summer time

I don't know why I feel so tongue-tied,

Don't know why I feel So skinned alive.

Утром они прячутся под одним одеялом от госпожи Индо, притворяясь, как будто уже ушли в школу. Ёшики пишет Каору в Лайне с акка Хикару с просьбой прикрыть и его перед родителями тоже. Спят они потом до самого обеда. Если до этого у Ёшики были ассоциации с бетоноукладчиком, то по пробуждении ему кажется, что его вчера сбил поезд. Тело болит страшно, из-под задравшейся футболки выглядывают грязно-фиолетовые пятна синяков на отбитых ребрах, правое плечо ноет и наливается синим, чёлка прилипла ко лбу. Хикару выглядит не особо лучше: обтесанная щека покраснела и заплыла, на припухшем запястье синеет отпечаток от руки Ёшики. Под одеждой, скорее всего, на нём тоже живого места нет. Ёшики ещё некоторое время втыкает в потолок, прежде чем с горем пополам сползти с футона. Оставленный стакан водички приходится как нельзя кстати. Хикару скрипуче переворачивается набок, проснувшись. Медленно разлепляет веки и тоже чутка тупит со сна, тихо окликая его: — Ёшики? — М? — Ты как? Ёшики задумчиво поднимает голову, прислушиваясь к своим ощущениям. Нехорошее похрипывание в лёгких, беспокоившее его при каждом вдохе, уже почти прошло. Плечо болит, но не выбито. Затылок… ну, может быть, легкий сотряс. — Норм. Есть хочу.

***

На кухне они выгребают из холодильника остатки вчерашнего тондзиру. Ёшики лениво помешивает густой супчик на плите, пока Хикару заваривает им сэнтя в чашки. Поздний завтрак удаётся на славу. За стол они заваливаются такие голодные, будто неделю морили себя голодом. — Я тебе отвечаю, ты тогда как захрипел и потом на минуту отключился, даже глаза закатились! Я уже было подумал, что всё — помер. — Пиздец. Ёшики тихо посёрпывает из чашки за кухонным столом, щурясь от солнечных лучей в помятое табло. В доме тихо и пахнет апельсиновой кожурой. Госпожа Индо уже ушла на работу. Хикару же по третьему кругу, во всех подробностях пересказывает, какой лютый трешак он вчера устроил посреди ночи, и Ёшики действительно стыдно и совестно от того, что он перепугал его до полусмерти. Он старается не раздражаться, когда Хикару в седьмой раз переспрашивает, точно ли всё хорошо. Сейчас-то он в порядке, хоть ему и страшно некомфортно от всей этой ситуации и чрезмерного внимания к своей тревожной персоне. Ёшики полирует взглядом пустую тарелку перед собой, прочищает горло, хочет извиниться, попросить прощения и, наверное, пообещать, что такой херни больше не повторится. Вместо этого он говорит: — Спасибо тебе. Ну, за всё. И всё же благодарности в нем сейчас больше, чем чувства вины. И нет смысла обещать то, в чем он и сам не до конца уверен. Хикару трёт лицо ладонями, что-то переваривает там внутри себя, прежде чем выдаёт: — В горы мы больше ни ногой. — Ага. Ни за что на свете. Примерно в таком состоянии их застаёт Индо-сама, прошаркав на кухню. Побитых и до нелепости растрепанных. Его кустистые брови медленно поднимаются вверх. — Минна, где ж вы так умудрились? Хикару ойкает, уронив руки на стол. Ёшики прихлёбывает чай. — Мы подрались! — выдаёт вдруг Хикару со всей серьёзностью. Затем, для пущей верности, добавляет: — За девчонку. Получается даже и не совсем пиздёж, если посчитать, что дрались они за деревянные сиськи. То, что Хикару перестал бегать за девчонками ещё классе в седьмом — Индо-сама совсем необязательно знать. Ёшики изнутри пробирает на лютый хохот, что рёбра начинают болеть, но он стойчески выдерживает морду кирпичом. Дедушка Хикару скрипуче смеётся, покачивает головой. Он отодвигает стульчик, и это предвещает лютый пиздец на следующий час как минимум, потому что он садится к ним со словами «Ох, молодёжь! Хе-хе… Помню, когда я был вашего возраста…»   Из кухни получается слиться только к вечеру.  

