summer time

I will Lay me down In a bunker Underground I won't let this happen to my children Meet the real world coming out of your shell With white elephants Sitting ducks

I will

rise up

— А ты уверен, что нам сюда можно? — Пф. Конечно нет. Гору Такияму не просто так называют запретной. — Но ты всё равно собираешься на нее тащиться… — Ага. Так надо. Они топчутся у подлеска, кинув велосипеды за кустами у дороги. Ёшики подтягивает лямки рюкзака, нервно проверяет шнурки в четвертый раз. Они не впервые идут в горы — в конце концов, их почти каждый год гоняют всем классом на вершину Кибугаямы, рисунок которой стал эмблемой их школы. Но одно дело маршировать классом по асфальтированной дороге, и совсем другое — идти туда, где даже толком протоптанных тропинок нет. Запретная же, кто сюда сунется. — Говорят, здесь живет демон гор, — хмыкает Ёшики, ступая следом за Хикару по каменистой земле. — Ага, знаю. Из-за него нам сюда и надо. — Хикару усмехается, поправив поясную сумку. — В плане? Это как-то связано с твоей семьёй? Ёшики нервно оглядывается, проверяя, не следит ли кто-то за ними, и непроизвольно ускоряет шаг, стремясь поскорее укрыться в лесной чаще. — В точку. Все мужчины в семье Индо должны каждые пять лет подниматься на эту гору, чтобы совершить стремный ритуал и, — Хикару поворачивает голову к Ёшики, состроив гримасу и подключив театральность к голосу. — пОкАяТьСя вО СвОиХ ГрЕхАх. Ёшики улыбается уголком рта, но беспокоящее чувство в груди никуда не пропадает. — Звучит и правда стремно. Получается, ты уже как-то ходил туда? — Почти. Папа брал меня с собой, но я был слишком мелким, поэтому практически ничего не помню. А в прошлый раз сюда поднимался дед. Так что не волнуйся, уж если он со своим радикулитом смог забраться и спуститься целым и невредимым — то и мы подавно сможем. Склон постепенно набирал высоту, и местами им уже приходилось цепляться за стволы деревьев и ветки, чтобы не соскользнуть на сыпучей земле. Хикару шёл впереди, уверенно ведя за собой, иногда подавая руку Ёшики на особенно крутых подъемах. Они шли всего-то минут десять, а ноги уже ныли и дыхалка сбилась. — Звучит обнадеживающе. Солнце стоит в зените, медленно прогревая воздух. Ранние цикады стрекочут так громко, что звенит в ушах. Становится жарко. Ёшики останавливается, расстегивая куртку и доставая из рюкзака воду, когда они выходят на более-менее ровную тропу. Хикару отжимает у него бутылку и присасывается следом за ним, жадно глотая. Ну, брезговать тут точно нечем, в детстве они чуть ли не из одной тарелки ели, но у Ёшики всё равно проскальзывают двоякие ассоциации, и он спешно отводит взгляд от обнаженного горла Хикару с выразительно двигающимся кадыком. — Много не пей. Так только тяжелее будет. — Вздыхает он, двинувшись дальше. — Ага. Нам тащиться ещё часа два, не меньше. И это только наверх. Он возвращает Ёшики бутылку, и тот спешно закидывает её в рюкзак, подтянув лямки. — Кстати. Ты знаешь, в прошлый раз дед проводил этот ритуал с рисовым вином и тухлой рыбой. Фу. Я надеюсь, что мы просто быстро поклонимся и уйдём. — А как же дань уважения предкам? Сделай как положено, с тебя не убудет. — Зануда. Хикару тыкает его в бок и обгоняет, тоже расстегнув куртку. В лицо лезет мошкара, и они то и дело обмахиваются руками, смотря себе под ноги. Подъем кажется бесконечно долгим, и Ёшики лишь тихо мечтает о горячей ванне и прохладной постели после этого марш-броска. По ощущениям проходит где-то ещё полчаса крутого подъёма, когда они вновь останавливаются