summer time

I do not Understand What it is I've done wrong Full of holes Check for pulse Blink your eyes One for yes Two for no I have no idea what I am talking about I am trapped in this body and can't get out

Любовь что-то делает с ним, внося неисправимые изменения. Тело стало легче, поступь как перышко и волосы как по-волшебству, ложатся послушно, блестят как у моделей в рекламах шампуней. Весь он теперь сияет похлеще Калленов из Сумерек, смахивает невидимые блестки глиттера с предплечий и покрепче перехватывает тележку, толкая её вглубь строительного гипермаркета Cainz Home и втыкая в длиннющий список покупок. Хикару топает впереди, заглядывает в разделы и на поворотах тащит Ёшики за собой через тележку. — Нам нужно найти трубы для каркаса. Пластик или алюминий? — кидает через плечо Хикару, шагая уверенно, будто каждый день закупается на стройку. Ёшики не отвечает сразу. Он скроллит заметки в телефоне, сверяется со списком, на всякий случай проверяет в галерее фотку со схемой и всеми расчетами. Тележка мягко тормозит, Ёшики поднимает глаза, оказавшись в огромном отделе с высоченными стеллажами. От таких масштабов в сочетании с узким проходом ему делается немного не по себе, и он прячется под шторкой челки, залипнув в мобиле. — Пластик, — наконец бурчит Ёшики. — Мы же не собираемся в Антарктиду. — Алюминий прочнее, — уже у полок Хикару поворачивается и хватает ближайшую трубу. — И выглядит круче. Типа... техно-футуризм. — Мы делаем простую камеру, не лазерную пушку, — Ёшики прищуривается. — Диаметр ты хоть смотрел? — А что с диаметром? — Хикару вытаскивает двухметровую махину и подносит к лицу, заглядывая в отверстие как в глазок. Второй конец трубы пролетает в сантиметре от носа Ёшики. — Примерно же такой? — «Примерно» не работает. А если не влезет в крепление, ты будешь сверлить дырки в потолке? — Буду, — радостно говорит Хикару, отсчитывая двенадцать таких трубок и впихивая их в тележку. — И вообще, я весь каркас сам сделаю! Это ж как палатку собрать, проще некуда. Ёшики поднимает глаза к потолку гипермаркета и закатывает их в бесконечность. — Ты ни разу не собирал палатку, — шепчет он с лёгким осуждением. — Это всё слухи и клевета, — отвечает Хикару. Теперь уже он катит тележку, горя энтузиазмом. Они бродят по магазину почти час. У тележки изогнулись колёсики от перегруза: черный брезент, рулон кальки, набор уголков и крепежей, пачка стяжных ремешков, скотч и изоляционная лента пяти цветов (потому что Хикару настаивал, что цвета — это важно и имеет большое значение), и три (!) вида клея, потому что «вдруг один не схватит, и второй тоже не подойдет». — Мы правда берём три клея? — спрашивает Ёшики, отмечая в чек-листе последние пункты. — Тут ещё написано «резинка, чтобы закрыть глазок». Какая резинка? — А, ну типа повязка на глаз, понял? Чтоб видеть, как тьма льется в объектив, — отвечает Хикару с таким выражением лица, будто только что прочитал хайку. — Я вообще не понял. — Оно и к лучшему, — загадочно говорит Хикару и пихает в тележку кусок резинового уплотнителя, найденного в сантехническом отделе. — А это что? — с подозрением щурится Ёшики, поддевая из корзины увесистый набор отверток. — Зачем они? У тебя разве дома их не навалом? Хикару округляет глаза, походя на ребенка, который под шумок пытается закинуть глазированные сырки к родительским покупкам. Он даже не пытается сделать вид или придумать какую-нибудь отговорку, сразу же переходя к уговорам. — Ну Ёшики. — Нет. — Ну Ёшикиии. — Сказал же — нет. — Ну почему? Ну Ёшики, ну пожалуйста. Хикару чуть встряхивает его за плечи, будто пытается физически вытрясти разрешение, но встречается лишь с суровым взглядом и поджатыми губами. Тогда он решает действовать нечестно и прямо при всех, посреди магазина стекает по Ёшики на пол, обхватив его где-то под коленками и продолжая завывать уже оттуда свое слезливое «Ну Ёши, ну пжалста, нунуну, ну пж, пжпжпжпжпж, ну я правд буду ими пользоваться, молюпрошу!» Ёшики тяжело вздыхает, зажав пальцами переносицу, лишь задаваясь вопросом, зачем он начал, если с самого начала знал, что не сможет отказать Хикару, закинь он туда хоть набор для рыбалки с мангалом. Тот уже заходится на полу у его ног таким воем, что становится как-то совсем не по себе. В итоге Ёшики роняет из себя согласие, даже толком не начав внутреннюю борьбу.

