — Не-а. — Хикару откинулся к окну и прижался к нему затылком. — Сбежать на край префектуры в твой день рождения — звучит как отличный план. Ёшики кивнул, так же закидывая голову. — Мда. Завтра опять вся эта суета, утренние построения, занудные лекции от Хары. Слушай, Ёшики, а ты, часом, не побег решил устроить? Ёшики приподнял бровь, подоткнув Хикару локтем. Нет, он, конечно, тот ещё мастер побега от проблем и неприятностей, но не настолько же. — С чего бы? — Ну, а когда, если не сейчас? Совсем скоро нас прижмут, а там уже и тесты сдавать, над вступительными горбатиться, заполнять формы. Мучительно от всей этой дрочки на тему, кем ты хочешь стать, если вообще кем-то хочешь. Ёшики вздрагивает. Сердце его замирает, упав на самое дно. Он и не думал, что Хикару сам задавался теми же вопросами, над которыми так долго и болезненно бился Ёшики, никак не находя ответа. — Ты уже решил? — Что, кем хочу быть? — Угу. Хикару пожал плечами, отвернувшись к окну: — Хочу собирать всякие аналоговые штуки и спать до обеда. Но за это вроде как не платят. А ещё хочу в Токио на Акихабару, где продают в подвальчиках доисторические приставки и видеоигры. И научиться паять микросхемы вслепую, как дед. Это всё считается? Ёшики усмехается, переведя взгляд на свои пальцы — кожа на подушечках чуть стёрлась от проявителя. — Не знаю. Я всё ещё не понимаю, зачем это. Мне кажется, если Хара-сенсей снова позвонит к нам домой, то матушка не выдержит и отправит меня в тот же универ, где училась с отцом в Токио. — Ёшики вздыхает, прикрыв глаза. — А я просто… хочу фотографировать. — Так фотографируй, — говорит Хикару со смешинкой. — Ты ведь и так снимаешь. Практически каждый день с тех пор, как тебе первый фотик купили. — Да, но… — Ёшики замолкает, кусая край губы. — Этого как будто недостаточно. Хикару оторвался от окна, внимательно посмотрев на Ёшики. Потом снова перевёл взгляд на часы. Минуты ползли утомительно медленно. — Эй. Оставь это. Пусть взрослые проблемы будем решать уже взрослые мы. А сейчас у тебя др, и, пока не началась учёба, не загружай себя этим. И вообще. Думай поменьше. Я тебе официально сегодня запрещаю. — А если не получается? — бормочет Ёшики, приоткрыв один глаз. — Тогда придётся… — Хикару наклоняется ближе, заглядывая ему под чёлку. — Пустить в ход тяжёлую артиллерию. — Не надо. — Уже поздно. Ёшики едва успевает отреагировать, как Хикару делает невозможное: выпучивает глаза, надув щёки, одновременно всхрипнув, будто его укусил призрак мандарина. — Стоп, — говорит Ёшики, не сдержав смешка — Это ты сейчас кто? — Это Я, Ёшиикии, твоя тревога о будущем, у-у-у! Грозная и нелепая. Хочу съесть твой диплом! Ёшики смеётся, прикрывая рукавом рот. — Идиот. — получается ласково и совсем беззлобно. — Угу, — довольно хмыкает Хикару, закинув руки за голову. — Всегда к вашим услугам. Ёшики прячет улыбку в ладонях, согревая их дыханием. И почему тут так холодно, а? Хикару, словно читая его мысли, кивает на вентиляционную решётку: — Кстати, тут что-то сломано. Слышишь? Гул есть, а тёплый воздух идти перестал. — Ну вот, — усмехается Ёшики в ладошки. — Даже в поезде ты не перестаёшь искать, что можно раскрутить. — Потому что техника — понятная штука. Там, где провода соединяются — будет звук. Где контакт оборвался — тишина. Были бы такими люди, жилось бы всем проще. — Не думал, что ты являешься сторонником механистического трансгуманизма. — А я кому сказал, что сегодня запрещено думать? Давай, сворачивай эту лавочку. Иначе я буду корчить рожи каждый раз, как только замечу хотя бы малейшее движение мыслей в твоей голове. — Что, серьёзно? Обещаешь? Хикару сделал серьёзное лицо и отсалютовал: — Сэр, да, сэр! Не прекращу, даже если у меня глаза из орбит начнут выкатываться. — Тогда точно сегодня без мыслей, — широко улыбается Ёшики.

