summer time

How come I end up where I started

How come I end up where I belong Won't take my eyes off the ball again You reel me out then you cut the string

В середине июня разгорается такая жара, что Ёшики натурально охота заползти куда-нибудь в тенёк и тихо там помереть. Вентилятор едва справляется со своей задачей, гоняя горячий воздух по классу. Думать ни о чём не получается, и даже Ёшики сдаётся, откинувшись назад и закрыв лицо от солнца учебником. Хара-сенсей тоже выглядит так, будто вот-вот повесится на своём галстуке под потолком. И так им ещё до самого августа — сущая пытка. После уроков у них с Хикару даже нет сил ехать домой. Они бросают велики у школы и заваливаются в ближайший комбини, выгребая остатки мороженки со дна холодоса. На улице стоит такое пекло, что волосы и рубашки влажно прилипают к коже. — Щас сдохну, — мычит Хикару, тяжело приземляясь на лавочку в тени. Ёшики падает следом, разрывая глянцевую упаковку в руках. — Ага. Ещё и Хара заставил по такой жаре сдавать нормативы. Он точно отыгрывается на нас за тот заваленный всем классом срез по физике, — хмыкает Ёшики. — Ну-ну, даже не знаю, у меня, в отличие от некоторых, по физике максимальный балл. Ёшики пихает Хикару локтем. Тот хихикает, покачнувшись на лавочке. — Это потому что ты технарь. — ЭтА пАтАмУфТа тИ ТиХнАрь. Они заливаются смехом и ненадолго замолкают, заткнув тарахтелки мороженым. Цикады стрекочут как сумасшедшие, настолько выразительно и заливисто, что от их раскатистого «мин-мин-мин» негде скрыться. Ёшики чувствует, как мозг начинает потихоньку плавиться. Колокольчик фурин мягко звенит на ветру. — Кстати, Хикару. Я всё хотел у тебя спросить кое-что. — Ммм? Что такое? Неужели в любви признаться хочешь? — Может быть. Ёшики фыркает, Хикару заходится смехом. Вообще, это было близко, да. Волнительно, но почему-то не так страшно, как репетировать свою неловкую речь перед фоткой. — Ну давай, валяй. Ёшики крутит в руках палочку от мороженого, подбирая правильную формулировку. Косится на Хикару, который смотрит на него с задорной лыбой, потом опускает взгляд на тающий пломбир. Проглатывает поднявшееся к горлу сердце обратно. — Я тебе нравлюсь? Стрекот цикад затихает. Повисшая тишина накрывает ледяной волной. Даже поток ветра обрывается. Палочка в руках Ёшики вздрагивает. — А? Как ты…? Ёшики поднимает голову. Он видит упавшую тень на лицо Хикару и красные огоньки на дне потемневших глаз. — Я думал, что достаточно хорошо скрывал это… Ёшики подрывается с постели, сбито дыша в потолок и пытаясь успокоить пробивающее рёбра сердце.