***

На кассе он долго смотрит на табло с цифрами, итоговая сумма на котором с каждым пиком сканера все больше начинает смахивать на предвестника финансового апокалипсиса. Баланс на его банковском счете тоскливо вздыхает. — Прощай, Canon AE-1, — шепчет он и прикладывает карту. — Чего? — переспрашивает Хикару, но без особой заинтересованности. Он в этот момент крутит в руках упаковку со скобами для строительного степлера и явно уже строит в голове схему какой-то сумасшедшей системы. — Ничего, — вздыхает Ёшики. — Камера. Которая у меня могла бы быть. Если бы не… — Если бы не колонки, которые я вчера купил нам, — с гордостью подхватывает Хикару. — Суперские! С Bluetooth! Можно будет саундтрек пускать прямо во время работы. Эффект присутствия, понял? Ёшики смотрит на него молча. — ...и аккумулятор с электроприводом, — добавляет Хикару чуть тише. — Для поворотного механизма. — То есть ты всё потратил, и теперь мой выход, да? — Твоя звезда, Ёши, — говорит Хикару и кивает, будто передаёт эстафету. — Shine bright like a diamond! — Убью, — фыркает Ёшики, но губы все равно вздрагивают в улыбке. У него не получается долго держать грозный вид, типа как будто он правда негодует или сердится. Это чисто технически невозможно, особенно когда Хикару светится как фонарик и искренне верит, что всё, что они делают, — имеет смысл. Они выталкивают нагруженную тележку на стоянку. Хикару радостно жестикулирует, объясняя, как он всё будет собирать «буквально за вечер», а Ёшики, слушая вполуха, думает, что, наверное, оно того стоит. И никаких камер ему не жалко. Даже если Хикару соберёт каркас вверх ногами и проект их погорит. На парковке к ногам падают горы пакетов, труб и рулонов. Солнце шпарит как не в себя, асфальт медленно плавит резину подошвы, тележка грустно катится в сторону и застревает в клумбе. — Ну и как мы это всё потащим? — риторически спрашивает Ёшики, глядя на груду покупок с тем же выражением лица, с каким смотрел бы на рухнувший мост. — На себе, — отвечает Хикару с бодростью и аж искрится, расплескивая в стороны заряды энергии. От его улыбки бликует солнечный зайчик и подпаливает зачахший кустик на клумбе. — Мы ж сильные. Молодые. Гибкие. Справимся. — Мы в другом городе, Хикару. Мы приехали на чёртовой электричке. На ней же мы должны уехать. А это, — он указывает на покупки, — не рюкзак, не сумка, не ручная кладь. Это инсталляция. Это тридцать килограммов страданий. — У меня идея! — говорит Хикару, и это уже звучит как угроза. — Нет, такси не вариант, — мгновенно парирует Ёшики. — У меня осталось восемьсот йен, а у тебя всё ушло на «звуковую революцию». — Ну… — Хикару пожимает плечами. — Тогда ты предложи. Ёшики медленно поднимает лицо к небу. Голубое, безоблачное, с тонкой белой полоской от самолета. Он издаёт долгий, мучительный выдох — как будто выпускает из себя дух всех принятых неверных решений. — Надо было всё-таки... — бормочет он. — Надо было просто написать отцу. Сказать: «Здравствуй, я тут… собираюсь в соседний город с Хикару, строить огромную камеру-обскуру из труб и брезента для школьного проекта, не мог бы ты, пожалуйста, приехать на машине и отвезти нас домой». Подумаешь, позор на всю оставшуюся жизнь. — Слишком драматизируешь, — говорит Хикару и садится на корточки, шурша по пакетам. — Как будто настанет конец света, если ты хоть раз попросишь о помощи. — Так и есть. Они колдуют над вещами минут двадцать. Мелкие детали удаётся запихнуть в рюкзаки. Банки с клеем Хикару упрямо трамбует в пакет с надписью «SALE». Трубы они связывают свежекупленными стяжками, модулируя хендмейдовские ручки из скотча, через свёрток брезента Хикару пропускает веревку и надевает его, как мешок, на плечо. — Всё. Теперь мы как мобильная съёмочная группа, — радостно объявляет Хикару. — Только без машины.