***

Уже в комнате Ёшики перебирает шмотки в рюкзаке, который оставил вчера Хикару. Из внешнего кармана в руки ему выскальзывает плеер. Брови у Ёшики заламываются, и он сидит так какое-то время, смотря в ладони. Хикару заглядывает ему через плечо. — Че там? Ёшики поворачивается к нему с таким печальным выражением, словно ему сказали, что все котята в мире умерли. В руках его лежит разбитый плеер. — Он не включается. Хикару ойкает, затем вскидывает брови, потом хмурится. Со скрипом подсаживается к нему рядом и просит дать посмотреть. Ёшики протягивает свою реликвию, грустно вздыхая. Хикару вертит плеер в исцарапанных пальцах, нажимает пару кнопок. Экран остаётся тёмным. — Хм… Кнопки не заедают. Значит, не в них дело. — Он прищуривается. — Корпус, кажется, повело. Вот тут. — Он показывает на трещину в боковой грани. Пластик чуть расходится. Ёшики тихо шмыгает носом. Хикару легонько делает пат-пат по его плечу. — Сейчас. Подожди пять минут. Он выходит из комнаты. Ёшики остаётся сидеть с пустыми руками, чувствуя себя ребёнком, забытым родителями в супермаркете. В носу обидно покалывает. Спустя время Хикару возвращается с трескучей коробкой инструментов, утыканной изолентой и допотопным паяльником наперевес. — Ты это всерьёз? — шепчет Ёшики, наблюдая, как тот раскладывает всё на полу. — Не шелести. — Отзывается Хикару, уже скручивая корпус плеера. — Смотри, шлейф на дисплее цел, не пережат. А вот батарейный контакт чуть погнулся. Вон та латунная лапка. Щас подправим. Он выпрямляет её пинцетом, отсоеденив батарейный блок, потом проверяет дорожки на плате, щёлкает языком. — Вот здесь пайка могла лопнуть. Ну, ничего. Немного флюса, немного молитв — и будет как новое. Ёшики с замершим сердцем наблюдает, как Хикару возится с микроскопическими элементами, подпаивает контакт и дует, чтобы остудить каплю припоя. — Ты выглядишь как маньяк, — выдаёт он. — Маньяк с миссией, попрошу заметить. Починить твой доисторический артефакт и вернуть тебе смысл жизни. — Не драматизируй, — смущённо бормочет Ёшики. — Но спасибо. Хикару усмехается, вставляя обратно батарею, и защёлкивает крышку. Подушечка его пальца медленно проводит по трещине. — Почти готово. А теперь самое главное. Он перекатывается от организовавшегося на полу рабочего беспорядка к шкафу, шуршит по ящикам, пока не находит то, что искал. Возвращается к Ёшики он с плеером и стикерпаком в руках. На нём несколько простых наклеек, потрёпанных и выцветших. Хикару выбирает синюю звезду, поддев её ногтем. — Зачем тебе… — начинает Ёшики, но замирает, когда Хикару бережно клеит звёздочку поверх трещины. — Чтобы не забывал, что всё можно исправить, если не лень повозиться. Он нажимает на кнопку — экранчик плеера загорается тусклым зелёным светом. Его, наконец, возвращают обратно в руки Ёшики. Он молчит, глядя на эту неровную звёздочку, скрывающую скол. Его одновременно затапливает такой благодарностью, таким трепетом и сладостью, что Ёшики плотно закрывает глаза, пытаясь проглотить обратно своё разбухшее сердце. Он думает, что влюблён сейчас сильнее, чем когда-либо раньше. На кончиках пальцев у него собираются искры. — Спасибо, — тихо говорит он. — Всегда пожалуйста. — Хикару откидывается назад, разминая спину и морщась от болезненных ощущений. — Только если ты снова будешь слушать на нём Radiohead на репите, я не обещаю, что он долго проживёт. — Ну извини, что у меня есть вкус. Хикару ухмыляется и шутливо толкает его плечом. Ёшики охает и драматично заваливается на бок, стекая на пол. Хикару снова начинает суетиться и извиняться на все лады, спрашивая, где и сильно ли болит. Ёшики тесно прижимает плеер к своей груди и втихаря улыбается себе под чёлку. Он так сильно влюблён.