***

Когда они добираются до берега, весеннее солнце отражается в волнах, едва ли прогревая воздух. Всё кажется немного приглушённым, как под серым светофильтром, но Ёшики так нравится. Они спускаются к берегу по разбухшим ступенькам. Мелкий сырой песок хрустит под ногами, пара бакланов лениво перебирает лапами на камнях у линии прибоя. До горизонта тянется водяная гладь, стальная и тяжёлая, как расплавленный металл. Лезть в воду в такую погоду точно было бы плохой идеей, даже подумать страшно. Хикару кутается в капюшон, засовывает руки в карманы и громко фыркает: — Если тебе вздумается нырять — я твою обмороженную тушу вытаскивать не стану. Ёшики молча идёт рядом, шурша песком и уставившись на волны. Морской ветер пахнет солью и йодом, ласково взбивая волосы, спутывая отросшие пряди с влажным воздухом. Солёные порывы щиплят сплетение мелких царапин на щеках и кончиках пальцев. Он подходит почти к самой кромке воды, не давая ей намочить кеды, щурится, вглядываясь в водную гладь, пытается разглядеть тонкую линию, разграничивающую небо с водой. — Снова о чём-то думаешь? — тихо спрашивает Хикару после долгой паузы. Ёшики не отвечает сразу. Пожимает плечами. — Хочу, чтобы ничего не менялось. Это, наверное, глупо, да? — Нет, — говорит Хикару, пряча покрасневший от ветра нос в воротник куртки, — Нормально. Это у тебя просто возрастное началось. Щас наверняка заведёшь что-то в духе: «а помнишь, как мы в детстве…». Короче — купи уже себе бонсай, старик. Ёшики хмыкает и снова погружается в молчание. Смотрит, как волны шумно поднимаются и подкатывают к ногам. Что-то влажное брызгает ему в щёку. Он вздрагивает и резко поворачивается — Хикару стоит в метре от него, криво улыбаясь. С его ладони капает солёная вода. — Ты чё, офигел? — Так это… очищающий ритуал. Всё плохое смываем, обновляемся. Церемония омовения, как в храме. Ёшики наклоняется, загребая в ладонь горсть влажного песка. — Сейчас я тебя сам омою! — А-А-А! НЕТ, СТАРИК, НЕ НАДО! Они срываются с места, рванув вдоль линии прибоя — один бежит, смеясь и оглядываясь, другой догоняет с серьёзным лицом. Песок хрустит под ногами, утапливая и пачкая собой обувь. Ветер путается в капюшонах, а смех разносится по пустынному берегу, отражаясь от волн. Хикару пытается увернуться, но Ёшики таки настигает его, поймав за локоть и подтащив к себе. Ладонь у него уже пустая, но он всё равно грозит ей, тряся у лица: — Извинись, подлый жрец! — Это была вода просветления! Ты теперь чист! — Ты сейчас у меня на дне просветлеешь, вон там, у водорослей! Хикару делает наигранно перепуганный вид, будто ему действительно грозит смертельная опасность. Ёшики смотрит на него с пару секунд, сжимая локоть покрепче, а затем запрокидывает голову и смеётся в пасмурное небо. Может его желание действительно никогда не исполнится, но от этого ничуть не хуже. Море шумит в метре от них, волнами разбиваясь о камни. Волосы спутываются порывами восточного ветра. Большие чёрные бакланы с гоготом проносятся над головами.