***

На платформе электрички они выглядят как двое студентов, решивших построить антенну для связи с космосом. Или атомный реактор в гараже. Люди настороженно поглядывают в их сторону. По пути они умудрились снести табличку с расписанием поездов, долго пытались протиснуться сквозь турникеты и на пару извинялись перед дедулей, которого чуть не сшибли на пол, складывая ладони в намасте и со скрипом сгибаясь под девяносто градусов. Когда поезд наконец приезжает, они кое-как затаскивают всё в вагон, чуть не потеряв по дороге пакет с клеем и не прищемив себе носы захлопнувшимися дверьми. С облегчением падают на сиденья, а вокруг них — трубы, брезент, пакеты, рюкзаки, шуршащие кулёчки. Всё это безобразие занимает три кресла и половину прохода. — Если к нам сейчас подойдут и попросят на выход… — начинает Ёшики. — Мы скажем, что снимаем кино, — перебивает Хикару. — Про выживание в экстремальных условиях. Научно-документальный артхаус. Ёшики скептически смотрит на него пару секунд и пропускает смешок. Хикару подхватывает. На них накатывает постепенно: сначала хихиканье, потом всхлипы, и в конце уже оба сгибаются пополам, хохоча до слёз. Оттого, как нелепо они выглядят. Оттого, как это абсурдно. От жары, усталости и того, что им настолько плохо, что становится весело. — Нас точно выгонят, — шепчет Ёшики, смахивая влагу с глаз. — Ну, зато будет история, — отвечает Хикару, облокотившись на трубу. — Великий путь художников начинается с того, как ты везёшь брезент в электричке, а твой соавтор теряет веру в человечество. — И в здравый смысл, — добавляет Ёшики, вытирая пот со лба. — Но да, возможно, в этом что-то есть. Поезд плавно покачивается, увозя их домой. Хикару растекается на сидении, положив голову на плечо Ёшики. Тот прикрывает глаза, медленно выдыхая, и позволяет себе прижаться виском к светлой макушке. На губах его расцветает теплая улыбка. Ради таких моментов он бы согласился продать все свои камеры.

***

Комната наполнена сухим гулом кондиционера — ровным, почти гипнотическим. Темные шторы плотно задернуты, за окном всё ещё светит июньское солнце, но внутри — полумрак и прохлада. Отдает атмосферой мрачного логова. Ёшики сидит за столом, низко сгорбившись, локти на столешнице, пальцы нервно бегают по трекпаду. На экране — его оцифрованный архив. Тысячи фотографий. Храм на фоне тумана. Пустая школьная лестница. Мокрый асфальт с отражением вывески. Отдельная папочка с котами. Он перелистывает кадры, останавливается, прищуривается, потом снова щёлкает. Всё размыто. Не объективно — внутри. Его мысли плывут, как будто он смотрит сквозь воду. Вместо структуры и анализа — одна сплошная каша. И в центре этой мешанины — Хикару. Это очень тяжело и неудобно, потому что ему по-хорошему стоит разобраться с этим вопросом как можно скорее, а потом еще сесть за домашку. Ёшики заново возвращается к началу списка, медленно пролистывает фотографии, отбирая на флешку те, что они позже перенесут на прозрачную пленку. В груди настойчиво дергает, просится немедленно всё бросить и сдвинуться на полтора метра вправо к Хикару. Тот валяется на кровати Ёшики, подмяв под себя плюшевого кота, болтает ногами в воздухе. Капсулы его беспроводных наушников выглядывают из ушей, телефон светит в лицо. Хикару слушает архивные аудиозаписи, которые они надыбали на сайте администрации — какая-то старая хроника, официальный голос, городская жизнь из прошлого. Какое-то время — только гул кондиционера и тихие щелчки клавиш. — Эй, — окликает Хикару, вытаскивая один наушник. — Ёшики. Иди сюда, послушай это. Ёшики отрывает взгляд от экрана, чуть медлит — будто борется с собой, — но всё же встает. Медленно подходит к кровати и садится рядом, на краешек. Хикару тут же прижимается к нему