передохнуть. — Ты только не проболтайся, что со мной пошел. Ёшики тяжело дышит, стирая пот со лба и опираясь ладонями о колени. Вместо ответа получается лишь кивнуть. Хикару потягивается, запрокинув руки, оглядывается по сторонам. Сбоку от них крутой склон, с другой стороны высокий подъём. А еще спускаться вниз придется, точно. Ёшики ощущает нарастающее отчаяние, а Хикару всё продолжает болтать: — А то уши нам надерут. Ну, мне по крайней мере точно. Дедуля на удивление был очень серьезен, когда говорил про всё это. Даже жутковато стало — я его впервые таким видел. Поэтому, боюсь, влететь от него может знатно. Ёшики разгибается, отдышавшись. И как только Хикару хватает сил продолжать так много говорить, а? — О, ебать! Ты только посмотри! Там дерево похоже на голую бабу! Прям с сись… Ёшики едва поворачивает голову в указанную сторону, когда Хикару вдруг вскрикивает. Край тропинки, на который он встал, осыпается, и его резко опрокидывает назад. Он успевает лишь беспомощно взмахнуть руками, пытаясь уцепиться за выскальзывающие ветки деревьев. — Хикару! Ёшики кажется, что время замирает, и момент падения Хикару происходит слишком долго, как в слоумо. Что-то обрывается у него внутри и тяжело ухает вниз. У Ёшики нет времени толком испугаться — он действует на автомате и ловит его за запястье. Его разом тянут вниз нехилые шестьдесят с лишним кило, и он даже не успевает сообразить, что надо бы ухватиться за ствол дерева, когда уже падает вниз. Их тела болезненно приземляются и скатываются со склона. Всё происходит слишком быстро, воздух выбивает из легких, Ёшики моментально теряет, где верх, а где низ. Ветки хрустят под ними, камни царапают и впиваются через одежду. Он больно прикладывается затылком о что-то твёрдое. Мир замирает, и наступает тишина. Хикару лежит сверху, тяжело дыша и мыча от боли. Ёшики не шевелится, оглушенный сошедшим с ума сердцем от резкого выброса адреналина. Ему становится одновременно так страшно, так больно и так плохо, что Ёшики кажется, что его сейчас стошнит. Затылок саднит, в рёбрах болезненно пульсирует. В руке он всё ещё слишком крепко сжимает запястье Хикару, наверняка оставив синяки. Пахнет землей и солнцем. — Хикару? Ты жив? — сдавленно выдыхает Ёшики. Получается совсем тихо, почти шёпотом. — Мхм. — Хикару всхныкивает ему куда-то в шею, мотнув головой. Ёшики тяжело разлепляет глаза, смаргивает пыль с век и со скрипом осознаёт, какой лютый пиздец с ними только что случился. Дышать получается тяжело и очень больно. У него наверняка после этого разольются синяки и гематомы по всем ребрам, но это потом. Что важнее — сейчас. — Ничего не сломал? Всё на месте? — Вроде да. — Вот и хорошо. Ёшики щурится, вглядываясь в заслоненное лиственными кронами небо. Ему кажется, что кто-то выкрутил настройки яркости в его глазах на максимум, и теперь все расплывается кислотными пятнами. Тошнота усиливается. Поморщившись, он поднимает свободную руку, еще сжимая запястье Хикару во второй, и тяжело опускает ладонь на его макушку. Почему-то страх быстро отпускает Ёшики, и он находит в себе силы даже пошутить: — О чём ты там не закончил? На дерево с сиськами, говоришь, загляделся? Хикару страдальчески мычит ему в шею, без сил опустив кулак ему на плечо. Всё равно получается больно. — Ой, заткнись. Ёшики прыскает и вдруг начинает тихо смеяться. Это скорее всего нервное, оно и неудивительно. Упади они чуть менее удачно, и, кто знает, может быть, уже лежали тут со свернутыми шеями. Хикару подхватывает его истерический смешок. Стрекот цикад оглушает.