***

Они забираются на пирс немногим позже, болтая ногами над тёмной водой и грея ладони бумажными стаканчиками с разведённой дрисней из автомата. Под ними тихо поскрипывают доски, о чём-то переговариваясь с волнами. Оба молчат. Хикару, закутавшись, потягивая кофе, косится ещё заспанными глазами на профиль Ёшики, будто долго собираясь что-то сказать, но никак не решаясь. Потом выдыхает, ставя свой стаканчик между ними и ныряя ладонью в рюкзак. — Эй, — как-то неуверенно протягивает он, выудив из внутреннего кармана жестяную баночку. — На, это тебе. — М? Ёшики берёт в ладонь чуть примятую сбоку банку от лимонных леденцов, поднося её к лицу. Наклейка немного затерта, крышка туго закрыта, но под пальцами ощущается странный вес. Что-то внутри позвякивает. — Что это? Хикару хмыкает: — Одноразовая камера. Он тянется к ладоням Ёшики и чуть сдвигает крышку в сторону, показывая нутро банки. Внутри аккуратно впаянная игольчатая линза, вырезанная из старого видоискателя. Механизм взвода тоже спаян вручную, из катушки старой игрушечной машинки. Плёнка намотана в один слой на подвижный барабан, закреплённый пружиной. На самом дне миниатюрный переключатель, сделанный из меди и куска старого тумблера. — Один кадр, — говорит Хикару. — Всё рассчитано под одно единственное фото. Откроешь затвор — всё. Ёшики поначалу не отвечает. Он осторожно крутит баночку в ладонях, вглядываясь в крошечное отверстие объектива, и нащупывает маленькую риску там, где включается затвор. — Ты… сам всё спаял? — Ага. — Он чешет затылок, слегка краснея. — Плёнку ещё взял старую, 80-х годов. Могут быть засветы, но, я подумал… что так будет символичнее, что ли… Ёшики медленно улыбается. В уголках глаз собирается тоненькая паутинка морщинок, делая взгляд мягким. В грудной клетке его разбухает сердце. Он нежно сжимает камеру в ладони, как будто держит самую хрупкую вещь на свете. — Я сохраню её, для самого подходящего момента. — Только не забудь, — бурчит Хикару. — Иначе обидится. — Кто? — Камера. — Он усмехается, но его взгляд тоже теплеет. — Ну, или я.

~~~

Бонус: мини-театр~

Поезд медленно покачивался, увозя их обратно домой. За окном мелькали серые станции и зеленеющие деревья. Хикару развалился на сидении, закинув капюшон и зажав бутылку газировки между колен. Ёшики вжимался в угол, подставив лоб к окну и щурился на проносящиеся линии электропередач, пока вдруг в наушниках не раздался тихий *пик* и экран плеера не погас. — Вот же срань. — в сердцах выругался Ёшики, скручивая провода наушников. Хикару, не отводя глаз, фыркнул: — Че, батарея сдохла? — Угу. Тот молча порылся в карманах, достал свой телефон, разблокировал и протянул Ёшики беспроводную капсулу своего наушника. — На, эстет. Ща мир тебе переверну. Только не рыдай, если просветлишься. Ёшики скептически покосился на него, приподняв бровь. — Ты же всегда слушаешь попсу и какую-то драму, где гитара орёт от боли. Хикару делает ему жест «захлопни варежку» и, весело прищурившись, нажимает на плей. Из наушника Ёшики тут же вылетел мясистый рифф, будто сгоревшая машина мстила миру сквозь рев вокала. Ёшики отдёрнулся: — Что это за… шум? — Это искусство, — серьёзно сказал Хикару. — Грайндкор. Или пост-хардкор. Или… да какая разница, главное чтоб хард. Ёшики молча сидел с наушником в одном ухе, смотрел в пол и пытался не выглядеть оскорблённым лично. — У тебя ж в сонклауде совсем другая музыка, — наконец сказал он. — Я иногда чекаю. Там этот твой… как его… «Mrs. Green day»? или как там. — «Green apple», не выдумывай. — Тем более. Там ни слова про такое. — Ну, — Хикару потянулся, хитро скалясь, — это у меня секретный плейлист. Для избранных. Он обернулся и прищурился. — Ты теперь в клубе. Поздравляю. Считай, что у тебя именной пропуск. — Что, серьёзно? — Нет, блять, я всем подряд своё true face показываю. Конечно серьёзно. Следующий трек начинался с гитарного визга, будто её бросили с десятого этажа. — …Что это вообще за группа? — спросил Ёшики, морщась, будто глотнул растворитель. — Mindless self indulgence, — гордо произнёс Хикару. — Тебе нравится? У них всё такое… чувственное. — Это не чувственно, это как будто они трахаются с депрессией под бит из мусорного бака. — Боже, ты просто не шаришь в любви. — Если это любовь, то я выбираю одиночество. Хикару засмеялся так, что чуть не уронил телефон. — Ща будет моя любимая! — предупредил он и щёлкнул следующий трек. На Ёшики обрушился шорох ленты, барабаны как при падении в шахту и вокал, больше похожий на мольбу призрака о пощаде. Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул. — Если ты включишь ещё один трек, в котором вокалист поёт, как будто ему прищемило дверью… — Что? — невинно переспросил Хикару. — Это — эмоции, понимаешь? Он проживает текст. — Он умирает в реальном времени, Хикару. На студии. Прямо в микрофон. Ёшики выдернул наушник, достал свой телефон и молча начал что-то искать. Хикару прищурился: — Эй, эй, это саботаж? — Это ответ, — сказал Ёшики и протянул Хикару наушник. — Ты ведь не один такой с тайными плейлистами. Хикару недоверчиво вставил наушник. Через пару секунд его лицо перекосилось. — Чего, блядь, это за уныние? — Классика отцов-основателей трип-хопа. Внимай. Внимал Хикару с таким лицом, будто по венам ему пускали хлорку. Следующим треком пошёл Radiohead, где гитарный ритм, как биение сердца, а голос Тома Йорка на вокале звучит так, будто он медленно растворяется в луже под дождём. Хикару крепко зажмурился и потер лицо ладонями. — Боже, ты реально слушаешь это добровольно? — Угу. Часто под неё засыпаю. — Не удивлён, блядь. Это идеально для того, чтобы выйти в окно. Ёшики, не глядя на него, только кивнул: — Успокаивает. В отличие от твоего «любовного грайндкора». — …Ладно. Мир. Считай, мы квиты. — Нет, мы ещё не закончили. Сейчас я тебе включу Placebo. — Слово именинника — закон…

~~~