***

Диск, заказанный Хикару, действительно оказывается с той самой винтажной выцветшей картинкой, которую так сильно любит Ёшики. Они смотрят фильм Софии Копполо — «Трудности перевода», и Ёшики с тихим восторгом смакует каждую долгую, неспешную и спокойную сцену, лишь гадая, нашёл его Хикару по чьей-то рекомендации или же сам выбрал. — Почему они не могут быть вместе, если их тянет друг к другу? Хикару вытягивает побитые ноги под пледом, растянувшись на футоне. Ёшики закатывает глаза, касаясь его плечом. Экран выпуклого монитора, подключённого проводами к дисководу, светит им в лица. — Ты каким местом смотрел? У него есть жена и дети, да и героиня — тоже замужем. Как им, прикажешь по-твоему, быть? — Так-то оно так… — Хикару нахмуривается, закинув руку себе за голову. — Но разве тут вообще никаких вариантов нет? Они же не счастливы. — Смотри. — Ёшики нащупывает пульт, проматывая картинку немного назад. — Вот в этой сцене, видишь? Герои хотят близости, но не могут её себе позволить. Получается, единственный вариант, как они могут её проявить — это коснуться друг друга. Но не руками, иначе это будет слишком открыто. — Ёшики снимает картинку с паузы. На экране молодая девушка лежит на постели, поджав к себе колени. Рядом с ней лежит мужчина, между ними безопасная дистанция, и они оба в одежде, оба не смотрят друг на друга. — Гляди. Единственное, что он может позволить себе — это медленно положить руку на её ноги. — И всё? — Хикару фыркает, явно оставшийся недовольным таким раскладом. Ёшики глубже лезет под плед, согнув коленки, мотая фильм обратно до момента, где они остановились. — И всё. Им большего и не надо. Хикару сидит, глубоко задумавшись. Ёшики возвращает всё своё внимание к фильму. Он уже забывает об этом разговоре, следя за картинкой, когда вдруг ощущает шероховатое прикосновение пальцев к своей лодыжке. Кровь у него моментально приливает к лицу. Он дёргает ногой. — Мне щекотно. Убери. Хикару задорно хмыкает, рука его медленно опускается ниже к стопе. — А если так? От скользнувших по коже грубоватых подушечек пальцев Ёшики не по-мужски взвизгивает, дёрнув ногу от себя подальше. Глупое сердце стучит так сильно, что рёбра его гудят, а перед глазами загораются красные световые мигалки, предупреждающие об опасности перегрева всей системы. Хикару с его хентайного взвизга начинает ржать настолько сильно, что заваливается вбок прямиком к нему на колени, хрюкая от смеха. Ёшики сидит неподвижно, враз одеревенев и чётко так закосплеив жену Лота. Дышать получается только через раз. У Ёшики руки чешутся огреть его чем-то тяжёлым, но им вчера и так нехило досталось, поэтому вместо оплеухи получается выдать отрывистое: — Придурок. Хватит ржать, слезай с меня. Ты тяжёлый. — Не-а. — Хикару трётся щекой об его ногу, хихикает себе в кулачок и укладывает под голову ещё и руку. — Ты удобный. Я отсюда досмотрю. — Пиздец. Ну ты… Ёшики задыхается от возмущения и вскидывает руку, чтобы залепить нехилую такую затрещину. Сил его терпеть такие шутки вот совсем не остается. Вместо этого пальцы Ёшики мягко опускаются на светлые волосы, да так и остаются там. До конца фильма он смотрит на экран, ничего не видя перед собой.