***

На то, чтобы подняться туда, откуда они упали, уходит еще час. Тело нещадно ломит, колени не разгибаются. У Хикару обтёсана щека и порван рюкзак. Куртки у обоих в хлам. Они промывают оцарапанные ладони водой, и Хикару пропитывает ей край футболки, стирая кровь с затылка Ёшики. — Выглядишь паршиво. — Ага. Ты тоже. Хикару настаивает на том, чтобы тот спускался обратно без него, но Ёшики непреклонен. Он закидывает в свой рюкзак пожитки Хикару и лишь сильнее тянет его за руку, подтягивая за собой наверх. Её он, кстати, отпускать так и не собирается. Хикару видимо нехило так приложило, потому что дальше они плетутся в тишине, не проронив ни слова. Когда деревьев становится меньше, открывается лысый склон, на котором их продувает всеми ветрами. Они поплотнее застегивают куртки. До вершины с горем пополам добираются почти к закату.

***

Храм встречает их в плотном окружении старых сосен. Ветра почти нет, только воздух, плотный и горячий, наполненный запахом земли и влажного камня. От облегчения Хикару соскальзывает на землю, заявляя, что собирается больше никогда с нее не вставать. Ёшики со скрипом приседает на корточки рядом, смахивая у того веточки и пыль с волос. — Давай по-быстрому закончим и пойдем обратно, пока не стемнело. Он дает себе и Хикару отдышаться пару минуточек, делит остатки водички пополам и помогает подняться. До храма они идут в раскорячку, держась друг за друга. Перед ними всего пара скромных построек: деревянный навес, старинный тории, выцветшие ленты сименавы. Храм находится в небольшом запустении, и, по-хорошему, им бы тут следовало прибраться и навести марафет, да только сил и времени на это уже нет. Ёшики отпускает Хикару, останавливаясь немного в стороне у навеса. Тот идёт вперёд и медленно опускается на колени у старого постамента. — Подай мне сому, — тихо просит он, принимая из рюкзака бутылочку с рисовым вином. Ёшики наблюдает молча. Хикару наливает вино в маленькую чашку, кланяется. Что-то тихо шепчет, сложив руки в намасте и закрыв глаза. Он повторяет так еще несколько раз. Лучи заходящего солнца падают на него, окрашивая в пятна красного света. Хикару встаёт, слегка колеблясь, будто не уверен, правильно ли всё сделал. — Думаешь, они… ну, не дух горы, а предки… они там слышат всё это? — спрашивает вдруг он, поднимая голову к темнеющему небу, прорезанному соснами. Ёшики мягко улыбается. — А ты хочешь, чтобы они услышали? Хикару молчит, а потом качает головой. — Не знаю. Просто кажется, что если говорить вслух — это становится реальнее. Где-то в лесу щёлкает стрекоза. Звук отдаётся, как хлопок в ладоши. Они стоят рядом перед алтарем. Ветер над их головами колышет ленты, цикады стихают. Ёшики крепко сжимает ладонь Хикару.

***

Кто бы знал, что спускаться окажется в разы тяжелее, чем подниматься. Ночная мошкара лезет им в лица, свет фонарика неровно дрожит, земля под ногами все норовит осыпаться. Они с Хикару несколько раз сочно наворачиваются, прокатившись жопами по склону. Спасибо, что не кубарем. С горы спускаются затемно. Когда впереди загораются окна дома Индо, их накрывает таким счастьем, что словами не описать. Всё хорошо, и заветные кровать и ванна уже близко, только Ёшики мнется у калитки. Ему страшно не хочется отпускать сейчас Хикару. — Придешь завтра в школу? — Шутишь? Конечно нет. Хикару пропускает смешок. Ёшики улыбается. — Я тоже. Он опускает взгляд на их всё ещё сцепленные ладони и почему-то не чувствует неловкости, хотя по-хорошему должен. Они уже давно спустились, и причины держаться друг за друга больше нет, и велик так везти совсем неудобно, но Ёшики пытается придумать повод, чтобы растянуть момент. Хикару вдруг говорит, отведя взгляд: — Приходи завтра. Ну, если встать сможешь. Посмотрим киношку. Я заказал диск с винтажной картинкой, по которой ты угараешь. Должно понравиться. — Ага. Спасибо. Он чуток засматривается на профиль Хикару, пытаясь разглядеть его выражение, но в темноте плохо видно. Руки приходится расцепить. — Ну, тогда до завтра. Доброй ночи, Ёши. — Спокойной ночи, Хикару.