***

Они выделяют целые выходные на то, чтобы наконец разобраться с задолбавшим проектом и окончательно решить, что же им делать. Ёшики крутит в руках фоторамку, растянувшись на татами рядом со столиком, на котором разложился Хикару. Стекло бликует на солнце, под ним отражается слой старой сепии с отпечатком местной церкви. Ёшики бросает взгляд на этот древний снимок и думает, может, всё же стоит согласиться на вариант с фотовыставкой, раз уж ничего в голову не приходит, а времени остаётся так мало. За раздвинутыми сёдзи во всю стрекочут цикады, солнце ползёт вглубь комнаты, по обнажённой шее медленно стекает пот. И Ёшики уже задолбался от этой жары и валяться на полу в растянутой футболке с рыбами на принте и дурацкой надписью “women fear me, fish want me”, медленно сходя с ума и разлагаясь. Ему охота уже сказать всё Хикару, вот прямо здесь и сейчас, но ещё больше ему хочется, чтобы вообще ничего говорить не приходилось, чтобы оно сложилось как-то естественно и само собой. Но подобные вопросы решаются по-другому, и, раз уж Ёшики так стремится выбиться в касту взрослых людей, то и дела нужно решать по-взрослому. Надо сказать, надо просто сказать, — думает Ёшики, кусая себя за губы. Сказать как есть — и будь что будет, он готов принять уже любой вариант, хоть какой-то, и да, и нет, и смех, и френдзону, и кулак в табло. Насколько в нём много решительности сказать всё прямо здесь и сейчас, настолько же в нём много и страха, что, даже если ответ будет «да», даже если они начнут встречаться, что, если им придётся разлучиться? Если они разъедутся по разным городам, кем они тогда станут друг другу? Будут ли они продолжать поддерживать отношения на расстоянии, и если да, то как долго они так смогут? А если рано или поздно всё сойдёт на нет, то кем они останутся? Просто старыми друзьями детства и бывшими любовниками, у которых ничего не сложилось, и которым теперь будет неловко даже вспоминать о существовании друг друга? Этот вариант кажется Ёшики самым страшным, и он поднимает в нём такую лавину отчаяния, что Ёшики сминает под ней, выбивает воздух и дробит кости. Ему лишь остаётся обессиленно стиснуть ладонь в кулак, поднимая его к потолку на фоне пепелища своих поражений и проигрышей. Ёшики смотрит на Хикару с пола, как тот возится за столом, скрипит ручкой, делая заметки и пытаясь построить карту идей, чешет затылок, тяжело вздыхает. И ему так хочется откинуть свои убеждения и тревожные мысли в сторону и без лишних разговоров, вот прямо сейчас, ничего не говоря, подняться и поцеловать его. Заглянуть в широко распахнутые глаза, опустить ладонь на затылок, не давая отстраниться, и вжаться в его губы сильнее. И Хикару, наверное, сначала не сообразит, может, тупанёт чутка, может, испугается, попытавшись отстраниться. И тогда Ёшики навалится на него следом всем телом, чтобы они шумно приземлились на татами, мокро лизали губы друг друга языком, и руки их скользили по горячей, влажной коже под одеждой, и… — Хикару. — Ась? — Хочешь, кое-что сделаю? — Это что же? — Не скажу. Подойди сюда. Хикару не сразу поднимает голову. Он продолжает вырисовывать стрелки на бумаге, бормоча под нос что-то про историческую перспективу и преломление образа. Потом замирает, поднимая взгляд. На лице его проскакивает лёгкая тень подозрения, но интерес всё же побеждает. — Ты какой-то странный сегодня, — говорит он, но всё-таки подползает вдоль стола в его сторону, таща за собой бумажки. — Ну? Ёшики лежит на спине, локти на татами, пальцы всё ещё сжимают фоторамку, которой он подманивает Хикару к себе ближе. Лицо выглядит расслабленно и беспечно, но внутри он дрожит от напряжения, как натянутая струна. — Ещё ближе. И ниже. Хикару фыркает, выползая из-под стола и подминая под себя ноги: — Хочешь, чтобы я наступил на тебя? — Может быть. Левая бровь Хикару взлетает вверх, но он усмехается, послушно наклоняясь над Ёшики. Рука