боком, горячим, живым, мягким. Ёшики инстинктивно подсаживается ближе. Хикару протягивает ему один наушник. Ёшики вставляет его, нахмурившись, и слушает. Старческий голос монотонно вещает что-то про водоснабжение в послевоенные годы. Трещит фонограмма, шипит плёнка. Потом вступает какой-то гнусавый диктор с пафосной интонацией, читая описание открытия городской библиотеки. Ёшики морщится. — Что это за дрисня? — спрашивает он, отодвигая наушник. — Вот именно, — отвечает Хикару, подперев подбородок ладонью. — Я думал, будет что-то ламповое, знаешь, типа бабуля рассказывает, как её первый раз поцеловали у местного вокзала в 60-м. А тут... просто кринж. И голос как у недовольного ксерокса. Это не подходит. Это, блин, антиромантика. — До слез, — Ёшики кивает, глядя в одну точку. Хикару всё ещё прижимается к его пояснице, дергает за торчащую из его шорт ниточку, играясь как кот с шнурком. Внутренности Ёшики сжимаются в тёплый, горьковатый узел. Так хочется лечь рядом, развернуться к нему, уткнуться лбом в ключицу. Просто быть ближе. Просто быть. Любовь что-то сделала с Ёшики, потому что теперь он испытывает не просто симпатию или влечение. Это что-то более сложное, плохо поддающееся логике и пониманию. Как будто каждую клетку в его организме перепрограммировали, поставив приоритетную задачу — тянуться к Хикару. По ощущениям это похоже на сильный голод, на головокружение после бессонной недели, на жажду в пустынных песках, на свободное падение в открытом космосе. Его желание быть рядом меняет свою структуру, превратившись в физическую потребность. Какая-то часть сознания Ёшики (видимо, та, что отвечает за чувства), окончательно предает его вместе с телом, оставляя холодную, рациональную сторону судорожно отбиваться и вывозить все в соло. Это тоже очень тяжело. Его правое полушарие уже просчитывает варианты, под каким предлогом Ёшики мог бы вот прямо сейчас лечь рядом и исполнить задуманное. Левое в ужасе жмет на тормоза и бьет кулаком по красной кнопке АЗ-5. Потому что, в теории… только в теории он даже не уверен, хватит ли ему выдержки не натворить следом глупостей, как он чуть не устроил недавно на татами, на мгновение дав эмоциям сорвать себе башню. На одной силе воли Ёшики не позволяет себе сдвинуться с места. — Нам нужно что-то живое, — говорит Хикару, поднимаясь на локтях и изворачивась, положив подбородок на его плечо. — Что-то настоящее. Хроника без души — это просто фон. А нам нужен пульс. Эмоция. История. Любовь в конце концов. Ёшики молчит. Слушает. — О! Я придумал, — говорит Хикару, хитро заглянув ему под челку. — Мы сами создадим её! Что скажешь? Ёшики отвлекается от своей внутренней гражданской войны, где Капитан Логика уже во всю схлестнулся в рукопашную, рявкая “Language!” в разбитое лицо Полковника Эмоции, матерящегося на когнитивном диссонансе. Он чуть двигает корпусом и поворачивает голову. Нос Хикару тыкается ему в уголок челюсти. Тот широко улыбается и подается назад, освободив Ёшики пространство для вдоха. — …Что ты имеешь в виду? — Запишем свою хронику, — пожимает плечами Хикару, подтянув к себе плюшевого кота и тесно сжав в лапах. — Пойдем по соседям, по знакомым, бабушкам и дедушкам — попросим рассказать какую-нибудь историю. Про детство, про город, про какие-то странные случаи. Запишем на диктофон. Это будет лучше, чем этот архивный бред. Глаза Ёшики загораются. А вот это и правда уже звучит как очень хорошая идея. Если получится, то у них выйдет не какая-то школьная нудятина, а личная история с уникальным видением. За такое даже не стыдно будет высунуться на фестиваль и в глаза Харе посмотреть. — Это... на самом деле, очень классная идея. Поднявшийся энтузиазм немного отвлекает его. Он уже прикидывает, как они будут сводить