***

Лишь дома Ёшики с опозданием накрывает паника. Он сгибает длинные ноги, тесно прижав их к груди. Вода с волос стекает грязно-бурыми каплями, кожу саднит, пар от ванны медленно клубится у потолка. Он мог потерять его — думает Ёшики, вжавшись лбом в обтесанные колени. Он мог не заметить, не успеть среагировать, не поймать. А если бы он так и не набрался смелости, чтобы поговорить вчера после занятий, то Хикару бы пошёл на эту проклятую гору один. Тогда отвлекся бы он так же? Тогда он бы тоже упал? Повезло бы ему так же с падением, как сегодня? А если нет? Что, если бы он разбился насмерть или просто не смог бы подняться после падения? Сколько бы он тогда пролежал? Через сколько бы сам Ёшики заметил, что его нет? И сколько ещё потребовалось бы времени, чтобы это заметили госпожа Индо и Индо-сама, и через сколько ещё они бы подняли панику? Сколько бы им потребовалось времени, чтобы собрать людей, чтоб прочесать всю гору с её крутыми и непроходимыми склонами? Сколько… сколько бы тогда Хикару пролежал там и смог бы он дождаться помощи? Даже если так, даже если бы его нашли, смог бы он восстановиться после этого, смог бы он снова ходить, не остался бы он калекой? Был бы он ещё жив? Ёшики с головой уходит под воду, не желая знать ответы на эти вопросы. Сознание неумолимо подкидывает ему возможные варианты развития событий, одни хуже других. Раньше он боялся, что потеряет Хикару, что их дружбе придет конец, что их общение прекратится. Теперь эти переживания кажутся ему детским лепетом по сравнению с этим необъятным и ужасающим страхом потерять его по-настоящему. Ёшики никогда не размышлял об этом в таком ключе, даже в чистой теории его мозг отказывался задумываться о том, что Хикару может в принципе не стать. Что одним солнечным днём он вдруг исчезнет из его жизни, как исчез когда-то Индо-сан, и единственным напоминанием о нём останется лишь старая кассета с записанным голосом, стопка фотографий и надгробие с выгравированными «Хикару Индо: 20.03.2004 — 22.04.2020». Ёшики сдавленно кричит в воде, пока из легких не выходит весь воздух.

***

Ночью его впервые за последние месяцы навещают кошмары. Ему снится детство, светлый могильный камень, возвышающийся над ним. Снятся слезы – свои и Хикару, и в них так много горя и отчаяния, что они не умещаются в маленьких ладошках. Он хочет ухватиться за Хикару, притянуть к себе, обнять покрепче и спрятать от всего мира. Руки хватаются за пустоту. Хикару нет. Ёшики один, стоит у крутого склона, почему-то зима и очень холодно, капли стылого дождя задувают ему под капюшон. Фонарик в покрасневших руках дрожит, и он бесконечно зовет Хикару, ищет его в непроглядной тьме, чувствуя себя беспомощно маленьким. Когда он его находит – оказывается слишком поздно. Хикару больше нет. Он просыпается задолго до утра – лицо влажное, руки трясутся, на каждом вдохе в груди нехорошо хрипит. Это просто кошмар и шутки его сознания, этого не было взаправду и ему следует успокоиться, перестать крутить перед глазами страшные картинки, на которых его самый дорогой человек лежит с погасшим светом в глазах. Этого не было взаправду, и это всё просто кошмар, и ему следует успокоиться, перестать крутить перед глазами страшные картинки, это всё шутки его сознания, ему следует успокоиться, перестать, следует успокоиться, ему следует, следует, просто успокоиться, успокоится, перестать. Ему нужно увидеть Хикару.

***

Он не надевает куртку, не берет с собой вещи, забывает телефон на тумбочке. Выходит из дома в домашних тапках, ускоряет шаг, стиснув зубы покрепче. Тело ломит, словно по нему проехался бетоноукладчик, ноги не гнутся, и ему кажется, что от малейшего дуновения апрельского ветра он упадёт на асфальт и уже не сможет подняться. До дома Индо он добирается лишь на одной силе воли.