опускается на татами рядом с его плечом. Откуда-то в Ёшики берется вдруг так много смелости, что он приподнимается на локтях, и между их лицами остаётся всего ничего. Сердце его взволнованно и предвкушающе бьётся. Он чувствует тёплое дыхание Хикару, щурится, рассматривая каждую ресничку, бликующую в тёплом солнечном свете. Желание немедленно сократить расстояние настолько велико, что его страхи куда-то пропадают, как будто это не он минуту назад накручивал себя до нервной трясучки. Ему кажется, что он уже свешивает одну ногу из кабины самолёта, готовясь сделать прыжок, до сих пор не зная, есть ли за его спиной парашют. — Угу. Вот так. — Голос его опускается до шёпота. — Ещё чуть-чуть. Хикару морщится, но подаётся вперёд, оперевшись на руки, и вот он уже нависает над ним, почти впритык, один толчок — и их губы соприкоснутся. Ёшики невольно сглатывает, плавно двигая взгляд от светлых ресниц к переносице, вдоль подъёма носа, к его кончику. Опускает ниже. Хикару вздрагивает, его глаза расширяются. Ёшики замирает, боясь спугнуть. Пальцы покрепче перехватывают рамку на груди. Яркий солнечный зайчик отсвечивает ему в лицо, Ёшики жмурится, на мгновение ослеплённый вспышкой тёплого света. Хикару приглушённо выдыхает: — Ёшики. Я, кажется, понял. Ёшики открывает глаза и в лобовую встречается с распахнутым горящим взглядом. Сердце его ёкает. — Ёшики, ты даже не представляешь, ты… ты… Шёпот Хикару вибрирует от эмоций, звуча так, что даже крик был бы менее выразительным. Уголки губ Ёшики вздрагивают в лёгкой улыбке. Но затем Хикару отдаляется, садясь обратно на пол, руки его хватают Ёшики за плечи и резко тянут на себя, так что они чуть не стукаются лбами. — Свет! — эмоционально выдаёт Хикару, сжав его покрепче и встряхнув для верности. Голова Ёшики идёт кругом, и он медленно моргает, не понимая. Правая рука Хикару отпускает его, соскальзывает ниже и поднимает сползшую на колени рамку. — Смотри! — Он возбуждённо тараторит, поворачивая её под углом и направляя свет на столик. — От стекла! Отражение! Падающее изображение, ты его хотел показать?! Ёши, да ты гений! — Что?.. — Ёшики моргает, обалдев от такого поворота событий. — Камера, Ёши! Ты понял?! Мы сделаем из всего этого — это! Это будет чертовски круто! Мы возьмём свет, искажение, историю — историю глазами, глазами изнутри! Из коробки! Из комнаты! Через отверстие — свет! Понимаешь? Ёшики ничего не понимает. Хикару откидывает в сторону рамку, забирается на Ёшики сверху, перекидывая через него ногу, усевшись на бедрах, берёт его лицо в свои ладони. Глаза горят так выразительно, так ярко, что от этого пламени где-то на кухне у госпожи Индо подгорает якисоба на выключенной плите. Ёшики чувствует, как воздух вокруг них нагревается, начинает искрить и пылать. Он растерянно моргает, шевеля пересохшими губами, в горле что-то вибрирует. И он слышит лишь голос Хикару — хрипловатый, рвущийся с какой-то особой силой, не знающий остановки, раздувающий чёлку в разные стороны. Ёшики поднимает ладонь и плавно опускает указательный палец ему на губы. Тот замолкает. — Хикару… — Ммм? Ёшики вздыхает, не зная, смеяться ему или плакать. В груди негодующе дрожит из-за обрубленного желания. Он ещё немного тянет, собираясь с мыслями и стараясь запомнить это мягкое ощущение под подушечкой. Уголки губ вздрагивают. — Хикару, я ничего не понял.