записи, проверять на колонках, может, у него даже получится подобрать нужные кадры, чтобы визуал совпадал с рассказом. Тогда это выйдет вдвойне, нет, втройне круто. Лицо его светлеет, и Ёшики поворачивается к Хикару с улыбкой, хочет спросить, когда они начнут, чтобы он мог соотнести все с их графиком в календарике, где мелко расписан каждый день до фестиваля. Но потом выражение лица резко меняется. Его плечи сжимаются, голова втягивается в шею. Ёшики уже представил: звонки в квартиры, разговоры с чужими людьми, неловкие паузы, вопросы, взгляды. У него пересыхает во рту. — Ты уже жалеешь, что согласился, — говорит Хикару, склонив голову набок. — Я вижу. Ёшики открывает рот, чтобы возразить, но потом только вздыхает и опускает взгляд. Ему требуется два глубоких вдоха, чтобы мотнуть головой и выдавить из-под челки: — Нет. Все ок. — Да ладно, — Хикару улыбается так, что свет пробивается через плотные шторы и узкой полосой падает на кровать. — Забей. Я сам всё порешаю. Правда. Ты на себя и так много всего набрал. Оставь хотя бы это мне. Ёшики поднимает на него глаза — с облегчением, благодарностью и легкой виной. — Спасибо. — А ты просто продолжай сидеть за своим фотохламом и делай магию, — говорит Хикару и откидывается назад. Ёшики криво усмехается, ласково взлохматив ему волосы и вернувшись за стол, снова открывая архив. Впервые за вечер картинка начинает складываться.

***

Только ночью Ёшики с хлопком закрывает крышку ноутбука, растирая ноющие виски. Он уже закончил с домашкой и решил еще немного посидеть над проектом, чтобы отвлечься. Хикару давно ушел к себе, отсалютовав на прощание и рассыпав искры по комнате. Некоторые из них плавно догорают на примятой постели, где он возился весь вечер. Ёшики щелкает настольную лампу и вяло скользит в темноте, ничком падая на пригретое светом место. Атрофированный мозг пытается убедить его в том, что подушка должна все еще немножко пахнуть сладким шампунем от волос Хикару. Однако нос Ёшики слышит только горькие нотки своего кондиционера и пены для бритья. Он плотно закрывает глаза. Оказывается, что любовь от влюбленности отличается тем, что она не только в сто крат приятней и ярче. Ёшики открывает для себя, что она становится бременем. Хикару ушел домой, и комната как будто выцвела до черно-белых тонов. В грудине тоскливо поднывает, и ничто не может помочь ему отвлечься. Ни домашка, ни забавные видосики с котами или научпоп подкасты, ни монотонный скроллинг ленты соцсетей и массмаркетов перед сном, никакая музыка, выкрученная на максимум. Н и ч е г о. Сознание его заперто на подводной лодке, из которой нет выхода, а на ней – он и образ Хикару, от которого невозможно скрыться. Ни убежать, ни спрятаться. И как бы он ни рвался прочь — тот всегда неумолимо будет его настигать. Тогда, — думает Ёшики — может, тогда не нужно бежать. Может, все, что ему нужно, это сделать наоборот? Хотя бы попробовать. — Хикару… Он тихо зовет его по имени, комкая плед в ладонях. Тоскливо ноющий узел в его животе немного развязывается и становится чуточку теплее. Это уже совсем не смешно. Ёшики уже ничего не понимает и постепенно перестает узнавать самого себя. Никто никогда не предупреждал его о том, что будет вот так. Настолько сладко и больно одновременно. Что его будет так трясти и мотать, размазывая по стенам и полу, и никакой пубертат, никакие подростковые истерики на фоне гормонов и боли в растущих костях даже близко не сравнятся с тем, как его крутит и выворачивает сейчас. И ничто не приносит облегчения. — Хикару, — тихо шепчет он в потолок, задирая край футболки и соскальзывает ладонью под резинку шорт. — Хикару… Имя вибрацией стекает у него по горлу, Ёшики глушит резкий стон в сгибе локтя, вскидывая бедра и прогибаясь в