***

В комнату Хикару он заходит со стороны сада, едва вскарабкавшись по ступеням крыльца. С лязгом отодвигает в сторону сёдзи, вваливаясь внутрь. Лунный свет тускло освещает комнату. Он щурится в темноте, делая несколько шагов вперёд, шумно спотыкается об край стола и тяжело падает на татами. В голове страшно гудит, затылок простреливает болью, из-под ноющих рёбер вырывается хрип. В этот момент его накрывает каким-то непостижимым отчаянием, он крепко жмурится, пытается помочь подняться своему телу руками, но оно больше не слушается. Ему очень сильно хочется заплакать. На плечо его отпускает тёплое прикосновение. Потом ещё одно — на щеку. Он тоже хочет коснуться, хочет открыть глаза, но веки дрожат, и приподнять получается лишь пару пальцев. Кажется, его зовут, что-то говорят, он слышит — но мозг его словно отказывается обрабатывать информацию, всё как будто на незнакомом ему языке. Ему кажется, что он забыл всё на свете, где он, кто он, что он, как его зовут, что случилось, куда он шёл. Единственное, что он помнит, что ясно пульсирует в его сознании, светится маленькой искрой в непроглядной ночи — всего одно слово. Горло сдавленно хрипит, отказывается выдавать звуки, но у него получается прошептать едва слышное: — Х-хи…кару…

***

Ему кажется, что проходит целая вечность, за которую он успевает полностью раствориться во тьме. Когда Ёшики открывает глаза — проходит всего пара минут. Ёшики вспоминает, что он Ёшики, что он ходил сегодня в горы, что вернулся домой, что ему снился кошмар, что его с головой накрыла паническая атака, что сейчас он в комнате Хикару, что Хикару сейчас стоит перед ним на коленях, что глаза его выглядят настолько испуганными, что Ёшики пугается сам. Он так загнался мыслями о патологической смерти Хикару, что довел себя до приступа, и на короткое мгновение поверил, что умер сам. Ему отчаянно сильно хочется заплакать, но слёзы никак не идут. Тогда ему хочется закричать, но из горла вырывается лишь тихий хрип. Хикару суетится над ним, держит его лицо в дрожащих ладонях, с перепугу сыпет на него вопросами, что случилось, что с ним происходит, что, может, стоит позвать кого-нибудь, может, помочь подняться или, может, принести воды. На последнее предложение Ёшики находит в себе возможность кивнуть, Хикару переспрашивает, Ёшики цепляется за него пальцами. — Я сейчас. Руки аккуратно опускают его голову обратно на татами. Ёшики боится снова погрузиться в темноту, старается лишний раз не моргать, пытается сфокусироваться на дыхании. Сердце его колотится как сумасшедшее. Первое, что Ёшики получается выдавить из себя, когда ему помогают сесть, оперевшись спиной о край стола, и поднеся стакан к губам — скомканное «прости». Хикару придерживает его голову у основания затылка, стараясь не задевать глубокую ссадину. Стакан в его руке ходит перед носом Ёшики ходуном, но он не возмущается, даже когда треть проливается мимо, стекая по его подбородку и шее. Тело Ёшики ощущается отвратительно ватным, конечности отказываются слушаться. — Ты как? Принести еще воды? У тебя что-то болит? Это из-за того, что ты упал тогда? Давай я разбужу матушку? Может, отвезем тебя в больницу? Ёшики чуть откидывает голову назад, насколько это позволяет придерживающая его ладонь. — Норм. Не надо. Ёшики думает о том, что, по-хорошему, ему должно сейчас стать стыдно. Но эмоции после такой встряски нервной системы словно атрофированы – он чувствует только накатывающуюся волнами усталость. Хикару мечется перед глазами белым пятном, места себе не находит, и весь он страшно перепуганный и встревоженный, растрепанный со сна, нервно кусает губы, заглядывает в глаза. Ёшики медленно моргает. — Может, хочешь прилечь? — Да. Ёшики чувствует себя куклой, набитой плюшем, ведь даже чтобы добраться до футона, ему нужна помощь. Его накрывают одеялом, и только тогда Ёшики чувствует, как страшно замёрз. Голова тяжело опускается вниз. — Я могу что-то ещё сделать? Может, мне… — Ложись рядом. Вот и всё. Хикару немного возится над ним, на всякий случай бегает на кухню принести еще водички, оставляет стакан рядом, закрывает распахнутый сёдзи, и, наконец, опускается на футон к Ёшики, лицом к лицу. — Точно всё в порядке? — Угу. Уже отпустило. Через окно в комнату к ним заползает первый солнечный луч. Долгая ночь наконец подходит к концу.