***

Они поднимаются с пола, смахивая исписанные бумажки и заменяя их на новые. Хикару возбуждённо тараторит, нарезая круги вокруг столика, Ёшики лениво промаргивается, поправляя футболку. — Подожди, подожди. — Ёшики ловит его за локоть, подтянув к себе. — Ты слишком быстрый. Сядь. Объясни мне всё по порядку. Хикару останавливается, ещё вибрируя от внутреннего кипящего энтузиазма. Он выдыхает, резко и шумно, как будто только что пробежал марафон. Потом послушно плюхается обратно за стол, скрестив ноги, подтягивает к себе первый попавшийся листочек и переворачивает на чистую сторону. Из-под ручки у него выходит быстрый, размашистый набросок: прямоугольник, линия света, конус, человечек внутри. — Вот! Это коробка. — Он рисует сбоку крошечное отверстие. — А это — глаз. Камера-обскура. Внутри — перевёрнутое изображение. Свет снаружи попадает внутрь. Всё, что происходит там — становится здесь. — То есть… как фотоаппарат? — Ёшики склоняется ближе, оперевшись локтем на колено Хикару. В груди у него жадно и требовательно урчит, но он старается не отвлекаться. — Почти. Только ты внутри фотоаппарата. Представь: ты заходишь внутрь. Вокруг тебя темно. Только через маленькую щель поступает свет, и на стене появляется перевёрнутая реальность, которую можно дополнить, исказить. Ёшики всматривается в лист и берёт ручку из пальцев Хикару, добавляя в уголок рисунка ещё один маленький прямоугольник и несколько нот. — А если ещё воспроизвести звук? Например, вырезки из старых ТВ-шоу, радиопередач и сводки новостей? Чтобы… был не только свет, но ещё и голос. История глазами и ушами. — Блин, да! — загорается Хикару, часто-часто закивав и снова запустив свою тарахтелку. — А если на стенах сделать фотографии, меняющиеся фотографии? Типо как коллаж времени. Или мониторы… Или, может, может, экран от проектора на дальней стене и полотно меняющихся кадров, как на рекламных билбордах? О, и каждое изображение — это чей-то рассказ, чья-то история! Один из нас будет сидеть внутри и слушать. Или записывать. Или… — …А снаружи можно повесить старый телевизор, — уже добавляет Ёшики, воодушевляясь, — и показывать оттуда фрагменты из школьной хроники. Или хронику города. Видеопроекцию. Чтобы у людей снаружи была другая перспектива. Хикару захлопывает рот, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Чувак, мы гении. Ёшики чуть смеётся, склонив голову набок, но тут же замирает. Ручка вздрагивает в его пальцах и катится по столу. Он смотрит в схематичную кашу из линий, стрелок и образов, а потом опускает голову. — Мы не успеем, — тихо говорит он. — Слишком сложно. Слишком мало времени. Мы ни разу не делали ничего подобного. Мы не умеем… Хикару смотрит, как плечи Ёшики опускаются. Он разворачивается к нему корпусом. Молча берёт обе его ладони в свои — тёплые, дрожащие от волнения. Сжимает. Смотрит прямо в глаза. — Мы всё умеем, — говорит он, ласково улыбнувшись. — Мы вместе, и, хей, мы же одна команда. А значит, у нас получится. Ёшики не отвечает сразу. Он смотрит в эти глаза, полные веры. Такой простой, упрямой и яркой. И вдруг действительно ощущает, как она переливается через их пальцы, прокатывается по телу, зажигает что-то внутри. Он кивает. — Хорошо. Давай… давай сделаем это. Вместе.

***

Они сидят над проектом целый день, потеряв чувство времени и голода. Только когда госпожа Индо заносит им тарелки с оякодоном, минуя разбросанные вещи на полу, до них доходит, что уже наступил поздний вечер. Ёшики с хрустом разгибается, принимая подношения и извиняясь, что они даже не вышли на ужин. Индо-сан поправляет кухонное полотенце на плече и отмахивается, искренне радуясь, что её дети наконец заняты делом. Едят они так и не оторвавшись от работы. Вскоре в комнате зажигается лампа, прогоняя ночную мглу и освещая столик, заваленный блокнотами, линейками, пустыми тарелками и ручками. Вентилятор тихо гудит, чуть колыша листочки и распечатки. Хикару сидит на полу, поджав одну ногу под себя, в руке крутится цанговый карандаш. Он работает с непривычной сосредоточенностью, согнувшись над миллиметровкой и вычерчивая основные линии конструкции: прямоугольная коробка, достаточно большая, чтобы в неё мог зайти человек. На одной из стен — маленькое отверстие для линзы. Противоположная стенка обозначена как проекционная поверхность, вертикальная, гладкая. Хикару тщательно рассчитывает пропорции: высоту стен, расстояние от окна до экрана, где должно появиться