***

По какой-то причине сессия тактилок не прекращается ни после окончания фильма, ни за ужином, ни во время чистки зубов. Ёшики чувствует себя любимой игрушкой, которую Хикару золотистым ретвивером таскает везде за собой и неистово тискает, обходя синяки. Унять его помогает только угроза, что если он продолжит в том же духе, то Ёшики пойдёт спать на диван в гостиную. На этом Хикару наконец перестаёт распускать руки. — Сильно болит? Хикару косится на него уже из футона, когда Ёшики зажатыми от ноющих мышц движениями переодевает футболку. Он пожимает плечами, расправляя на себе растянутый подол с принтом Hello Kitty, держащей автомат в кошачьих лапках. Откуда у Хикару взялась такая шмотка — одному лишь богу известно. — Норм. После отжиманий на пресс болело сильнее. — Врёшь? — Не вру. У самого-то, а? Хикару супится, затихнув, и молча достаёт из-под одеяла ладонь, рассматривая припухшее запястье с ярким отпечатком. Сжимает несколько раз пальцы. На его лицо падает тень. — Дашь посмотреть? Ёшики садится рядом, поджав под себя ноги. Хикару фыркает, но руку всё же протягивает. Ёшики аккуратно крутит его запястье, конкретно не зная, что именно хочет там рассмотреть. Медленно пробует согнуть. Хикару морщится. — Может, трещина в кости? — тихо спрашивает Ёшики. — Если бы была трещина, я б орал, не замолкая. — Хрипло отвечает Хикару и косится на него снизу вверх. — Хотя ты и без того старался, будто собирался меня с корнем выдрать. — Не смешно, — бурчит Ёшики, но взгляд у него тревожный. — Я думал, что не успею. Хикару шумно вздыхает, будто собирается что-то сказать — но передумывает. Рука остаётся в ладонях Ёшики, тёплая и немного влажная от пота. Он ловит себя на том, что продолжает её держать. Просто держать. — Извини, — наконец бормочет он, почти неслышно. — Я… не думал, что оставлю след. — Да оставляй, чё, — Хикару вдруг ухмыляется. — Можешь имя выцарапать в следующий раз. Или номер телефона. «В случае утери вернуть Цудзинаке Ёшики». Он дурашливо хлопает второй рукой по одеялу, но Ёшики его не поддерживает. Напротив — качает головой, сосредоточенно водя пальцем по багровому следу, словно стараясь стереть его прикосновением. — Не делай так больше, — наконец выдыхает Ёшики. — Если видишь дерево, похожее на тёлку с сиськами — просто… не пялься, как будто первый раз грудь увидел. — Это была не просто грудь, — Хикару глубокомысленно качает головой. — Это было дерево-венера. Богиня лесов и соблазна. — Ты вылетел со склона. Венера чуть шею тебе не сломала. Хикару хихикает, а Ёшики сидит с хмурым лицом, держа его запястье. Поглаживает подушечками пальцев по коже, как будто не может успокоиться. — Если бы я тебя не поймал… — Но ты поймал. — А потом полетел следом, придурок. Мы могли убиться там вдвоём. — Ну мы ж не убились! Мы... элегантно сползли по склону с грацией двух мешков с картошкой. Ёшики фыркает, опустив глаза под чёлку. Он качает головой. — Просто в следующий раз, когда тебя соблазнит дерево — подумай обо мне. — Думаю всегда, — тут же парирует Хикару, хитро скосив глаза. — А если ты вдруг примешь форму дерева, то всё, конец. Я обречён. Ёшики закатывает глаза так выразительно, что становится почти больно. — Хикару, клянусь богом, я задушу тебя проводом от твоего же паяльника. — О, насилие в постели. Мне нравишься новый ты. Ёшики не отвечает. Просто больно щёлкает его по лбу и отпускает руку, поднимаясь, чтобы выключить свет.