спине. Ему становится так голодно, что он готов завыть в голосину и изо всех сил начать звать Хикару, перебудив домашних. Приходится довольствоваться лишь надрывным полушепотом. Голова его ватная, как маршмеллоу, из-под ребер что-то настойчиво скребется и бодается, словно вся его сущность тянется прочь из этой комнаты, вниз по улице к дому с бамбуковыми дверьми и запахом апельсиновых корок. Ёшики представляет, как снова вваливается туда через сад посреди ночи, спотыкается в темноте об столик и врезается коленями в футон. На плечо опускается теплое прикосновение, затем еще одно — на щеку. Он тоже хочет коснуться, хочет погладить в ответ, но руки ему заламывают за спиной и тесно вжимают лицом в подушку. Она пахнет сладким шампунем и солнцем. — Хикару, — хнычет Ёшики, в реальности тоже переворачиваясь на живот, подтягивает к себе колени и тыкается лицом в скомканный плед, кусая его за уголок. Это какая-то отдельная форма пытки, и он знает, что звать бесполезно и бессмысленно, и так он словно самому себе делает хуже, потому что в животе скручивает лишь сильнее, и эрекция ни в какую не сходит, и запястье уже ноет от рваных толканий бедрами в кулачок. И нет никого, кто мог бы его сейчас остановить или утешить. — Хикару, Хикару, Хикару… Голова идет кругом, дыхание перехватывает, и он всем своим девственным мозгом, перекачанным роликами с порнхаба, пытается вообразить яркую картинку, на которой Хикару в деталях заворачивает его и вдалбливает в футон. Покрасневшие коленки дрожат и разъезжаются в стороны, теплые руки гладят его тело везде, может быть, даже щипают и царапают, или чутка придушивают. Хикару пыхтит над ним, наверное кусает между лопаток или еще шлепает наотмашь, оставляя красные пятна. Обращается с ним жестко, даже грубо, только чтобы потом перевернуть на спину и долго и нежно его ласкать спереди, гортанно урча и ладонями пытаясь загладить вину. Ёшики обхватывает его поясницу длинными ногами, подтягивая ближе к себе. Они снова влажно смыкаются внизу, снова резкие толчки и безжалостный ритм, заставляющий Ёшики прогибаться до хруста и закидывать голову назад. Пот стекает по его вискам и под коленками. Между бедер так влажно, что хлюпает. Хикару наваливается сверху, прижимается к его груди, перехватывает ладонями его лицо, смахнув челку. Движения почти останавливаются, замедлившись до плавных скольжений, и все вокруг замирает, когда он заглядывает в глаза, ласково погладив подушечкой по щеке. И тихо зовет Ёшики по имени. С беззвучным воплем Ёшики брызгает себе в ладонь, сложившись пополам. Его накрывает с такой силой, что он раскусывает губы в кровь, ребра выворачиваются наизнанку и коротит как от розетки. На землю он возвращается абсолютно выжатой и безвольной тряпкой. Мажет красным лицом по складкам пледа, пытаясь не заплакать. Не получается. Его немного потряхивает после оргазма, и весь он липкий и мокрый, но у него нет сил даже вытереться. Он плотнее притягивает колени к груди, обхватив себя руками. — Хикару… От слез ему закладывает нос и звенит в ушах. Насколько его любовь сильна, настолько же больно она ему делает, и сейчас Ёшики пожинает плоды безответных чувств и своей нерешительности, рыдая в плед и царапая плечи. Красная ниточка их с Хикару связи корабельным канатом тянет из груди его сердце с такой мощью, что вот-вот проломит грудную клетку. И он абсолютно бессилен, не может сделать ничего, кроме как продолжать надрывным шепотом звать его по имени, будто заклинившая мелодия. До августа, — обещает себе Ёшики. Он потерпит еще до августа, пока они не заполнят бланки, определив свою дальнейшую судьбу. Тогда все и решится. Он сможет. Он продержится. Осталось совсем немного. Он справится. Пусть даже сейчас он не знает, как ему дожить до утра.