перевёрнутый мир. Отмечает, где пройдёт человек, как он встанет, куда упадёт тень. Всё сходится, и он возвращается к самой наболевшей части — приводному механизму с двумя валами, через которые должна будет медленно прокручиваться плёнка, тени от которой наслоятся на изображение. Он уже дважды стирал проекционную окружность, пытаясь подогнать её под их аналоговую задумку. То слишком низко, то угол падения слишком крутой, то изображение уходит с экрана. Он рисует обводку линейкой, запястье чуть дрожит, и он прикусывает губу, сдувая упавшие на глаза волосы. — Слушай, — говорит он, не поднимая глаз. — Если сделать окно со сдвигом на пять градусов вверх, тогда изображение ляжет выше на внутреннюю поверхность, оказавшись прямо на линии взгляда. Будет ощущение, будто оно нависает. Немного пугающе, но красиво. — Погоди, — отзывается Ёшики откуда-то из-за экрана ноутбука. Он сидит с другой стороны комнаты, подпирая лопатками стену и внося в таблицу записанные Хикару параметры камеры: расчётную ширину изображения при разных расстояниях, поле для погрешности, параметры плёнки, плотность, коэффициент рассеивания. — Тогда надо пересчитать размер проекции. Она может выйти за границы стены. И ещё угол падения света от линзы к плёнке — если сместить его на плюс пять градусов вверх, то… — он замолкает, нахмурившись и подтащив к себе тетрадь с расчётами. Его пальцы отмечают траекторию лучей, расчёты фокусного расстояния и коэффициенты искажений, пока голова медленно закипает. Так сильно он её даже на итоговых срезах по физике не напрягал. — Эм… — Ёшики колеблется, неуверенно просматривая исписанную страницу. — Слушай, можешь посмотреть, пожалуйста? Я точно что-то напутал. Мне с этими углами и фокусами тяжело. Ощущение, словно я где-то пропускаю шаг, и потом всё плывёт. Хикару протягивает руку, Ёшики толкает к нему тетрадь через столик. Тот молча подтягивает её к себе, зевает в ладошку, пробегая глазами по строчкам с формулами и расчётами. На секунду его брови поднимаются, и он блестящей гелевой ручкой зачёркивает примерно половину, переписывая заново. — Ты вместо расстояния до стены вставил ширину камеры. Погрешность всего в 10 сантиметров, но из-за неё изображение стало вытянутым. Щас пересчитаю. — Ай, чёрт… Извини. — Ёшики устало трёт висок, долго моргая. — Сам бы я не скоро заметил. Спасибо. — Не за что. Зато таблицу ты круто оформил. — Хикару усмехается, прикусив колпачок ручки. — У тебя, как всегда, красиво вышло. Ёшики вяло отмахивается и подтягивает тетрадь обратно к себе, ломая глаза об блестящие чернила. Комната снова погружается в тишину, только шелест бумаги и тихий стук кнопок разбавляют её. Свет от лампы оставляет на лице Хикару теплое, вибрирующее пятно. Ёшики позволяет себе немного отвлечься на этот уютный вид, прежде чем снова вернуться к бледному экрану перед собой. Глаза уже слипаются. Никто не отслеживает, сколько прошло времени. Ночь за окном густеет, в основном доме уже давно стоит тишина. Хикару потягивается, ойкает и морщится из-за затекшей шеи. Он поворачивает голову — Ёшики всё ещё сидит, прижавшись спиной к стене, холодный свет от ноутбука обтачивает его черты. — Эй, — тихо зовёт Хикару. — Ты там на каком этапе? Много ещё осталось? Ёшики не отвечает. Тёмная макушка его завалилась набок к плечу, и Хикару подползает ближе, опустив крышку ноута. Ёшики тихо посапывает, уснув прямо так. Чёлка длинными прядями закрывает его глаза, отбрасывая на лицо острые тени. Хикару некоторое время просто смотрит, не двигаясь. Шумно выдыхает, усмирив внутренний огонь, снимает с чужих коленок ноутбук и убирает его в сторону, потянувшись за пледом. От его тихой возни Ёшики вяло моргает, на минутку потерявшись. Он трёт покрасневшие глаза и что-то сонно мычит себе под нос. Хикару умиляется и устало растягивает улыбку, проверяя время на часах — начало третьего. — Ёши, — Хикару поднимается с пола, понизив голос до шёпота. — Я пойду, немного проветрю голову. Тебе принести что-нибудь из комбини? — Мгм… — Ёшики слепо щурится и наугад цепляет его пальцами за край футболки. — Погоди. Я с тобой пойду. — Хрипло бормочет он, оторвавшись от стены. — Не хочу оставаться один. Хикару кивает, чуть улыбнувшись. Тянет его с пола за руку, и вот они уже оба — в мятой одежде, слипшимися от жары волосами — выходят в тёплую ночь. Над головой тянется огромное-огромное небо. На улице тихо, только стрекот насекомых приглушает их шаркающие по асфальту шаги. Как бы они ни горели свежей идеей — за последние сутки оба достигли своего лимита, и думать больше не получается. Окна комбини горят для них спасительным маяком. Они заходят внутрь, щурясь от яркого света люминесцентных ламп. Дверь тихо дребезжит, закрывшись за спинами, Хикару сразу берёт курс к полке с газировкой, собираясь немедленно пополнить уровень сахара в организме. Ёшики мнётся рядом с ним, тупит спросонья, склонившись над холодильником с банками холодного кофе. Накручивает прядь у виска на палец и заправляет её за ухо, потянувшись в итоге к пакету с клубничным молоком. Хикару берёт ещё баночку лимонных леденцов. На середине пути до дома они сворачивают в переулок, немного бредут так, не нарушая тишины. За пять минут добираются до окраины Кубитачи и поднимаются на небольшой холм. Хикару с довольным вздохом плюхается в мягкую траву, покрутившись в стороны и чутка примяв её под собой. Ёшики тихонечко садится рядом, поджав к себе колени и натянув сверху футболку. Банка газировки открывается с тихим шипением. Хикару смотрит вверх, закинув руку за голову, разгрызает сразу два леденца, вглядываясь в звёздное драже. Ёшики потягивает молоко из трубочки, ни о чём не думая. В голове приятно пусто. Их руки путаются в траве, мягко соприкасаясь друг с другом кончиками пальцев. — Как думаешь, Ёши, инопланетяне существуют? — вдруг спрашивает Хикару, смотря вверх. — Конечно, — спокойно и без издевки отвечает тот, медленно, по миллиметру, накрывая его ладонь. — Только они нас не видят. Хикару моргает. — Почему? — А разве ты не знаешь? Ты же физик. — Я не так хорошо шарю в теме всех этих чёрных дыр и адронных коллайдеров с тёмной материей. Я физик-инженер — у меня болты должны закручиваться, а не пространство-время искривляться. Ёшики мягко улыбается. — Понял-понял. Смотри. Они нас не видят, потому что свет от земли доходит до них слишком долго. Если они где-то очень-очень далеко, за пределами наших радаров, то, глядя в телескоп, скорее всего, им будут видны даже не люди. А ещё динозавры. — Точно! — хмыкает Хикару, хлебнув газировки. — Скорость света ведь ограничена… Как я не подумал раньше. — Ага. Свет — он же не мгновенный. Он летит с определённой скоростью. Если ты смотришь на звезду в небе — возможно, её уже нет. Она умерла тысячи лет назад. Но её свет только-только добрался до тебя. Даже свет от солнца долетает до нас лишь за 8 минут. — Жуть. — Это как смотреть в прошлое. — продолжает Ёшики. — Всё, что мы видим в космосе — это давно случившееся. Может, инопланетяне и есть, но если они смотрят на нас… то пока видят мир без людей. Может, даже только океан. Или вообще пустую планету. Хикару резко моргнул. — Погоди… Если солнце вдруг исчезнет… — Мы узнаем об этом только через восемь минут, — закончил Ёшики. Наступила тишина. Пальцы наконец переплелись друг с другом. Хикару чуть сжал его ладонь в своей, машинально погладив. Ёшики довольно улыбнулся в темноту. — Это же как смотреть телек с огромной задержкой... И чем дальше — тем она больше. — пробормотал Хикару. — Как будто все окна во вселенной смотрят назад. Ёшики прилёг рядом, не размыкая ладоней и опустив голову в траву. — По сути — да. Мы всё время догоняем свет. А он ещё и умудряется регулярно обгонять нас, одновременно находясь за спиной, и в то же время уходя всё дальше и дальше, к краю вселенной. Хикару помолчал, разгрызая ещё один леденец. Потом тихо спросил: — И что будет потом? — В смысле? — Ну, если свет уходит… Что будет после того, как он достигнет края? Ёшики вздохнул. — Есть такая штука — энтропия. — Опять умные слова. — Прости. Это когда… всё становится более беспорядочным. Медленно, но неизбежно. Вселенная распадается. Энергия рассеивается. Всё становится одинаковым и холодным. Наступает тепловая смерть. Хикару повернул голову, уставившись на Ёшики большими глазами. — У тебя в голове космос. Серьёзно. Ёшики улыбается, смотря в небо над собой. Трава ласково щекочет щёки и шею, ладонь Хикару в его руке мягкая и тёплая, а луна, выглядывающая из-за гор, прекрасна как никогда раньше. Вдруг Ёшики начинает тихо хихикать. Хикару вскидывает брови и поворачивается на бок, ткнув его в плечо. — Ты че? — Да так, — Ёшики отмахивается, хохотнув в кулачок. — Просто только сейчас понял, насколько было забавным то, что первая ассоциация, которая у тебя появилась — это старый телек с задержкой. — Ой… ну, я это… — Хикару неловко хохотнул, почесав затылок. Его щёки медленно порозовели. — Я просто подумал, что, ну… Ёшики прекратил смеяться, скосив в его сторону глаза. Затем тоже медленно повернулся, ловя вторую его ладонь в свою и сжал обе. — Расскажи мне, — теперь он почти шепчет. — После рождения вселенной, — неуверенно проговорил Хикару, словно доверяя самый большой секрет, — то бишь после Большого взрыва, помимо света выделилось ещё и тепло. И оно, постепенно охлаждаясь, из горячих рентгеновских лучей превратилось в микроволны. А те в свою очередь стали радиоволнами. И они теперь постоянно плавают по вселенной, во всех её уголках. — Хикару прервался, облизнув пересохшие губы и заглядывая Ёшики в глаза. Его голос завибрировал от эмоций. — И после того, как мы создали антенны, эти волны теперь отображаются на телевизорах в виде белого шума. И… я подумал, что это не просто белый шум… Это на самом деле есть свет рождения вселенной. Ёшики замер, вглядываясь в лицо напротив. По его затылку неожиданно стекает горячий луч, и он вдруг чувствует сейчас, здесь, на этом склоне Кубитачи префектуры Ямагато, в четвёртом часу утра с субботы на воскресенье четырнадцатого июня две тысячи двадцатого года, с искрами на кончиках пальцев и мягкой травой на щиколотках, что он, Цудзинака Ёшики, полно и во всей силе ощутил, как его симпатия, его влечение и неловкая влюблённость одним толчком распустили лепестки, окончательно и бесповоротно превратившись в настоящую любовь. Без предупреждения, без времени на подготовку, резко и залпом. В груди у него что-то утробно зарокотало, поднимаясь изнутри. Сердце начало стремительно расширяться, заполняя собой всю грудную клетку, живот, горло, голову, не оставляя ничего. Ёшики показалось, что ещё немного — и он просто не выдержит. Просто умрёт прямо здесь и сейчас, неспособный враз вынести столько чувств и нежности, которых бы с головой хватило, чтобы затопить полностью весь склон, на котором начали стремительно цвести и распускаться одуванчики. — Хикару. — Ммм? — Можно, я тебя обниму? Хикару вскидывает брови, неловко отведя взгляд. Он и не думал, что его скомканная речь неожиданно так растрогает Ёшики. — Зачем спрашиваешь? Конечно можно. Тёплые руки резко сомкнулись вокруг него, и Хикару чуть вздрогнул от такого напора, падая на лопатки. Трава зашелестела под ними, горизонт покачнулся. Ёшики тесно прижался к нему всем телом, навалившись сверху и ткнувшись горячим лицом в сгиб шеи. Даже сквозь одежду Хикару почувствовал, как у того стало жарко в груди. Его собственные руки повисли в воздухе. — Спасибо, — выдохнул Ёшики, ткнувшись носом в яремную ямку. — Спасибо, что рассказал. Хикару шумно выдохнул и опустил ладони на спину Ёшики, тоже крепко обнимая. Задрав голову, он посмотрел в бескрайнее небо. Над горами медленно занимался рассвет. Сердце его взволнованно дрожало.